ЭЛИОН

ЭЛИОН

КАТЯ ВЕЙ

Люди. Эльфы. Природа. Будущее.

Роман в трёх частях

Пролог. Краткая история конца света, рассказанная человеком, который в нём не участвовал

Прежде чем мы поднимемся на восемьдесят седьмой этаж башни «Меридиан», где будет сидеть на краю окна десятилетняя девочка, стоит сказать пару слов о мире, в который вы попали, потому что мир этот — не декорация, а полноправное действующее лицо, и, как всякое действующее лицо, он обидится, если его пропустят в титрах.

Тысячу лет назад на этой земле жило, по разным оценкам, около десяти миллиардов человек. Ели пиццу. Ссорились в очередях. Изобретали приложения для того, чтобы не разговаривать друг с другом лично, а потом жаловались, что стали одиноки. В общем, жили обычной человеческой жизнью, богатой на достижения и на глупости примерно в равной пропорции. А потом в одну ночь — не в одну эпоху, не за одно поколение, а буквально за одну ночь — почти всё изменилось. Люди не умерли. В этом, собственно, вся соль истории, которую вы прочитаете: никто никуда не делся. Просто внутри почти каждого человека что-то тихо щёлкнуло, как выключатель, и утром на планете проснулись уже не совсем люди — существа с острыми ушами, долгой памятью леса вместо короткой памяти городов и полным, абсолютным забвением того, кем они были накануне.

Меньшинство — по неизвестным причинам, о которых мы узнаем чуть позже, — этот щелчок не затронул полностью. Они остались людьми: смертными, вспыльчивыми, изобретательными, с короткой продолжительностью жизни и длинным списком претензий к мирозданию. Именно их потомки, тысячу лет спустя, будут прясть вьюн на восемьдесят седьмом этаже и чинить электрогитары в бывшем паркинге.

Прошла тысяча лет. Города заросли лесом. Лес научился светиться. И два народа — те, кто забыл, и те, кто помнил, — выстроили друг с другом хрупкое, во многом смешное и трогательное соседство, о котором эта книга, собственно, и будет.

Но обо всём по порядку. Начнём с дома.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ДОМ НА ВЫСОТЕ

Глава 1. Дом на 87-м этаже

Башня «Меридиан» когда-то была бизнес-центром класса А — так было написано на позеленевшей табличке у входа, и слово «класс» давно перестало что-либо значить, как, впрочем, и слово «бизнес». Единственным бизнесом посёлка, разросшегося внутри и вокруг башни за три поколения, была торговля мхом, вьюном, вяленой рыбой, деревянными инструментами и — куда же без неё — слухами, которые, в отличие от рыбы, никогда не портились, сколько бы дней их ни носили из дома в дом.

Посёлок звался просто — Меридиан, как и башня, хотя старики иногда называли его по старинке «Сорок Крыш», потому что когда-то, в первые годы после переселения, здесь стояло ровно сорок жилых надстроек на разных этажах. Теперь их было почти двести, и никто уже не считал.

Население Меридиана делилось — грубо, неофициально, но вполне ощутимо — на три группы. Люди, чьи предки не поддались Великому Исчезновению и сохранили короткую, но яркую человеческую жизнь. Эльфы, чьи предки этому Исчезновению поддались полностью и обрели долгую жизнь взамен памяти. И — особая, третья группа, немногочисленная, но крикливая — так называемые «Отделившиеся семьи»: люди, которые несколько поколений назад по разным причинам (обида, гордость, банальная несовместимость характеров с советом старейшин) ушли жить отдельной общиной на границу леса у реки, и теперь появлялись в Меридиане редко, обычно по большим праздникам или большим бедам. Экономика Меридиана держалась на трёх китах: мхе, который выращивали на балконах и который заменял и свет, и лекарства (растёртый в кашицу светящийся мох неплохо затягивал раны, хотя знахарка тётушка Хава уверяла, что дело не в самом мхе, а в правильных словах, которые нужно при этом произносить, и категорически отказывалась делиться словами бесплатно); вьюне, из которого пряли верёвки, ткань и — в умелых руках — даже подобие бумаги; и находках Кая, которые формально к экономике не относились, но фактически были главной валютой мастерской: за один рабочий фонарь можно было выменять недельный запас рыбы, а за настоящую, работающую батарею — да что угодно, вплоть до трёхдневного молчания соседа, чей козёл каждое утро будил половину этажа.

Мира сидела на краю разбитого окна восемьдесят седьмого этажа и болтала ногами над пропастью, которая давно перестала быть пропастью в строгом смысле слова: внизу, где раньше гудели машины, теперь шумели кроны деревьев такой высоты, что их верхушки почти доставали до её ног.

— Опять сидишь на краю, — сказала мать, не поднимая головы от прялки.

Прялку звали Марфа — не потому, что у прялок принято давать имена, а потому, что бабушка Миры, смастерившая её полвека назад, дала имя каждому серьёзному инструменту в доме, будто члену семьи, и с тех пор традиция прижилась. Топор звали Гневом. Молоток — Молчуном, потому что бил, не говоря лишнего слова. А прялке досталось имя Марфа в честь бабушкиной соседки, которая скрипела так же однообразно, но, в отличие от прялки, ещё и жаловалась на жизнь.

— Я держусь, мам, — ответила Мира, не поворачиваясь.

— Ты держишься за воздух. А у воздуха пальцев нет, он не удержит, если сорвёшься.

Мира тихо улыбнулась и отодвинулась на полшага вглубь, к полу, поросшему мхом настолько плотным, что он давно заменил все ковры Старого мира. Этаж превратился в уютный дом — с печью из обломков кирпичной стены (на одном кирпиче до сих пор угадывалось слово «АРЕНДА», и Кай называл это «самой честной шуткой судьбы за последнюю тысячу лет»), с гамаками между стальными балками, с грядкой светящихся мхов у окна, которые по вечерам отбрасывали на потолок нежный изумрудный свет.

У печи, на низкой скамье, сидел ещё один постоянный обитатель дома, о котором стоит сказать отдельно: дед Прохор, отец матери, семидесяти с лишним лет, глухой на одно ухо после того, как в молодости неудачно связался с найденным в руинах динамиком, и убеждённый, что все беды посёлка происходят от того, что «молодёжь разучилась квасить капусту правильно». Капуста у деда Прохора действительно получалась превосходная — секрет заключался, по его словам, в том, что нужно ругаться на неё во время закваски, и чем крепче ругань, тем ядрёнее выходит капуста. Мира несколько раз пыталась подслушать процесс и неизменно краснела до кончиков ушей. — Мам, а правда, что раньше здесь жило столько людей, что нельзя было сосчитать?

Стук прялки на мгновение замедлился.

— Правда, — сказала мать наконец. — Больше, чем листьев в этом океане крон.

— А куда они все делись? Почему остались только мы и эльфы?

— Спроси Лиора, — привычно ответила мать. — Он живёт здесь уже тысячу лет.

С печи донеслось насмешливое покашливание деда Прохора.

— Спроси-спроси, — проворчал он, не отрываясь от штопки старого сапога. — Лиор тебе тысячу лет будет отвечать загадками, а капусту у меня спросить забываешь. У капусты, между прочим, правды больше, чем у иного эльфа.

— Дед, при чём тут капуста, — вздохнула Мира, но улыбнулась.

— При том, что капуста не врёт. Скисла — значит скисла. А правда о Старом мире у нас в семье та же: она давно скисла, только никто не признаётся.

Мать бросила на отца предостерегающий взгляд, но тот лишь пожал плечами и вернулся к сапогу. В этом взгляде и в этом пожатии плечами была спрятана ещё одна маленькая семейная тайна, до которой Мира доберётся ещё очень нескоро.

Глава 2. Тэлан, каким его не видели с трибуны

На советах старейшин Тэлан был воплощённой грозой: серебряные волосы, прямая спина, голос, способный заставить замолчать даже самую шумную ссору из-за подвесного моста номер три. Но дома, в своём жилище на сто двенадцатом этаже — в самой высокой, самой уважаемой части башни, куда вела отдельная, украшенная резьбой лестница, — Тэлан по вечерам снимал церемониальный плащ, садился у окна и подолгу смотрел на далёкие серые зубья Старого города, торчащие среди зелени.

Его жена, тихая эльфийка по имени Сельвин, давно привыкла не задавать вопросов в такие вечера. Она знала: Тэлан не был злодеем — при всей резкости характера. Он был человеком (точнее, эльфом), который однажды, очень давно, потерял в неудачной вылазке к границе леса младшего сына, и с тех пор всякое напоминание о Старом мире, о его технике, о его подвалах и тайнах вызывало у него не гнев, а слепой, застарелый ужас, замаскированный под принципиальность.

— Опять смотришь на город, — сказала Сельвин, ставя на стол чашку травяного отвара.

— Он смотрит на меня в ответ, — глухо ответил Тэлан. — Уже тысячу лет.

Сельвин промолчала. За долгую жизнь она научилась узнавать этот взгляд — и знала, что разубеждать сейчас бесполезно.

Глава 3. Мастерская Кая и то, чем на самом деле кормится посёлок

Мастерская Кая находилась на нижних, уцелевших этажах соседнего здания — там, где когда-то располагался подземный паркинг. Здесь громоздились штабеля того, что Кай гордо именовал «наследием»: рулевые колёса без машин, гитары без струн, катушки медных проводов, потемневшие солнечные панели, подписанные его ровным почерком.

Но мастерская была не только складом старья. Она была, по сути, единственной мастерской-школой посёлка: сюда каждую вторую декаду приводили детей — и человеческих, и эльфийских, потому что в вопросах ремесла граница между народами стиралась быстрее всего. Кай учил всех подряд: как отличить медь от бронзы на ощупь, как плести из проволоки простейшие ловушки для рыбы, как разжечь огонь без спичек (спичек в посёлке не осталось вовсе — последний коробок сгорел на празднике Урожая три года назад, чему Кай до сих пор искренне огорчался, называя это «величайшей культурной утратой десятилетия»).

Среди его учеников выделялся один — долговязый эльфийский мальчишка по имени Финн, сын погибшего охотника, которого Кай негласно взял под своё крыло. Финн был неуклюж, вечно ронял инструменты, но обладал редким даром: он мог на слух определить, где в найденном механизме сломанная деталь, просто постучав по корпусу костяшкой пальца. Кай в шутку называл его «своим наследником», хотя сам был человеком, а Финн — эльфом, что в устах прочих жителей посёлка звучало бы почти скандально; впрочем, в мастерской подобные границы никого не заботили.

Сегодня, впрочем, учеников не было — только Кай, разбиравший найденную электрогитару, и куры, забредшие на запах зерна.

— Ты опять разговариваешь с железом и деревом, — раздался от входа мягкий голос.

Аэлия стояла, прислонившись к дверному проёму, скрестив руки на груди.

— Это не просто дерево, Аэлия. Это гитара. Она помнит музыку.

— Ты гладишь её точно так же, как Лиор гладит кору Старейшего Дерева перед сном.

— Ну извини, что я нежен с предметами. Может, предметы этого заслуживают больше, чем некоторые эльфы.

— Это ты сейчас о ком?

— Ни о ком. О некоторых эльфах вообще, в общем смысле, — Кай улыбнулся так невинно, что стало окончательно ясно: речь шла о Тэлане.

Аэлия была на голову выше него, с волосами цвета мокрой осенней листвы. Её семья — одна из самых уважаемых эльфийских линий посёлка, хранители трав и лесных троп — считала увлечение дочери «человеческим хламом» блажью, которую она перерастёт. Аэлии было без малого сто двадцать лет — почтенный, но по эльфийским меркам совершенно юный возраст, что-то вроде человеческих семнадцати, — и она перерастать ничего не собиралась.

— Знаешь, что странно, — сказала она, садясь на перевёрнутый бочонок из-под машинного масла. — Лиор третий день не выходит из своей рощи. На совет старейшин сегодня утром он снова не пришёл. Тэлан хмурился так, будто готов сам пойти и содрать с него кору.

— Между прочим, — Кай отложил наждачку, — на прошлой неделе совет старейшин заседал четыре часа, обсуждая, чья очередь чинить подвесной мост номер три. Четыре часа. За четыре часа я мог бы собрать три радиоприёмника.

— Радиоприёмники ловят тишину, Кай. Уже тысячу лет.

— Тишина тоже сигнал. Просто мы разучились её слушать.

Она хотела съязвить в ответ, но что-то в его тоне заставило её замолчать.

— Я была сегодня на рассвете у затопленной станции метро, — сказала она наконец. — Хотела достать те медные кабели, о которых ты просил.

— Достала?

— Достала кое-что другое.

Она полезла в сумку из плетёного вьюна и вытащила предмет размером с человеческую ладонь — абсолютно гладкий, тёмно-серый, без единой царапины.

Кай отложил инструмент.

— Что это за материал? Пластик? Металл?

— Не знаю. Но, Кай… оно светилось. Когда я подняла его из ила, в самом центре… оно пульсировало.

В мастерской стало тихо настолько, что было слышно, как в глубине паркинга падает капля воды. Даже куры застыли у входа.

— Через тысячу лет ни одно устройство не должно светиться само по себе, — медленно сказал Кай. — В нём давно должны были сгнить все батареи.

Глава 4. Тётушка Хава и наука о правильных словах

Маленькая комнатка на тридцатом этаже, где жила знахарка тётушка Хава — женщина неопределённого возраста (сама она утверждала, что ей «где-то между шестьюдесятью и вечностью»), — в это же утро тоже была не совсем спокойным местом. К Хаве сходился весь посёлок: за лечением, советами и, чего греха таить, за той самой валютой слухов, которая ценилась не хуже рабочего фонаря.

Хава знала о посёлке больше, чем любой совет старейшин, потому что люди рассказывают знахарке то, чего никогда не скажут соседям: кто с кем поссорился, кто кого тайно любит, у кого какая хворь и, самое главное, кому что снится. А снилось в последние три ночи многим — не только Лиору.

— Мне снился огонь, — жаловалась ей в это утро молодая эльфийка Ирвен, растирая в ступке сушёные ягоды. — Огромный, до самого неба. И тишина после него — такая, что уши закладывает.

— И мне снился, — вздохнула Хава, не поднимая глаз от своих трав. — И деду Прохору, представь себе, снился, хотя он уже лет двадцать говорит, что снов не видит вовсе, только капусту.

— Что это значит?

— Это значит, дитя, что земля под нами вспоминает то, что мы забыли. А земля, когда вспоминает, обычно делится этим со всеми сразу — невежливо, никого не спрашивая.

Ирвен поёжилась.

— Тэлан говорит, что это дурной знак. Что скоро случится беда.

— Тэлан тридцать лет говорит, что скоро случится беда, — фыркнула Хава. — Беда — его любимое блюдо, он его ест на завтрак, обед и ужин. А ты лучше вот что мне скажи: капусту не пробовала у деда Прохора в этом году? Говорят, небывало ядрёная вышла.

Ирвен кивнула, хотя мысли её были заняты вовсе не капустой.

Глава 5. Хранитель леса и три бессонные ночи

Роща Лиора начиналась там, где заканчивались все известные тропы посёлка. Деревья здесь стояли гуще, стволы — шириной с жилую комнату, а свет приобретал цвет топлёного золота.

Местные дети рассказывали друг другу, что в роще Лиора время течёт по-другому. Это, разумеется, была чушь: Кай специально проверял по солнечным часам собственной конструкции, и разница составила ровно ноль минут. Но легенда всё равно жила.

Лиор не покидал этого места веками. Он был первым, кого встретили предки Кая и Миры, выйдя из подземных убежищ; он же оставался последним, к кому обращались за советом.

Сегодня хранитель сидел у корней Старейшего Дерева. Лиор не выходил к людям и эльфам три дня — потому что три ночи подряд ему снился один и тот же сон: не война, не пожар, а плотная, неправильная тишина. Та самая, что предшествовала роковой ночи тысячу лет назад.

Когда за его спиной сухо хрустнула ветка папоротника, Лиор даже не обернулся.

— Лиор, — голос Аэлии прозвучал непривычно натянуто. — Нам нужно тебе кое-что показать.

— Я знаю, — прервал её Лиор, медленно поворачиваясь. — Забытое прошлое решило заговорить снова, верно?

— Откуда ты… — Потому что мне снилось это устройство три ночи подряд, дитя леса. И, кажется, не мне одному — сегодня утром Ирвен рассказывала то же самое тётушке Хаве, а старый глухой Прохор впервые за двадцать лет вспомнил, что ему вообще что-то снится. Веди меня к Каю.

Глава 6. Находка в затопленном метро

Затопленная станция метро когда-то называлась «Проспект Строителей». Вода стояла в тоннелях неподвижно уже десять столетий, превратившись в чёрные озёра, где плавали слепые рыбы — по слухам, вкусные, если знать правильный рецепт; рецепт знал только старик Гаврило из отделившихся семей, и он упорно не делился секретом.

Стены здесь были покрыты странным белым налётом, горячим на ощупь.

— Здесь, — Аэлия остановилась у массивной стальной двери. — Эта дверь была приоткрыта на ладонь.

Лиор провёл пальцами по ржавому металлу и на мгновение зажмурился.

— Здесь нет векового сна, — прошептал он. — В этой комнате время застыло.

С усилием Кай и Аэлия навалились на дверь. За ней открылось помещение, будто выпавшее из потока времени: ни пыли, ни влаги, ни ила. Стены увешаны погасшими экранами, а в центре, на металлическом столе, лежал десяток гладких предметов.

Кай сделал шаг вперёд и замер. На главной панели пульсировала тонкая алая полоска света.

Под ней, на латунной пластине, была выгравирована надпись:

— «Институт Симбиоза. Проект „Семя“. Доступ уровня Альфа».

— Лиор… Ты видел это место раньше?

— Видел, — отозвался он так тихо, что его едва было слышно. — В ту самую ночь, когда мир, который вы знаете по фотографиям, сгорел за несколько часов.

Глава 7. Устройство, которое не должно светиться

Они не решились трогать остальные артефакты. Кай зарисовал расположение тумблеров и запер дверь. Но первый предмет забрали с собой.

Вернувшись в мастерскую, они положили тёмный брусок на верстак — рядом с разобранной гитарой.

— Дай мне пару часов, — Кай уже тянулся к отвёрткам.

— Не трогай его железом, Кай, — остановил его Лиор. — Это не просто машина.

Эльф опустил ладонь над устройством, не касаясь его. Алая полоска вдруг дёрнулась, сменила цвет на изумрудный и вспыхнула вдвое ярче.

— Оно чувствует тебя! — выдохнула Аэлия.

— Оно чувствует не меня, — качнул головой Лиор, и в его глазах Кай прочёл настоящий страх. — Оно узнало мой биологический код. Код тех, кто присутствовал при Великом Исчезновении.

Кай отшатнулся:

— Ты был там, в Старом городе, когда люди исчезли?

— Я поклялся никому и никогда не рассказывать о том, что произошло в ту ночь. Я дал клятву не людям. И не эльфам.

— Кому же тогда?

— Памяти тех, кто не смог проснуться. Но, кажется, моё молчание больше ничего не защищает.

Глава 8. Разговор со старейшинами и первая ложь во спасение

Совет старейшин собирался на вершине башни, в кроне Старейшего Дерева. В этот вечер Лиор впервые за долгое время пришёл сам, неся артефакт, завёрнутый в лист морёного папоротника.

Среди собравшихся, кроме Тэлана и матери Миры, оказался в этот день и Богдан — бывший староста отделившихся семей, случайно задержавшийся в Меридиане по торговым делам. А в дальнем углу тихо сидела Ирвен, не сводя с артефакта в руках Лиора глаз — она уже видела нечто подобное во сне, и теперь узнавание читалось на её лице без всяких слов.

— Ты решил почтить нас своим присутствием, Лиор, — с лёгкой желчью проговорил Тэлан.

— Угодья у реки подождут, Тэлан, — спокойно ответил Лиор и развернул папоротник.

Изумрудно-алый свет озарил лица собравшихся.

— Мы нашли то, что должно было истлеть тысячу лет назад, — произнёс Лиор. — И настало время рассказать вам то, что я скрывал дольше, чем живут ваши отцы и деды.

— Что это за дьявольская игрушка Старого мира? — поднялся Тэлан. — Мы поклялись не тащить в наш чистый дом проклятые механизмы тех, кто отравил землю!

— В ночь Великого Исчезновения я был не просто наблюдателем, — громко проговорил Лиор. — Я видел, как рушился прежний мир. И это была не просто катастрофа. Это был осознанный выбор.

— Чей выбор? — подалась вперёд мать Миры.

— Правда куда сложнее и страшнее, — ответил Лиор. — И если мы попытаемся вскрыть этот артефакт, эта правда обрушится на наш посёлок. Вы готовы узнать, кто мы такие на самом деле?

Богдан, до этого молчавший в углу, неожиданно подал голос — хрипловатый, привыкший командовать людьми у реки:

— А отделившиеся семьи об этом узнают? Или, как обычно, последними?

Никто ему не ответил. Лиор лишь коротко склонил голову — не то в знак согласия, не то в знак того, что вопрос принят к сведению и когда-нибудь получит ответ.

Тэлан сделал шаг к центру круга:

— Тогда пусть эта штука будет уничтожена! Сбросьте её с восемьдесят седьмого этажа в пропасть!

— Потому что пепел уже прогорел, Тэлан, — тихо ответил Лиор. — И из-под него пробивается пламя.

Глава 9. Сумрак чувствует раньше всех

Волк Сумрак был особенным зверем. Когда Мира, будучи совсем маленькой, притащила в дом слепой пушистый комок, никто не верил, что он выживет. Но девочка выкормила его подслащённым соком светящихся лоз и оленьим молоком, а дед Прохор, ворча, что «в доме и так сплошной зверинец», втайне баловал волчонка обрезками вяленой рыбы.

Выросши, Сумрак достиг размеров крупного телёнка. Он стал общим любимцем и негласным защитником посёлка — дети сбегались смотреть, как он играет с котятами тётушки Хавы, ни разу не причинив им вреда, хотя одним движением челюстей мог бы решить исход любой драки в свою пользу. Но той ночью зверь изменился.

Когда Кай и Аэлия попытались подойти к нему на подвесном мостике, волк глухо зарычал, отступил и, совершив гигантский прыжок через перила, приземлился на ветвь Старейшего Дерева, а оттуда устремился вниз — к подножию башни, к мёртвому бетону и заброшенным тоннелям.

Мира проснулась рано утром от того, что её постель была холодной — волк обычно спал у её ног. Не найдя его в комнате, она оделась и побежала вниз по крученым лестницам, мимо квартиры тётушки Хавы (та уже не спала и провожала девочку встревоженным взглядом из окна), мимо мастерской Кая, где горел одинокий огонёк — сам хозяин так и не ложился в эту ночь.

Она нашла Сумрака на нулевом уровне. Волк сидел у самого края обрушенного эскалатора, лапы глубоко ушли в сырую землю, а ошейник продолжал пульсировать сбоящим изумрудным светом.

— Сумрак? Милый, ты чего здесь? Пошли домой, мама лепёшки печёт…

Волк медленно повернул к ней морду. В его янтарных глазах не было бешенства. В них стояли самые настоящие слёзы, а зрачки были расширены от дикого ужаса. Он смотрел не на неё — он смотрел сквозь землю, туда, в глубину тоннелей, будто слышал зов, от которого у него разрывалось сердце.

Глава 10. Решение идти вниз

К полудню около мастерской Кая собралась плотная толпа. Новость о находке и трёхдневном молчании Лиора разнеслась по посёлку со скоростью лесного пожара — а если точнее, то со скоростью тётушки Хавы, которая, к чести своей, ничего не выдумывала, а лишь честно пересказывала то, что видела своими глазами по пути от рощи Лиора к своей комнатке на тридцатом этаже.

Тэлан пришёл в сопровождении троих вооружённых луками эльфов.

— Выключи это, Кай! — потребовал он. — Вы будите спящих демонов!

— Это не отрава, Тэлан! — выбежала вперёд Аэлия. — Это наша история!

— Некоторые знания несут только смерть! — отрезал Тэлан.

— Или спасение, — раздался от дверей сухой, властный голос Лиора.

— Тэлан прав в одном: там, внизу, нас не ждёт лёгкая прогулка, — сказал хранитель. — Но Аэлия права в главном: тишина, в которой мы жили тысячу лет, была не миром, а лишь затянувшейся паузой. И эта пауза закончилась.

— Я пойду сам, — ответил Лиор. — С теми, кто готов узнать правду.

— Я иду с тобой, — мгновенно отозвался Кай. — И я, — сказала Аэлия.

Из-за спин взрослых протиснулась Мира, а за ней, тяжело дыша, ступил белый волк.

— Я тоже иду, — твёрдо сказала десятилетняя девочка. — Сумрак показывает дорогу. И… я хочу увидеть настоящий Старый город.

Мать хотела было схватить дочь за плечо, но Лиор посмотрел на неё с такой печалью, что та бессильно опустила руки.

Из толпы, неожиданно для многих, выступил вперёд Богдан — тот самый гость с реки.

— Раз уж вы всё равно идёте искать правду, — прогудел он, — мы, отделившиеся, тоже хотим своих людей туда отправить. С нас хватит узнавать новости последними.

Тэлан промолчал. Он лишь смотрел вслед уходящей делегации, пока последняя фигура не скрылась за поворотом лестницы, а затем повернулся и зашагал прочь — не к своему дому на сто двенадцатом этаже, а в противоположную сторону, туда, где жили Ронвель и его люди.

[Продолжение следует: в следующей части — спуск в Старый город, подземный музыкальный клуб, тайна Программы «Семя», и то, что Тэлан предпримет, пока экспедиция будет в пути]