Книга вины

Винсент

Всю жизнь мы мечтали узнать побольше о деревне за рекой. Из нашей угловой спальни открывался вид на вересковые пустоши, леса и Эшбридж за ними, где часовая башня показывала четыре разных времени на четырех синих циферблатах, а над красными крышами возвышался церковный шпиль. В дождливые дни глиняная черепица блестела, как мокрые листья, а зимой из труб поднимался дым, и мы представляли, как огонь в очагах окутывает семейства теплом и уютом. Еще совсем маленькими мы спрашивали матерей, почему нам туда нельзя, а они отвечали, что мы очень уязвимы и что у нас слабое здоровье. Если выйти за ворота, есть риск чем-нибудь заразиться от жителей деревни, а это может оказаться опасно. Таково было правило.

Но потом, весной семьдесят восьмого года, все изменилось: при условии, что мы хорошо себя чувствуем, нам разрешили сопровождать матерей, когда им нужно в банк или на почту, или когда, накопив денег, они хотят побаловать себя новым выпуском “Женского мира”, или когда собираются купить нам новую обувь, потому что растем мы как на дрожжах. Таково было новое правило, пришедшее на смену старому.

Мы не могли в это поверить. Мы спросили Утреннюю маму, кто именно разрешил нам ходить в деревню – не она ли?

Нет-нет, сказала она, у нее нет таких полномочий.

Значит, доктор Роуч?

Нет, ответила она, точно не доктор Роуч. Таково решение правительства, хотя она сомневается, что это правительство надолго останется у власти.

Значит, новое правительство может опять вернуть прежнее правило?

Вполне вероятно, сказала она.

А пришлет ли новое правительство других мальчиков в “Капитана Скотта”? Чтобы мы не были последними?

Она не знает. Она не умеет заглядывать в будущее.

Сначала мы нервничали – боялись, что подцепим что-нибудь от деревенских. Но Утренняя мама заверила нас: пока мы хорошо себя чувствуем и сохраняем правильный настрой, никакой опасности нет. И до чего удивительными были эти первые прогулки! Как странно было видеть нашу каменную стену с другой стороны и оставлять приют позади, шагая с Дневной мамой по узкой дороге! Мы вздрагивали, услышав приближение машины, но она замедляла ход, объезжая нас, а водитель с озадаченным видом косился из окна. Дневная мама говорила не обращать на него внимания. Мы вприпрыжку бежали вдоль живых изгородей, мимо сонных коров и пугливых пони, рассекавших хвостами зеленый воздух, мимо дикой яблони с огромным дуплом в сердцевине, хотя оно и не мешало ей расти, а потом переходили каменный мост, отделявший нас от деревни. В витринах на главной улице мы видели целые свиные туши и огромные банки сладостей, манекены в настоящей одежде, но с нарисованными волосами, жестянки с рисовым пудингом, выстроенные неустойчивыми пирамидками, а в витрине булочной – механического человечка в белом фартуке и белом колпаке, который кивал головой и постукивал по стеклу деревянной ложкой. Но хотя мы были местными – в конце концов, мы прожили в Эшбридже всю жизнь, – деревенские так и не прониклись к нам симпатией: когда мы здоровались, они скупо кивали, школьники в нарядной форме пихали друг друга локтями и таращились на нас во все глаза, а лавочники пресекали большинство попыток завязать беседу. Один мужчина торопливо перевел свою дочь на другую сторону улицы, чтобы избежать встречи с нами, а когда она сказала, что мы выглядим вполне обыкновенными, буркнул: “Они не такие, как мы”. Другой мужчина сказал своей жене: “Скоро они еще и потребуют право голоса. Право вступать в брак. Помяни мое слово”. А Лоуренс вскоре усвоил, что лучше не пытаться гладить чужих собак.

– Будьте выше, будьте выше всего этого, – говорила нам Дневная мама. – Вы в сто раз лучше их.

Только булочник мистер Уэбб был с нами дружелюбен: перед закрытием клал в пакет еще одну булочку с кремом и спрашивал, есть ли у меня подружка, потому что как же такой красивый парнишка и без подружки? Утренняя мама сказала, что он чудак и немного тронутый, но я думал, что он добрый.

Очень редко, если матери были заняты – и если мы чувствовали себя хорошо, – нам позволяли самим отправиться в деревню по мелким поручениям, предварительно взяв с нас обещание вести себя безупречно. То Дневной маме требовались пуговицы или моток резинки, то она объявляла, что за примерное поведение мы заслужили пирог с патокой или пирожное с заварным кремом. Бывало, Утренняя мама вдруг обнаруживала, что кто-то заварил последний пакетик чая, тем самым лишив чая остальных, и нужно было исправить это прискорбное положение.

Я помню, как в первый раз отправился в деревню один, это было в самом начале лета семьдесят девятого. К власти действительно пришло новое правительство, и мы с братьями боялись, что нам запретят выходить на прогулки, но дни шли и ничего не менялось. Отлично, сказали мы, потому что возвращение к прежним правилам казалось невыносимым. Когда Дневной маме понадобилась проволока для новой икебаны, она дала мне денег и попросила не мешкать. Я завернул монеты в носовой платок, засунул поглубже в карман, чтобы не выпали, и отправился в путь. Под живой изгородью уже созревала земляника, и я съел все, что только сумел найти, тщательно осматривая каждую ягоду – нет ли долгоносиков. Пальцы я вытер о траву, а не о брюки, это было бы неосмотрительно и доставило бы Дневной маме еще больше хлопот, когда у нее их и так достаточно.

На главной улице две молодые матери катили своих младенцев в сверкающих белых колясках и смотрели на меня так, словно никогда раньше не видели ни меня, ни моих братьев. Поравнявшись с ними, я услышал, как одна шепнула:

– Жалкое создание. Даже не знает, что такое любовь.

– Еще бы! – отозвалась вторая. – Они не способны чувствовать, как мы.

Это они про меня? Я – жалкое создание? Мне захотелось догнать их и сказать: да, пусть мы сироты, пусть мы иногда болеем, но мы знаем, что такое любовь. Прекрасно знаем. У нас целых три матери. Три! Кто еще может таким похвастаться? Но вступать в разговоры с теми, кто не был связан с нашими поручениями, нам запрещалось.

Колокольчик над дверью магазинчика на углу зазвенел, когда я вошел. Пахло беконом, который мистер Кендрик нарезал на большой серебристой машинке, сыром и рассыпчатым печеньем на прилавке. В стеклянных баночках сверкали конфеты – карамельки со вкусом ревеня и заварного крема, анисовые шарики, полосатые мятные леденцы, сахарные мышки. Я задержался у выстланной соломой плетеной корзины, где лежали счастливые пакетики, каждый со сладостями и пластмассовой игрушкой-сюрпризом внутри. Ужасно хотелось запустить руку в корзину и нащупать самую заманчивую упаковку – кто знает, что мне попадется? Крошечная колода карт, свисток, компас? – я видел, как деревенские дети вытаскивали всевозможные сокровища. Дома я хранил свой единственный пакетик – теперь уже пустой – вместе с личными вещами, и там же лежала игрушка: пластиковый солдатик с парашютом, который благополучно доставлял его на землю, пока не порвался.

Из задней комнаты вышел мистер Кендрик, и мне показалось, что на его лице что-то промелькнуло – тень беспокойства или даже страха, – но так быстро, что я не успел уловить.

– Добрый день, – сказал он. – Уильям, верно? Чем могу помочь?

– Я Винсент, – поправил я.

Снова этот взгляд.

– Винсент. Чем могу помочь?

– Мне, пожалуйста, проволоку для букетов.

Я достал свой завязанный узлом платок, и мистер Кендрик покосился на него так, будто боялся чем-то заразиться, хотя в то время у меня не было никакой сыпи, только слабость и периодические трепыхания в груди, которых никто не видел.

– Это деньги, – сказал я. – Видите?

Тем не менее сдачу он подтолкнул через прилавок, вместо того чтобы вложить мне в руку. Но я сказал “спасибо” и пожелал ему приятного дня, потому что помнил о хороших манерах и знал, что мы не должны давать людям повода придираться к нам.

– Ну что ты за ангел, – сказала Дневная мама и улыбнулась своей широкой теплой улыбкой, когда я протянул ей проволоку. Она сидела за кухонным столом, собрав вьющиеся темно-русые волосы в привычный пучок. Из кармана фартука она достала купон лотереи “Найди мяч”[2], вырезанный из газеты. Нам нельзя было читать газету, она предназначалась для взрослых, но помогать с конкурсами Дневная мама разрешала. Она долго изучала фотографию – футбольный матч без футбольного мяча.

– Что думаешь? – спросила она, и я сел рядом с ней и, прищурившись, вгляделся в мужчин, которые бежали куда-то и подпрыгивали безо всякой видимой причины.

– Здесь? – спросил я, указывая перед поднятой ногой игрока.

Она покачала головой:

– Посмотри на этих троих. Они наблюдают за чем-то наверху. – Ее ручка зависла в пустом небе.

Мяч действительно мог оказаться где угодно. На картинке поменьше был показан результат предыдущего конкурса – совсем не в той точке, какую выбрала Дневная мама.

Она пометила купон крестиком в шести разных местах и сунула его обратно в карман фартука, где хранила всякие мелочи. Потом поцеловала меня. От нее пахло выпечкой.

– С чего бы мистеру Кендрику меня бояться? – спросил я.

– Бояться? – переспросила она. – Тебя?

– Мне так показалось.

– Ерунда. Он просто ворчливый старик. Он со всеми такой.

– И одна женщина тоже кое-что сказала.

– Какая женщина? В деревне?

Я кивнул.

– Что же она сказала? – Дневная мама пристально вглядывалась в меня.

– Что я жалкое создание, которое не знает, что такое любовь.

Она немного помолчала, потом громко расхохоталась.

– Большей чуши и нарочно не придумаешь. – Она потрепала меня по волосам. – Так ведь?

– Так, – согласился я. – Может, она и не про меня говорила.

– Да уж скорее всего.

– А что ты купишь, если выиграешь “Найди мяч”? – спросил я.

– Маленький домик, – ответила она. – И ручного дикобраза, чтобы не скучать одной.

Про домик она говорила всегда, а вот животные каждый раз менялись.

– А как же мы?

– А вы будете моими рабами. Придете ко мне готовить и убирать. И иголки дикобразу точить.

Это была наша семейная шутка – наверняка у вас тоже такие есть.

В общем, она ни разу не выиграла. Насколько я знаю.

Если мы плохо себя чувствовали, надо было поберечься. Никаких уроков, никакой сумасшедшей беготни по саду и, конечно, никаких поручений. Мы оставались в пижамах и халатах и дремали в игровой комнате внизу, перед газовым камином. Иногда мы слушали по радиоле пластинку “Петя и волк”, или читали “Книгу знаний”, в тот день не понадобившуюся на уроках, или собирали пазл с Моной Лизой. Он был старый, с потертыми и ободранными деталями, и одного кусочка – на месте левого глаза – не хватало. Каждый раз, начиная собирать пазл, мы надеялись, что глаз найдется, но каждый раз, доходя до конца, видели на лице Моны Лизы все ту же дыру, которую не могли заполнить. Нам больше нравился колючий конструктор – мы сошлись на том, что уже выросли из него, но тут же договорились, что можем возвращаться к нему, когда болеем. Мы вываливали его из обувной коробки и пробегались пальцами по рядам гибких пластиковых шипов, представляя, что можно из них сделать. Замок? Собор? Подводную лодку? Ракету? Как-то раз я собрал Утреннюю маму – с колючими зелеными руками, колючими рыжими волосами и колючей приподнятой бровью. Я показал ее Джону Уилсону, который в тот день тоже чувствовал себя нехорошо и отдыхал на кушетке. Я хотел его подбодрить, но его лицо стало еще бледнее и он заявил, что ему придется на меня пожаловаться, потому что если кто увидит, то подумают, что и он тут замешан. Тогда я разобрал Утреннюю маму, забросил все обратно в коробку и отказался с ним разговаривать. Кажется, вскоре после этого он уехал в Маргейт.

Мы не знали названия нашей болезни, ее симптомы менялись от месяца к месяцу и от мальчика к мальчику, и мы звали ее просто Зараза. Принято было говорить, что мы ее “поймали” – как ловили клопов-щитников, которых сажали в банки и наблюдали, как они ползают кругами в поисках выхода, пока однажды утром не обнаруживали, что они перевернулись кверху брюхом и не двигаются, даже если ткнуть их булавкой. В “Книге знаний” мы прочли о “Самом страшном враге человека” – о микробах. Не все микробы вредны для человека; в сущности, многие из них выступают его активными союзниками в выращивании сельскохозяйственных культур и уничтожении гниющей материи. Но другие начинают свою разрушительную работу, как только попадают в организм. Если у нас болело горло, матери готовили нам горячее питье, растворяя в нем кубик замороженного лимонного сока, выжатого Дневной мамой. Если болела голова, они делали прохладные компрессы. Натирали арникой наши синяки, наполняли грелки, чтобы прикладывать к нашим больным суставам, подставляли тазики, если нас рвало, и разрешали лечь в постель, если нас клонило в сон. И конечно же, они давали нам лекарства – то таблетки натощак, то сироп за завтраком или на ночь, а то и прозрачные растворы, которые вводились нам в вены в течение нескольких часов и бывали разного цвета, как фруктовые соки. Время от времени нам делали уколы, и стеклянные ампулы тихонько позвякивали в коробочке. Возможно, вам это покажется странным, но сейчас, когда мне делают укол, я почти получаю от этого удовольствие. Я вспоминаю, как Дневная мама протирала мне ваткой сгиб локтя, напевая что-то себе под нос, или как Утренняя мама пересказывала статьи из “Книги знаний” – “Наши шестиногие враги и друзья”, “Подводная страна чудес”, “Дерзкое убийство Адольфа Гитлера”, – чтобы отвлечь меня, пока под кожу входит игла, и я действительно ничего не чувствовал. Они были очень нежными.

Иногда мальчики умирали. Если они не доедали свою порцию или отлынивали от утренней зарядки, которая поддерживала тело в форме, Зараза приканчивала их очень быстро. Порой все начиналось с безобидной сыпи, с легкого расстройства желудка, с припухшего языка или трепыхания в груди, а потом наступал конец. Мы видели, как у них выпадают волосы и они становятся похожими на маленьких старичков. Матери говорили, что нужно постоянно быть настороже. Даже неправильный образ мыслей может привести к тому, что внутри нас начнет свирепствовать Зараза.

Но если все делать как положено и одолеть Заразу окончательно – что ж, прекрасно! Тогда мы сможем отправиться в Большой приют в Маргейте, как все мальчики и девочки из “Сикомор” до нас. Никто не знал, сколько в этом приюте этажей, и ходили слухи, что он становится все выше и выше, потому что по мере необходимости его надстраивают. Мы сами видели, как десятки мальчиков из “Капитана Скотта” выздоравливают: их бескровные щеки и губы розовели, а впалые грудные клетки расправлялись, наполняясь надеждой на будущее. И если лучше становилось одному, то благодаря идентичным генам на поправку шли и его братья – сразу вся двойня, тройня, четверня. Мы спрашивали их: в чем секрет? Как нам тоже поправиться? Они пожимали плечами, собирая в дорогу зубные щетки и начищая свои лучшие ботинки. Нужно просто верить, говорили они. И это никак не помогало.

В Маргейте океан простирался в бесконечность и волны никогда не переставали набегать на берег. Там можно было строить замки из песка и собирать морские блюдечки, морских улиток и сердцевидок – бери не хочу, – а в сувенирных лавках продавались крошечные женские фигурки, сделанные из ракушек. Можно было пойти в дельфинарий, где Бритт, Турок и Резвач прыгали через барьеры и ходили на хвостах. А еще можно было побродить по Ракушечному гроту – причудливой системе подземных ходов, украшенных замысловатой мозаикой из ракушек. Мы читали об этом гроте в “Книге знаний”. Что это – каприз какого-то богача? Астрономический календарь? Храм? Пещера оракула? Пиратское логово? Никто не знал, кто его создал и зачем. Может, финикийцы или римляне, а может, какое-нибудь тайное общество – наверняка не определить. Лоуренсу нравилась версия о тайном обществе – особом клубе, как он говорил, куда допускаются только избранные. Любители природы. Любители животных. Люди, которые на поверхности могут казаться самыми обычными и непримечательными, и никогда не догадаешься, что они ведут тайную жизнь под землей. Мы внимательно изучали фотографии мозаик и водили пальцами по контурам изображений, указанных в подписях: матка, якорь, дерево, змея, заходящее солнце, скелет. Путешествие души через рождение, жизнь и смерть к новой жизни среди звезд – так было принято трактовать эти символы. Я представлял себе стены, которые щетинятся спиральными панцирями морских улиток, темными переливчатыми раковинами мидий, створками устриц, скользкими, как рот изнутри. Странную Алтарную палату с ее полной луной и заходящим солнцем, высокий купол, весь в кольцах белых и серых ракушек. Яркий диск неба в отверстии наверху.

А после визита в подземелье можно было пойти в парк развлечений “Страна Грез”. Мы с братьями так часто о нем говорили, что мне казалось, будто я там уже бывал. Будто я летел с башни “Вихрь” вниз по спиральной горке, врезался в чужие машины на “Автодроме”, подбадривал лихачей-мотоциклистов, которые без рук неслись по вертикальной Стене смерти. Я почти помнил, как гулял по Волшебному саду на закате, рассматривая электрические подснежники и стеклянные апельсины, светящиеся изнутри. И видел – видел же? – как огромный корпус “Куин Мэри”, здания в форме лайнера, с наступлением темноты превращается в тень.

Мальчики понимали, что их отправляют в Маргейт, когда находили у себя на подушке брошюру, – мы были уверены, что ее туда клал кто-то из матерей, хотя ни разу не видели, как они это делают.

Откройте для себя солнечный Маргейт! – гласила первая страница. – Бескрайние просторы золотых пляжей ждут вас. Играйте, бездельничайте, копайтесь в песке! Это настоящий рай для детей: батуты, карусели, качели, озера среди скал, бассейны с морской водой, а главное – самая солнечная и сухая погода во всей Британии. В дельфинарии и Ракушечном гроте царит прохлада даже в самые знойные дни, а “Страна Грез” может похвастаться не менее чем двадцатью акрами развлечений. Здесь представлены лучшие аттракционы: “Живописные горки”, “Речные пещеры”, “Автодром” и “Небесные колеса”. Мальчишкам и девчонкам понравятся озорные обезьянки и птицы-велосипедисты, но глядите в оба, потому что по парку бродят динозавры! А после целого дня развлечений из Большого приюта можно полюбоваться шикарным видом на закат над заливом.

Дети на фотографиях ели мороженое, катались по пляжу на осликах, с визгом неслись в вагончике по деревянным горкам, аплодировали дельфину Турку, когда он выпрыгивал из воды, чтобы нажать на клаксон. Наши дельфины восторженно резвятся в настоящей морской воде, играют на музыкальных инструментах, приносят брошенные предметы и даже разговаривают! На фотографии из “Страны Грез” мальчик сидел верхом на огромном лебеде с широко распростертыми крыльями и крепко держался за его шею, а десяток его приятелей у входа в павильоны с довольным видом грызли яблоки в карамели. Затаив дыхание, мальчишки и девчонки выстраиваются в очередь, чтобы увидеть мадемуазель Иветту, живую женщину без головы[3]. На фотографиях Большого приюта видны были нарядные сине-белые навесы над окнами и витражи на входной двери – золотые виноградные лозы и рыбки с разинутыми ртами. Одна девочка зачарованно изучала высокий купол в Ракушечном гроте, другая совсем терялась на фоне колоссального силуэта “Куин Мэри”. В тире кто-то целился в нарисованную улыбку, пытаясь выбить зубы. Я больше всего любил фотографию мальчика, по шею закопанного в песок (Кое-кому не поздоровится, когда начнется прилив!), а Лоуренс – мальчика, хлопающего в ладоши при виде ярко-зеленого попугая, который едет на крохотном велосипедике и заглядывает прямо в объектив блестящим черным глазом. Уильям предпочитал девочку, протягивающую тираннозавру с широко раскрытой пастью сахарную вату. Приезжайте в Маргейт, – было написано на последней странице, – где дети могут наслаждаться жизнью, просто оставаясь детьми.

Каждый вечер я проверял, не появилась ли и на моей кровати заветная брошюра. Я никак не мог понять, почему нас не забирают, когда остальные мальчики из “Капитана Скотта” уже уехали. Двое Джонсов, четверо Браунов, трое Смитов и все те, у кого не было братьев. “Когда же настанет наша очередь?” – спросил я Дневную маму. Она тогда повела нас в лес на природоведческую прогулку и рассказывала о бабочках: желтых лимонницах, черно-бурых глазках, серебристых нимфалидах. Это зависит не от нее, ответила Дневная мама через плечо, но она уверена, что рано или поздно мы попадем в Маргейт, а пока что она намерена наслаждаться нашим обществом как можно дольше. Она остановилась и указала на что-то похожее на кость, белеющее среди опавших листьев, это были сброшенные оленьи рога. Мы все ринулись к ним, Лоуренс споткнулся о корень, Уильям попытался отпихнуть меня, но я успел первым. Рога были все в бороздках от зубов мышей и зайцев, и нести их оказалось тяжелее, чем я ожидал, с моей-то слабостью. И все же я демонстрировал свое превосходство над братьями, прижимая ветвистую костяную корону ко лбу, пока совсем не выбился из сил. Она до сих пор хранится у меня в коробке. Я никогда на нее не смотрю.

В свободное время, в дождливые дни, мы бродили по дому. Мы заглядывали за узкие двери, обнаруживая там нагромождения пыльных труб и проводов, скрытые внутренности нашего жилища, и рассматривали вышивку в углу игровой комнаты, настолько старую, что стежки побурели от времени. Она была посвящена памяти Марты Эмили Филлипс, которая умерла в 1832 году в возрасте трех лет, и иногда, на спор, мы шепотом читали вслух вышитые слова: Пускай безмолвная могила тебя до срока приютит, но час пробьет, и облик милый тебе Спаситель возвратит. В верхней гостиной мы с любопытством изучали чучело гигантской щуки в стеклянной витрине, ее покрытое лаком туловище было толщиной с наше бедро, а зубы острые, как осколки стекла на каменной стене снаружи. Задняя стенка витрины была выкрашена в водянистый сине-зеленый цвет, а из днища торчали камыши, чтобы создать впечатление, что выцветшая рыба плавает в реке. Она ведь похожа на витражную рыбу на двери Большого приюта, правда? Может, это знак?

Бродили мы и по комнатам других мальчиков – по опустевшим комнатам. Наши голоса звучали в них слишком громко и глухо, отражаясь от стен и пола. Иногда на голых матрасах мы различали нечеткие вмятины, повторяющие очертания тела того, кто здесь спал. Мы находили забытые вещи: рисунок линкора, высушенного жука в спичечном коробке. В одной из комнат на первом этаже мы обнаружили нацарапанные на плинтусе инициалы: ТК, ЛК, ПК 17.05.75.

– А не было ли у нас пару лет назад мальчика по имени Тони? – спросил Уильям.

– И, кажется, Питер был, – сказал Лоуренс. – Питер Картер? Питер Коннор?

И мы их вспомнили – высокие братья со светло-русыми волосами, которые вечно задирали других. Тони подбрасывал в чужие кровати то сосновые шишки, то лягушек. А Питер как-то вывалил тарелку с желе и заварным кремом на голову мальчику помладше, потому что решил, что тому положили порцию больше. Они творили вещи и похуже, гораздо хуже. Тони наложил кучу в чью-то постель – мы не помнили почему, но помнили, что Утренняя мама посвятила этому проступку полстраницы в “Книге вины”, и ее это задело даже больше, чем его. Питер выдернул стул из-под Джона Уилсона, когда тот садился обедать, и Джона пришлось везти в больницу – а такое случалось редко, – чтобы наложить пять швов на затылок. Тони и еще один их брат – Лайонел? Да, Лайонел – покатывались со смеху. “Ты там попроси врача заодно проверить, есть ли у тебя мозги”, – сказали они Джону. Почему их вообще взяли в Маргейт?