Книга вины

Помню, в одной комнате мы наткнулись на брошенное гнездо, видимо принесенное с природоведческой прогулки, а в нем три крошечных голубых яйца, еще целые. По виду они были в отличном состоянии, и мы стали гадать, не вылупятся ли птенцы, если держать их в тепле. Лоуренс сказал, что это яйца скворца (он хотел стать ветеринаром и много читал про животных в “Книге знаний”), а скворцы умные птицы – может, из них выйдут домашние питомцы и мы приучим их есть с рук. Но когда я взял в руки одно из яиц, оно смялось – скорлупа была тонкой, как бумага, а внутри все протухло. Никогда не забуду эту вонь – мне потом несколько дней казалось, что пальцы пахнут тухлятиной.

Находили мы и одежду – саржевые брюки, залоснившиеся на коленях, зимние майки, зимние носки, заштопанные аккуратными стежками Дневной мамы, аранские свитеры, связанные Ночной мамой, каждый раз разные. Если мы находили вещи, которые нам нравились, и они были подходящего цвета – зеленый для Лоуренса, красный для Уильяма и желтый для меня, – мы забирали их себе. Отпороть старые бирки с именами и нашить вместо них наши не занимало много времени.

Наверное, однажды мы попали в бывшую комнату Пола Брауна, потому что я нашел его любимый аранский свитер – подарок на день рождения, который он носил до тех пор, пока пояс не расползся, а манжеты не перестали доходить до запястий. Ошибки быть не могло: я разглядел его имя сзади на вороте.

– Почему он не взял свитер с собой? – удивился я, и Лоуренс с Уильямом согласились, что это странно. Но потом мы рассудили, что зимние вещи в Маргейте ни к чему. Зачем теплый свитер там, где всегда солнечно, где можно объедаться сахарной ватой и в любое время купаться в море?

В дождливые дни дождь хлестал по папоротникам в саду, качал вайи туда-сюда, расплескивался по камням, стекал по зеркальному шару. Падая на высокую каменную стену, капли разбивались об осколки стекла веером брызг. Мы закрывали глаза и слушали, представляя, что мы на пляже. Насколько тише стало в приюте без других мальчиков, говорили мы, какими они были шумными. Мы могли выбрать себе любую из спален, хоть наверху, хоть внизу, раз уж многие теперь пустовали – матери сами нам это предложили. Разве мы не хотим разойтись по разным комнатам? Насладиться уединением? Особенно учитывая, что я плохо сплю? Но нет. Нет. Мы решили остаться вместе.

Когда темно-красная машина вкатилась на подъездную дорожку и солнце блеснуло на фигурке рычащего ягуара на капоте, я вскочил со своего диванчика в оконной нише библиотеки.

– Приехал! – выкрикнул я.

– Входная дверь! – велела Утренняя мама, и вся наша троица поспешила за ней в главный холл, пока она сбрасывала на ходу домашний халат и, заглядывая в одно из старых темных зеркал, подкрашивала губы и поправляла рыжеватые локоны.

Она оглядела нас с головы до ног.

– Носки! – скомандовала она.

Мы подтянули носки.

– Волосы!

Мы пригладили вихры.

– Рубашки!

Мы заправили торчащие края рубашек.

– Уильям, почему у тебя все пальцы в чернилах? Ладно уже… Отмываться все равно поздно. В ряд, встаньте в ряд. Ну-ка быстрее.

Мы выстроились у подножия лестницы, и грифон на столбе уткнулся мне в спину своим раскрытым клювом. Семья, которая первой жила в этом доме, смотрела вниз с потрескавшегося портрета. В нашей нынешней игровой за столом, накрытым к вечернему чаю, сидела дама в розовато-лиловом шелковом платье с розочками и оборками, с отороченными белым кружевом рукавами. Она держала за талию маленькую девочку, которая негигиенично стояла прямо на скатерти, – мы решили, что это, должно быть, Марта Эмили Филлипс с потускневшей вышивки, ожидающая возвращения милого облика. Слева от них, если присмотреться, можно было различить каминный портал с серыми прожилками, выкрашенный под мрамор, в камине пылало настоящее пламя, потому что до появления газа было еще далеко. Маленький мальчик в платье удерживал спаниеля, пытавшегося обнюхать тарелку с тортом, а другой мальчик, тоже в платье, тащил за собой на веревочке деревянную лошадку. Позади этого второго мальчика, гладя его по золотистым волосам, стоял джентльмен. Мы часто смотрели на его руку, на ласковые пальцы, на то, как они охватывали головку ребенка. Рука отца.

Улыбаясь самой очаровательной из своих улыбок, Утренняя мама открыла дверь:

– Доктор Роуч, добро пожаловать.

К тому времени ему было, наверное, лет восемьдесят, но он проворно выбрался из машины, держа в одной руке сумку, а второй откидывая со лба густые серебристые волосы. Как обычно, на нем был костюм-тройка, который выглядел на размер больше нужного и висел на его худощавой фигуре.

– Ах, как приятно снова подышать свежим воздухом, – отозвался он, закрывая глаза и делая глубокий вдох. – Лондон – выгребная яма, и Берлин ничуть не лучше.

За ним из машины стрелой выскочил фокстерьер и взбежал по ступенькам.

– Привет, Синтия, душка! – сказала Утренняя мама. – Какая же ты резвая!

Она наклонилась погладить собаку, хотя терпеть ее не могла, потому что та рвала ее чулки.

– Мальчики, – поприветствовал нас доктор, по очереди пожимая нам руки, но осторожно – вдруг у нас что-то болит или мы чувствуем себя неважно. Он никогда не помнил, кто какой цвет носит, и не делал вид, что может отличить нас друг от друга. За это мы его и любили. – Как у нас дела сегодня?

– Хорошо, спасибо, – сказали мы, потому что это было вежливо и потому что большего сейчас от нас и не ждали.

– Да вы выросли как минимум на фут. Гиганты! Чем это вас таким кормят? А?

Такие вопросы ответа не требовали.

– Прошу, – сказала Утренняя мама, жестом приглашая его в оружейную, где на многоярусной подставке были расставлены кусочки кекса “данди”, пирожные с помадкой и имбирные печенья. С угощениями для доктора Роуча она всегда очень старалась.

Мы пользовались оружейной только в дни визитов доктора Роуча, а в остальное время бывать там строго запрещалось, хотя Дневная мама каждую пятницу ходила протирать от пыли фарфоровых лошадок и листья филодендрона. В высоких неглубоких витринах, стоявших вдоль одной из стен, больше не было оружия, но на потертой бархатной обивке остались вмятины от прикладов, а в ящиках для патронов перекатывалось несколько свинцовых дробинок. Еще мы нашли старый журнал учета трофеев, завалившийся за нижний ящик. В нем перечислялась вся дичь, которую подстрелили первые хозяева дома, страница за страницей шли куропатки, фазаны, тетерева, зайцы, лисы, олени. Помню, однажды Ричард Джонс пробрался в оружейную, расставил фигурки лошадей в непристойные позы и сломал одному из жеребят тонкую ножку, что кончилось огромным скандалом. Утренней маме пришлось отправить жеребенка в Лондон, чтобы его незаметно починили, но место склейки все равно было видно.

Доктор Роуч уселся на парадный диван, обтянутый ситцем, и взял кусочек кекса.

– То, что надо. Не церемоньтесь, ребята, угощайтесь.

Пока Утренняя мама разливала кофе, мы набросились на пирожные с помадкой, не обращая внимания на вызванную Заразой тошноту и кусая мягкую розовую глазурь, чтобы поскорее добраться до маслянистого бисквита. Блаженство.

– Синтия, фу! – прикрикнул доктор Роуч, когда собачка попыталась вскарабкаться на парадный диван. – Фу. – Она устроилась у его ног, и он скормил ей кусочек кекса. – Знаю, что ей нельзя. Но вы только посмотрите на эту мордашку.

Мы все посмотрели на мордашку Синтии.

– Она ведь… – начала Утренняя мама. – Она… другая?

– Мне было интересно, заметите вы или нет, – сказал доктор Роуч.

Я присмотрелся повнимательнее – и Синтия действительно показалась мне другой. Шерсть более шелковистая, глаза блестят ярче. И как будто похудела.

– Иди сюда, девочка. – Лоуренс поманил ее, шевеля пальцами у самого пола, но она не стала подходить к нему, как подходила всегда, чтобы ей почесали спинку и пожали лапу.

– Ей шел второй десяток, и организм начал отказывать, – сказал доктор Роуч с едва заметной дрожью в голосе. – Мне пришлось принять очень трудное решение.

Он откашлялся, поправил жилет. Когда они с Утренней мамой обменялись взглядами, я понял, что они хотят защитить нас от правды, а правда – это смерть.

– Но вот же она, – сказала Утренняя мама. – Хвост торчком, глаза горят.

– Вот она, – подтвердил доктор Роуч. – Ей почти год.

Значит, это другая собака. Новая Синтия.

– Что? – не понял Лоуренс.

Мы с Уильямом переглянулись и закатили глаза.

– Она просто выглядит так же, – сказал я.

– Что? – повторил Лоуренс, но мы видели, что до него начало доходить.

– Это был самый гуманный выход, – сказала доктору Роучу Утренняя мама. – Вы заботились о ней как могли.

– Да, безусловно, самый гуманный выход, – подтвердил он. – И мне действительно кажется, что она все еще со мной.

Собачка запрыгнула к нему на колени, и он потрепал ее рыжие уши.

– Очень надеюсь, что мне хватит времени на этом свете, чтобы присмотреть за ней. Эгоистично ли я поступил, что завел ее в таком преклонном возрасте? Даже не успев попрощаться с той, первой? Это жестоко, да?

– Вовсе нет, – сказала Утренняя мама.

Доктор Роуч приезжал в “Капитана Скотта” раз в два месяца на протяжении всей нашей жизни. Он был запечатлен на многих наших детских фотографиях: то слушает наши сердца, то заглядывает нам в рот, то берет у нас кровь, то сияет улыбкой на заднем плане, как дедушка, пока мы пытаемся поймать Синтию за хвост. Он сажал нас к себе на колени со словами: “Дайте-ка я вас посмотрю, мои крольчата”, и мы чувствовали прохладу его руки у себя на затылке. Когда мы стали немного постарше, он разрешал нам постукивать себя по колену молоточком для проверки рефлекса, сначала замирая, а потом резко дергая ногой, чтобы рассмешить нас. Мы знали, что он ездит по всей стране и бывает в других приютах “Сикомор”, но нам не хотелось ни с кем его делить. Для нас он был только нашим.

– Можно нам погулять с Синтией в саду? – спросил Лоуренс.

– Конечно, – отозвался доктор Роуч. Ему как раз нужно было время, чтобы поговорить с Утренней мамой о наших симптомах и лечении и просмотреть записи за последние два месяца.

– Синтия! Синтия! – позвал Лоуренс, снова пошевелив пальцами, но она, похоже, не знала своей клички, поэтому он подхватил ее на руки и вынес на улицу.

Когда мы выходили из комнаты, Утренняя мама открыла “Книгу снов”, а доктор Роуч достал блокнот и ручку.

– Ну-ка, поглядим, чем вы там занимались во сне! – бросил он нам вслед. Его всегда это очень интересовало, однажды он сказал, что у него целый отдел сотрудников, изучающих наши сны, на что Утренняя мама заметила, что это вовсе не повод нам возомнить о себе невесть что.

Сад был полон пчел, которые сновали в буддлее и лаванде, заползали в наперстянки и выползали обратно. Поросшие мхом стекла старой теплицы – опасной и поэтому запретной для нас – горели изнутри ярко-зеленым светом. Кисти глицинии свисали с ветвей, точно перьевые боа, а островки розовых гвоздик с зазубренными лепестками источали приятный особенный аромат. Под защитной сеткой от насекомых в огороде подрастала капуста: без сетки гусеницы проели бы ее насквозь, и все труды пропали бы зря. Было бы до слез обидно, правда же? Птицы опускались на каменную стену, усаживались прямо на острые сверкающие осколки и глядели по сторонам – они были очень легкие, и поэтому им не было больно. Потом они перелетали на дубы и каштаны и клевали шарики из семян, которые мы подвесили к веткам. Мы слепили их вместе с Дневной мамой на День рукоделия, когда она объясняла, что надо бережно относиться к дикой природе. Мы натерли сало, смешали его с маком, льном, овсом, просом и кукурузой и мяли, пока эта масса не становилась мягкой и липкой от тепла наших рук. Птицам шарики нравились, они теперь не голодали зимой, и мы знали, что сделали доброе дело.

Лоуренс нашел палку, бросил ее, чтобы Синтия принесла, и вскоре она сообразила, чего от нее хотят. Ему не хватало сил зашвырнуть палку далеко, но Синтия все равно уносилась вперед с невиданной быстротой, через несколько секунд возвращалась с добычей, клала ее к ногам Лоуренса и выжидательно смотрела.

– Можно мне попробовать? – спросил Уильям, и, конечно, Лоуренс тут же протянул ему палку, потому что такой у него был характер.

Уильям замахнулся, спросил: “Готова, девочка? Готова?” – и все тело Синтии напряглось в предвкушении, а потом он дернул рукой, и Синтия рванула за палкой – которую он так и не бросил. Он покатился со смеху, а потом повторил свой трюк еще раз. И еще раз.

– Хватит, Уильям, дай ей уже эту палку, – сказал я.

– Ладно, ладно. Это просто шутка.

Он изо всех сил швырнул палку, и она исчезла в гуще папоротника.

Синтия бросилась за ней, ныряя в пышные заросли, – мы видели, как вайи дрожали, когда она шарила в них.

– Ну и где она, а, девочка? – спросил Уильям, подбегая к Синтии.

Мы с Лоуренсом последовали за ним, но медленнее: у Лоуренса болели суставы, а я по-прежнему чувствовал слабость, и сердце у меня слегка трепыхалось. Иногда Зараза действовала на нас сильнее, чем на Уильяма. Я изо всех сил старался не думать об этих трепыханиях, ведь наши настоящие родители умерли от сердечного приступа еще молодыми, и из “Книги знаний” я усвоил, что любая дополнительная нагрузка, особенно усиленная плохим самочувствием или болезнью, может оказаться чрезмерной.

– Ты и правда туповатая, да? – говорил Уильям, когда мы наконец его догнали. Мы увидели, что Синтия сбила одно из наших жертвоприношений садовым богам – крошечный птичий череп, нанизанный на длинную травинку и подвешенный в зеленой чаще папоротника. – Вот же она, идиотка.

Уильям поднял палку и помахал Синтии – а потом наступил ей на заднюю лапу. Стон, который она издала, был почти человеческим.

– Ты что творишь? – возмутился Лоуренс.

– Она ударилась, – сказал Уильям. Он присел на корточки и погладил собаку, успокаивая, а она уткнулась мордочкой в его бедро.

– Да не ударилась она.

Лоуренс протиснулся мимо меня, чтобы подойти к Синтии, но Уильям подхватил ее на руки:

– Все хорошо, девочка. Ничего страшного.

– Винсент, ты же это видел? – спросил Лоуренс.

Они оба смотрели на меня, ожидая ответа.

– Я… я не знаю. Кажется, она ударилась.

– Да почему ты всегда встаешь на его сторону? – не выдержал Лоуренс.

– Нет тут никаких сторон. – Уильям поднес Синтию к зеркальному шару, и она зарычала на свое кривое отражение, вырвалась из его рук и убежала.

– Я расскажу Утренней маме, – пообещал Лоуренс.

– А я скажу, что это ты.

– Винсент меня поддержит.

– Прекратите оба! – сказал я. – Синтия вроде бы не пострадала. И хватит об этом.

Мы вернулись через прачечную, чтобы почистить обувь и не таскать грязь по всему дому. У наших ног копошился таракан, вылезший из стока в полу. Я промолчал, но Синтия начала его обнюхивать, и тогда Уильям заметил. Он подтолкнул таракана носком ботинка.

– Знаете, что я думаю? Я думаю, если я скажу Винсенту съесть таракана, он съест.

– Хватит гадости говорить, – отозвался Лоуренс.

– Но ты же сделаешь это, правда, Винсент?

– Нет!

– Нам пора возвращаться, – сказал Лоуренс. – Нас ждут.

Он всегда старался соблюдать правила – так ему было спокойнее.

– Конечно. Как только Винсент закончит трапезу.

Уильям поднял таракана и протянул его мне. Гладкий панцирь блестел, а тонкие, как волосинки, усы шевелились – таракан пытался сориентироваться.

И я взял эту дрянь у брата.

И даже когда Лоуренс схватил меня за руку со словами: “Не надо, не надо”, я закрыл глаза, положил ее в рот и проглотил.

После этого мы поднялись в нашу комнату и разделись до трусов, чтобы доктор Роуч мог нас осмотреть. У него были очень ласковые руки – маленькие, розовые, прохладные, но никогда не холодные.

– Ну-ка, ну-ка, поглядим на моих последних крольчат из “Капитана Скотта”, – сказал он.

Лоуренс помрачнел.

– В чем дело, дружище? – спросил доктор Роуч.

Я знал, что будет дальше, потому что Лоуренс годами беспокоился об одном и том же.

– В том, что мы последние. Что происходит со всеми остальными сиротами, которые поймали Заразу? Они просто умирают?

– Конечно, нет, – сказал доктор Роуч. – Я так же, как и вы, расстроен, что мы не можем принимать в приюты новых детей, но предыдущее правительство прекратило финансирование, а новое не собирается его возобновлять.

Лоуренс слегка улыбнулся, но я знал, что он все равно волнуется – у него всегда было доброе сердце. Мы с Уильямом тайком дразнили его за это. Теперь мне стыдно.

Как обычно, во время осмотра доктор Роуч болтал без умолку: его внучка, наша ровесница, хочет стать врачом, а он пытается ее отговорить, потому что в их семье и так полно врачей и она должна понять, что, став врачом, ты им останешься на всю жизнь – обратного пути нет. Она для такого не создана, сказал он. Характер неподходящий. Он не любит рушить чужие мечты, но лучше узнать правду раньше, чем позже, правда же? Пока ты еще не выбрал неверный путь?

Эти вопросы тоже не требовали ответов. Утренняя мама наблюдала через дверь, как он водит стетоскопом нам по груди и спине и заглядывает нам в уши и в глаза, а потом мы легли и он помял наши животы, проверил шеи, взял кровь. Он всегда брал кровь сначала у Лоуренса, чтобы долго его не мучить – Лоуренс терпеть не мог иголки. Я заметил, что мокрое пятно на потолке стало больше. Оно напоминало очертания какой-то неизвестной страны. С каждым новым дождем оно только увеличивалось, но денег на починку крыши не было.

Доктор Роуч спросил, прошли ли головокружение и тошнота, хотя мы знали, что Утренняя мама уже пересказала ему все наши жалобы.

Почти, сказали мы, довольные собой. Нам ужасно не хотелось разочаровывать его своим плохим самочувствием.

Бывают ли у нас головные боли, температура, ощущение удушья?

Нет, ответили мы, еще больше довольные собой.

А как насчет страхов? Кошмаров по ночам?

Мы покачали головой.

– У тебя до сих пор болят суставы, Винсент? – спросил он.

– Суставы болят у Лоуренса, – напомнила ему Утренняя мама. – У Винсента слабость, периодическая бессонница и учащенное сердцебиение, а Уильям то и дело набивает синяки.

– Ах да, – сказал он. – Давайте-ка посмотрим на синяки.

Уильям поднял руку, чтобы показать доктору Роучу пятна на внутренней стороне.

– Что-нибудь болит?

– Нет.

– Отлично, отлично. – Он повернулся к моей кровати: – Винсент, а как насчет твоей слабости? Не проходит? Нехорошо, дружище, правда же? Так, а ну-ка надави изо всех сил на мою руку. Сопротивляйся мне. Сопротивляйся. Хм. Теперь в другую сторону.

– Синтия поранила лапу, – выпалил Лоуренс.

– Что? – Доктор Роуч отпустил мою руку, а я так сильно давил, что повалился набок. – Почему же ты сразу не сказал? Синтия! Синтия! – Собачка выбралась из-под кровати Лоуренса, и доктор опустился на колени и проверил ее лапы. – Какую именно лапу? Какую?

Мы поняли, что он спрашивал нас, а не Синтию.

– Правую заднюю, – сказал Лоуренс.

Доктор Роуч осторожно приподнял лапу, ощупал ее всю, проверил, нет ли крови. Поводил ею взад-вперед. Потом сел на мою кровать и подозвал Синтию к себе, и она перебежала всю комнату не хромая.

– В каком смысле поранила лапу? – спросил он.

– Ну… – начал Лоуренс, и я, поймав его взгляд, едва заметно покачал головой. – Я не знаю точно. Мы только услышали, как она взвизгнула.

– Но ты же знал, какую лапу.

– Ну, – повторил Лоуренс и запнулся.

– Она ее лизала, – сказал я. – Видимо, наступила на острый камень. Или на колючку.

Что-то дрогнуло у меня внутри. Пошевелило тонкими, как волосинки, усами.

Доктор Роуч пристально посмотрел Синтии в глаза, словно ожидая, что она заговорит, но Синтия молчала. Он вздохнул. Открыл свою сумку и протянул Утренней маме коробку со стеклянными ампулами. Значит, в этом месяце инъекции.

– По одной каждое утро в ягодичную мышцу.

Лоуренс снова помрачнел.

– Разве ты не хочешь выздороветь, дружище? – спросил доктор Роуч. – Я думаю, что это поможет. Надо пробовать еще и еще.

Ему пора с нами прощаться, сказал он, потому что он летит в Дрезден на важную конференцию, – он часто ездил за границу, делясь результатами своих исследований с другими врачами в надежде вылечить Заразу.

На следующий день, после того как мы рассказали о своих снах, Утренняя мама достала из коробки три ампулы и переломила их стеклянные шеи. Она набрала лекарство в шприцы, а мы повернулись на бок и спустили пижамные штаны, обнажая бедра. Перед тем как ввести иглу, она говорила: “Сейчас будет маленький укус”, чтобы боль не оказалась для нас неожиданностью. Потом она отправилась на кухню готовить завтрак, мы пошли делать утреннюю зарядку, а вернувшись в столовую, обнаружили, что на длинном сосновом столе, за которым мы всегда сидели, ждут кружки с какао. Уильям насыпал себе целую кучу сахара, а Лоуренс не добавил сахара вообще. Они оба пили свое какао горячим, обжигаясь, а я ждал, пока мое затянется пленочкой. Потому что мы не были одинаковыми. Не были.