Лица нездешних людей

Введение

Чего ради, собственно, написан этот текст?

Я с большим уважением отношусь к такому явлению как психология. Психология как наука, практика и повседневная реальность. При этом она занимает некое двойственное положение. С одной стороны, она невероятно популярна, и термины «самооценка», «ресурс», «проживание эмоций» навязли в зубах и уже почти стерлись от частого употребления. Множество специалистов вещают о психотипах, архетипах и травмах из детства. Но при этом, на форумах или в частных разговорах, я миллион раз читала и слышала, как при возникновении реальной сложной ситуации, люди либо вообще не идут к психологу, считая его кем-то вроде ярмарочного фокусника и шарлатана, который так и норовит выманить деньги у доверчивых зевак. Либо сходят к нему один-два раза и яростно возмущаются тем, что их проблема не растворилась сама собой, как утренний туман.

Иногда слышала диалоги вроде этого:

— Да ну, ерунда это все, я ходил пару месяцев и все безрезультатно.

— А какого эффекта хотел добиться?

— Не знаю, я не формулировал его до начала терапии, но точно не достиг цели, поэтому бросил.

Мне бы очень хотелось развеять предубеждения и показать, как медленно, постепенно, но вместе с тем глубоко и плодотворно происходит работа по изменению психики, и вслед за ней трансформируется и вся жизнь. Из той, что совершенно не устраивала, в ту, что, в общем и целом, приемлема, и если не приятна, то хотя бы понятна. Книга с почти стенографической точностью описывает те встречи, на которых я была, и которые, в конечном итоге, преобразовали мою жизнь.

Да, психологи, как и йогурты, не все одинаково полезны. И не все подходят конкретному человеку с его конкретным запросом. И мне тоже пришлось работать с несколькими специалистами, прежде чем я нашла того, с кем действительно удалось достичь взаимопонимания и сколько-нибудь заметного продвижения. Но ведь нашла же. Просите — и вам дадут, ищите — и найдете, стучите — и вам откроют.

Глава 1

В очередное воскресенье Ирина практически на автомате подошла к знакомому недорогому офисному зданию в центре города. И уже отворив дверь, радуясь, что наконец-то укроется от пронзительного ноябрьского ветра, поняла, что ошиблась. По инерции ноги принесли по тому же адресу, куда Ирина приходила вот уже четыре месяца подряд, каждые две недели, на встречу со своим психотерапевтом. На этот раз он заблаговременно и многократно предупредил, что сессии переносятся в новое место, где ему удобнее и выгоднее арендовать пространство, и где есть возможность обустроиться по своему вкусу. Ирина искренне порадовалась за специалиста, новое место оказалось буквально в десяти минутах ходьбы от старого, но двигательные привычки уже выработались и преодолеть их оказалось не так-то просто.

Собственно, вся терапия и была ничем иным, как изменением, перестраиванием привычного паттерна поведения. Возможно, вся терапия именно такова. Уход от автоматизма в некий новый способ реагирования на внешние события и раздражители, на людей и события. Новый способ принятия своих чувств и обращения с ними. До этого еще бесконечно далеко, однако постепенно Ирина привыкала проявлять этот навык — наблюдать за своим поведением. Как бы зависая в метре над землей, над самой собой, привычным сумбуром и мельтешением. Как будто предлагалось на минутку вылететь из тела и посмотреть за ним — что это они там такое с мозгом опять затеяли? Опять истерят? Злятся? Впадают в панику, да так, что ладони немеют?

Справившись с досадой и разочарованием в своих умственных способностях, она глубоко вдохнула и выдохнула три раза и снова вышла на холод, благо в запасе еще оставалось время, что происходило крайне редко. Обычно она летела, как Борей, Хот и Зефир вместе взятые, врывалась в кабинет в последнюю секунду, на ходу снимая верхнюю одежду и начинала говорить еще в дверях. Постепенно ее терапевт привык к такой бешеной манере общения — рассказывать, задыхаясь, обо всем на свете, по три перетекающих одна в другую истории одновременно. Это было глубоко присущее ей свойство — торопиться, и жить, и говорить.

На этот раз Ирине удалось чуть замедлиться заранее. Возможно, именно это принесло свои плоды. А может как-то подействовало новое место, хотя в нем не ощущалось ничего особенного. Угрюмый охранник на проходной, пробурчав что-то невнятное, пропустил в недра офисного лабиринта. В нем она довольно легко сориентировалась, сразу обнаружив пожарный выход, кабинет дирекции и туалеты. Да, и мини-кухня тоже нашлась. Все злачные места за 30 секунд, бинго! Иногда автопилот все же полезная вещь.

Усевшись посреди маленькой комнатки, где пока только и имелось, что два кресла да чайный столик, после некоторой заминки Ирина, наконец, начала говорить о том, что ее больше всего беспокоило в тот момент. Это всегда самое сложное — начать. Как будто река, запертая плотиной. А потом ее вдруг прорывает, и слова льются безостановочно, так что только успеваешь притормозить на поворотах и выбрать наиболее актуальные события прошедших двух недель. Вот и на этот раз А. задал какой-то самый нейтральный вопрос, что-то вроде «как дела, чего нового?» и она не сразу нашлась, что ответить.

— Ну, йогурт вот купила с булочкой, пока ехала сюда. Вспомнила как мы с Н. еще недавно ходили в магазин вместе и выбирали что-то вкусное на ужин. И так грустно от этого. Теперь он в очередном запое, вылетел с работы. Впрочем, это уже все равно, пусть живет как умеет. Мы два месяца как разъехались, и слава богу, обратной дороги нет.

— Мне кажется, я слышу нотки разочарования в вашем голосе.

— Нотки? Да тут целый оркестр играет траурный марш!

— Я просто постарался смягчить выражения.

— Конечно, я глубоко разочарована. А он тот еще дебилушка. Так рваться переехать поближе к работе, чтобы наконец получить желаемое, и на следующий же день уйти в запой и потерять эту самую работу. Талант! Самородок!

— Я заметил, что, когда вы приближаетесь к той грани, где вам нужно открыть в себе чувства, открыть себя чувствам, вы всегда уходите в сарказм, в юмор, вы острите и этим как бы отгораживаетесь от тех переживаний, которые нестерпимы для вас. Почему так делаете?

— Пожалуй да, вы правы. Отгораживаюсь. Если я сейчас позволю себе чувствовать, боюсь, уже не выплыву. Я слишком глубоко погружусь в печаль и саможалость и не смогу потом выбраться из нее на поверхность.

— Я вижу, что вам очень тяжело. И я не позволю утонуть в этих чувствах. Но хотя бы попробуем назвать их и дадим право на существование. Дадим им возможность проявиться здесь и сейчас.

— Хорошо, я постараюсь.

Ирина замолкает, мучительно подбирая слова, и усилием воли заставляя себя не скатиться снова в ерничанье и болтовню.

— Тогда это глубокая печаль, — произносит она наконец. — Печаль о том, что опять не сложились отношения. Что тот, на кого я рассчитывала, слился и растворился в алкогольных парах, предпочитая им меня.

— Попробуйте побыть в этом ощущении некоторое время. Что вы можете наблюдать?

— Ничего. Ковер вот ваш дурацкий наблюдаю, с кругами этими дебильными, где вы только раздобыли такой?..

Внезапно перед мысленным взором у Ирины возникает довольно яркая картинка. И она пытается ее описать.

— Мне кажется, я вижу маленькую девочку, лет семи. Она сидит посреди леса. Он не пряничный лес, не сказочный. Бурьяном и жухлой травой поросший, болотистый немного. Он смешанный — березы, сосны, пни. Неприглядный, но при этом нестрашный. И вообще, она отлично знает, где ее дом и родные. Просто ей сейчас туда совершенно не хочется. Дома взрослые со своими странными непонятными порядками и правилами, которым почему-то требуется подчиняться. А она пока хочет побыть здесь. Одна, сама с собой.

— И когда девочка здесь, сама с собой, она какая?

— Какая-то вся «не». Неправильная, некрасивая, ненарядная, неуклюжая. Всё, что начинается на «не».

— А кто ей сказал, что она такая?

— Наверное, мама. Больше некому.

— Хорошо, а если абстрагироваться от мамы? Что-то же она о себе знает? Что она может о себе сказать в утвердительном ключе?

— … наверное, она добрая. Во всяком случае, всегда готова делиться всем, что у нее есть. Конфеты давно бы уже ежам раздала. Помогла бы каким-то зверюхам найти их норы и т. п. Помогающая. Открытая.

— Если она вернется в тот дом, что скажет маме?

— Не знаю. Ей придется врать. Скорее всего, что просто гуляла. Но ведь это будет неправдой?

— Ну и что? Она же, по сути, действительно гуляла. Просто не уточнила где.

— Значит, можно соврать?

— В этом контексте точно можно, я вам разрешаю.

— Вот вы сейчас говорили таким низким голосом, как будто это кто-то природный, нечеловеческий. Зверь какой-то мне сказал эту фразу, — Ирина прислушалась.

— Что это за зверь?

— Не знаю. Медведь, наверно. Он вышел из леса, обнюхал девочку, понял, что она своя, и как будто обнял ее. И она поняла, что отныне она под защитой. Что никто не посмеет ее обидеть, и даже повысить голос на нее. У нее есть вот этот внутренний медведь, который всегда с ней. Которого она может позвать в любой момент. Когда ей плохо, страшно, тяжело и вообще непонятно, что происходит. Она просто позовет его на помощь, и он всегда придет. Рыком своим даст понять всем, под чьей защитой находится девочка.

После этого монолога Ирина немного выдыхает. Пьет чай, грызет конфету, шурша фантиком. Недоеденную оставляет на краю стола и рассказывает вторую историю — о том, как непросто общаться с одними близкими знакомыми, семейной парой. Эта пара делится с ней излишне интимными подробностями своей жизни. И ей каждый раз неловко и нехорошо от этих откровений, однако она боится высказать свое недовольство, опасаясь потерять их совсем. Точно так же, как маленькая девочка боится сказать дома родителям, где она была на самом деле — в своем внутреннем дремучем лесу.

— А теперь, — просит она — объясните мне, что все это значит?

— Ненавижу эти ваши вопросы дурацкие — «объясните мне что все это значит?», — передразнил А. — Ну откуда я знаю, что это значит?! Это ваша жизнь, и все это что-то значит именно для вас и ни для кого больше.

Он почти всегда так реагировал на подобные вопросы-просьбы — объяснить ей самой, как увязаны между собой разрозненные истории. Она, тем не менее, продолжала каждый раз их задавать, потому что не могла самостоятельно на них ответить. Потому что до тех пор, пока истории не рассказаны, они не являются предметом рассмотрения, изучения. Но когда вопросы произнесены, да еще и постороннему человеку, в них начинает вдруг проявляться некая внутренняя взаимосвязь.

Она совершенно не обижалась на него; наоборот, это ощущалось максимально искренне, честно и потому невероятно ценно. Наверное, это являлось главной причиной, по которой она выбрала именно этого человека, чтобы изливать ему душу на протяжении длительного времени. Примерно год она занималась тем, что регулярно читала его посты в соцсетях, взвешивая каждое слово на каких-то внутренних весах. Значимо ли это? Важно ли? Честно ли? И лишь после того, как на протяжении долгих месяцев на все эти вопросы она каждый раз отвечала утвердительно, — решилась написать ему и попросить о консультации.

Ей очень импонировало в нем то, что А. никогда не стремился создать образ небожителя. Он вовсе не напоминал конкистадора в железном панцире. Самый обычный человек, с обычным набором проблем и хлопот. И от этого становилось теплее и хотелось поделиться тем, что наболело, накипело и уже хлещет через край. Нет надобности выстраивать защиты и баррикады. При этом ей еще ни разу не доводилось плакать на сеансах. Она вообще была глубоко не склонна к такому поведению.

— И всё же — в чем связь?

— Мне кажется, обе истории про боязнь быть отвергнутой. Если я сейчас признаюсь сама себе и другим в своих чувствах — меня оттолкнут, со мной не будут поддерживать отношения. Даже если мне плохо, некомфортно, неприятно, я буду до последнего терпеть — либо уже совсем намертво обрублю все связи. Это и про истинные чувства, которые вы позволяете себе только глубоко внутри — как та девочка в лесу. И даже внутри вы боитесь в них признаться. Если предположить, что можно отказываться взаимодействовать с другими в какой-то одной сфере, но при этом оставаться в контакте и на связи по всем остальным вопросам — как вам такой формат? Вы допускаете его существование?

— Мне очень страшно. Мне кажется, что я буду отвергнута, если посмею в чем-то уклониться. Лучше уж отвергнуть первой, чем так рисковать.

— Хорошо, давайте не будем форсировать. Просто рассмотрите для себя такой вариант.

Они еще несколько минут говорят о чем-то незначительном, чтобы вернуть себя в режим повседневности, чтобы не выходить с обнаженными нервами на мороз.

— И кстати, что это вы ругались на мой ковер?! Я старался, волок его сюда. Круги ей, видите ли, не понравились! А я выбирал, между прочим, чтобы подошло по цвету и размеру!

— Да что вы, нет. Прекрасный ковер. И круги прекрасные. Хотя цвет меня все равно бесит…

— Ну вот, опять придираетесь!

И если со стороны этот разговор мог выглядеть как перепалка, то изнутри он согревал максимально теплым, всё заливающим светом. Светом, который не оставляет мерзких теней-недосказанностей по углам. Здесь любая недоговоренность будет рано или поздно вытащена на свет божий и пристально изучена. И они оба прекрасно это знают.

Она допивает чай, доедает конфету и присмиревшая, утихомиренная, с мягкой тишиной внутри, медленно идет прочь из здания, неспеша возвращается домой. Ей хочется осторожно нести свое тело, чтобы не расплескать это ощущение теплоты, признания и возможности погрузиться так глубоко в себя.

Глава 2

В своей обыденности Ирина занималась разными разностями. Все они так или иначе связывались с болтовней — репетиторством, гаданием на таро, пением и писательством. В последнее время она регулярно выкладывала на всеобщее обозрение короткие тексты о том, что задело за живое в данный момент, будь то книга, фильм или случайный разговор в трамвае. Эти тексты, как бабочки-однодневки, так нравились в день написания, но уже на следующее утро казались полнейшей чепухой, не достойной чьего-либо внимания. Поэтому она торопилась выложить их в сеть своевременно, пока не протухли и не запахли. Хотя, вроде бы, по своей сути, тексты не являлись новостями, то есть не были скоропортом. Но тем не менее.

Малиновый тест.

Так получилось, что я близко общаюсь с одной довольно юной барышней, студенткой и она делится своими историями по поводу романтических отношений. Недавно барышня, неожиданно для себя, создала простой, но, как мне кажется, весьма эффективный способ проверить, насколько мужчина готов тебе помочь и вообще заинтересован в отношениях.

У нее есть два ухажера. Один уже почти бывший, с ним девушка встречалась больше трех лет, но постепенно цели и приоритеты стали меняться, и все шло к тому, что они расстанутся. Но кавалер хочет ее удержать, во всяком случае на словах озвучивает именно такое намерение.

Второй — наоборот, потенциальный, приглашает на кофе, прогулки и оплачивает такси до дома. Но пока не определился со своими планами.

Так вот. Случилось ей довольно сильно простыть. Девушка пишет обоим: «Я простыла, заболела, сижу дома». Оба отвечают фразами вроде «как жаль, поправляйся» и т. п. Она истекает соплями и вдруг чувствует, что отчаянно хочет малинового варенья. Конечно, его можно просто заказать в доставке вместе с другими продуктами. Но в голову приходит мысль, что из этого лучше устроить тест для обоих кавалеров. И каждому из них пишет дословно следующее: «Хочу малинового варенья». И ждет реакции. Отвечают почти одновременно. Тот, кто почти бывший: «Можешь и сама приготовить, там ничего сложного». Второй, который потенциальный: «Мм, это вкусно, я тоже люблю малиновое варенье». И все. И дальше оба молчат.

Со словами: «Вот так разом, одним выстрелом сразу двух мудаков», — глубоко разочарованная девушка открывает в телефоне приложение и заказывает варенье и другие утешительные призы. А меня история цепляет неожиданно сильно. Потому что в глубине души, да и снаружи тоже, я горячо присоединяюсь к ее мнению. Поскольку для меня их поведение абсолютно мудацкое. То есть тут два варианта — либо ты дурак и не понимаешь очевидного, либо ты мудак, поскольку понимаешь и ничего не делаешь. Но в любом случае данная девушка тебе абсолютно не интересна.

Чтобы не транслировать слишком явно свое отношение и попробовать остаться беспристрастной, я решаю притормозить в оценках. Тем более, что внезапно появляется возможность услышать мужское мнение по этому поводу. Буквально вечером того же дня я оказываюсь в малознакомой компании и забрасываю эту историю в качестве темы общего разговора.

Первый мужчина говорит: «Ну-у-у, тут судить сло-о-жно, но наве-е-рно, если бы мне девушка была важна-а-а и интересна, видимо я бы все-таки постарался сделать так, чтобы ее порадовать, не вареньем так в какой-то иной форме, в крайнем случае заказал бы доставку». Все это он произносит крайне неуверенно. Парней он ни разу не осуждает и считает, что случай вообще тестом не является и никак их не характеризует.

Второй еще более категоричен. «Она же не озвучила это прямо как просьбу? Не озвучила. Она же не сказала: Петя, привези мне пожалуйста сегодня в 18.00 варенья. Значит, это нельзя считать обращением к ним лично, это столь же абстрактное замечание как „холодает“ или „выпал первый снег“. Значит, она просто манипулятор, и это совершенно нечестно и некрасиво с ее стороны».

И почему-то я даже не удивлена. Причем оба этих мужчины не в отношениях, насколько мне известно. Честности ради, у меня с отношениями на самом деле тоже не особо складывается.

Видимо, дело в том, что мы понимаем по-разному одну и ту же информацию. Хотя, казалось бы, она совершенно однозначна. Либо мужской мозг просто создан из какого-то абсолютно иного вещества и с женским веществом, по законам физики, химии и какие там еще бывают науки, естественные и противоестественные, взаимодействовать совершенно не обязан.

Глава 3

Зима уже началась по-настоящему. Все вокруг дружно проклинали коммунальные службы, не успевающие убирать с дорог свежевыпавшее. Ну и погоду заодно. Хотя к погоде даже не предъявлялось особых претензий — она-то вполне в своем праве и графике. На этот раз никто в городе уже не резвился с сооружением «членовиков» (огромных снежных скульптур соответствующей формы, которые лепили в ноябре, после первых снегопадов, на каждом углу, в упрек городской администрации, не чистящей улицы). На этот раз все молчаливо и угрюмо пробирались сквозь завалы. Вдобавок, чтобы граждане размяли мозг и провели тем самым профилактику раннего Альцгеймера, в одну прекрасную ночь, а именно с 30 ноября на 1 декабря, все та же волшебная администрация решила сменить номера почти всех городских маршрутов, то есть всего общественного транспорта. Еще бы метро вспять развернули! Толпа на остановке радостно кидалась навстречу распахнутым объятиям очередного «пазика», но в последний момент замирала на пороге и первые ее ряды, опасливо засовывая голову в дверной проем, вежливо интересовались — а 87-й маршрут это вчерашний 30-й да? А я доеду на нем до вокзала? Вы уверены? На следующей остановке картина повторялась.

Ирина пришла на очередной сеанс терапии, преодолев все погодные преграды, за пять минут до назначенного времени. Успела спокойно раздеться, налить чаю, достать булочки, предусмотрительно купленные по дороге, и предложить одну психологу. Он с благодарностью согласился. И вот, попивая чаек, отодвинувшись подальше от окна, которое хотя и было плотно закрыто, но все равно пропускало тонкие струйки вселенского холода, они начали беседовать.

На этот раз речь пошла про кредиты. Про то, как много их вдруг оказалось. До недавнего времени думалось, что долгов примерно тысяч на пятьсот. Потом постепенно эти суммы росли, и по ее приблизительным подсчетам составляли уже семьсот тысяч. Но когда она села и внимательно все сложила, получился ровно миллион. Кругленький такой, хорошенький. Ей казалось, что он даже слегка подрумяненный и задорно улыбается. И катится все дальше, наматывая проценты. Точнее нет, она регулярно и вовремя все выплачивала. Но когда возникала необходимость какой-то очередной крупной траты, то в первую очередь думала про кредитку. И каждый раз пыталась одергивать и тормозить себя, но в один момент поняла, что помимо финансовых просчетов за этим стоит еще какое-то очень мощное чувство.