Целую, Кощей

– И ты туда же, Михалыч, – перебил я его. – Один я там буду, один!

– Это холестерин на ваш мозг так негативно действует, мсье Теодор, – категорически заявила Маша. – А холестерин…

– Знаю-знаю. В мясе. Не завидуй, Маш, съешь лучше котлету.

* * *

Когда окончательно стемнело, я отправился на встречу с милицией.

Сопровождали меня скрытно, да так ловко, что я никого ни заметить, ни услышать не мог, хотя двадцать пять моих телохранителей хоть какой-то шум да должны были создавать. Даже когда меня попытались остановить, конечно же, для интеллектуальной беседы три подвыпивших местных гопника, то после «О, мужик, а пошли ты нас водкой угостишь?», кроме короткого шороха не было больше слышно ничего. Я даже оглянулся ради интереса – вообще никого будто привиделись мне те мужики.

Весь город уже беззастенчиво спал, и на пяточке возле ворот бабкиного терема не было ни одного человека, как впрочем, и по всей округе.

Я негромко постучал в ворота:

– Кто-кто в теремочке живет? Ау служивые? Есть кто живой?

– Чаво надоть? – раздался с той стороны сонный голос. – Кого там бес принёс в такую пору?

– Ну не совсем принёс, но в целом, верно мыслишь, – согласился я. – Позови сыскного воеводу да скажи, что посланец от Кощея ждёт его тут.

– Чаво?

– Блин. Есть не глухой кто? Участкового, говорю, зови!

– Я вот щаз тебе шутнику… – калитка заскрипела, открываясь, и ко мне выскочил стрелец с бердышом в руках. – А ну пшёл прочь… Ой!

Две тёмные фигуры перекинули стрельца через ворота обратно во двор и тут же исчезли.

– ..мать! – раздалось из-за забора и всё затихло.

К сожалению ненадолго. Судя по топоту и глухим голосам, около ворот собиралась вся стрелецкая сотня. Не ну я что драться сюда пришёл? Это бесам в удовольствие, а я – человек мирный.

– Еремеев! – заорал я, вспомнив фамилию более-менее адекватного сотника. – Зови участкового, скажи от Кощея посланник пришел!

Шушуканье, а потом удаляющийся топот. Действительно совсем не дурак этот Еремеев, соображает быстро.

Минуты через три калитка вновь заскрипела и, сначала из неё выскочило с десяток стрельцов с саблями наголо, а за ними вышел и Никита.

– Здорово, сыскной воевода! – махнул я рукой. – Поговорить надо… Э-э-э… То есть… К тебе, дурачок милицейский, прислал меня Великий и Ужасный, самый злодеистый злодей в нашем государстве. Ужас, летящий на крыльях ночи…

– Да понял я, понял, – перебил меня Никита. – Ну и чего Кощею от меня надобно?

– Пошли, отойдём, – предложил я, покосившись на стрельцов.

Участковый шепнул что-то Еремееву, а когда тот попытался возразить, строго прикрикнул на него и, кивнув мне, зашагал в сторону. Мы остановились метрах в пятнадцати от стрельцов. Нормально не услышат. Правда участковому пришлось пару раз шугануть Митьку, который никак не хотел уходить и «оставлять батюшку сыскного воеводу на поругание ворогам». Какое поругание? Это он о чем извращенец?

Наконец Митька поплелся к стрельцам, всё время оглядываясь и чуть ли не скуля, как собака, которую хозяин прогнал с пикника.

– Ты что вообще?! – зашипел на меня Никита. – Уже в открытую прямо в отделение заявился!

– Спокойствие, только спокойствие. Я по официальному делу. Пусть видят нам оно только на руку.

– Кому это «нам»?

– И мне и тебе. Хочешь Кощея арестовать?

– Что?!

– Арестовать говорю Кощея.

– С ума сойти, – протянул Никита. – Ты серьёзно?

– А то. Сам на его место сяду и буду всей мафией командовать… Э! Э! Шучу я!

– Шутник… – проворчал участковый. – Давай подробно и по порядку.

– Ладно… Помнишь я тебе как-то про одного гада рассказывал, с которым у Кощея конфликт?

– Ну.

– Ну, этот гад собрался войной на Кощея. Причем уже на этой неделе.

– Вот и отлично, – хмыкнул Никита. – Может, перебьют друг друга, спокойнее всем будет.

– Не перебьют и не будет, даже и не мечтай. Замочит тот гад Кощея на раз-два, а потом ринется Лысую гору под корень сносить. А потом и твоё Лукошкино на ноль умножит. Я же рассказывал тебе уже.

– Да помню я, помню… И чего Кощею от меня надо? Чтобы на его стороне Горох с войсками выступил?

– Да толку с того, – я вздохнул. – Гаду этому что войско, что Горох, так, на один зуб… Понимаешь нет сейчас сил у Кощея для борьбы. Очень не вовремя этот гад объявился, вот и задумал Кощей паузу сделать, затаиться на время.

– У Гороха в тюрьме затаиться?

– Ага. Да еще в самой дальней и крепкой. Тогда тот гад ни на кого нападать не будет. Не интересны ему ни Лукошкино, ни Горох, ни вся Русь целиком. Ну что, обстряпаем это дельце?

– Ну… – протянул Никита. – Заманчиво конечно. Вроде бы только одна польза с этого… А как ты предлагаешь этот арест устроить?

– Громко и публично. Чтобы весть о пленении Кощея моментально по всей Руси разнеслась.

– Это я понял, а если в деталях?

– Слушай, – я отвлёкся от основной темы разговора. – А что это там твои стрельцы с фитилями балуются? Стрелять надумали?

– Еремеев! – развернулся к ним участковый. – А ну отставить! Я скоро!.. Ну, так что с арестом? – он снова повернулся ко мне.

– С арестом потрудиться придётся – все же не воришку на базаре ловить будешь. Завтра взлетит Кощей из центра города на летающем корабле…

– А ну я так и знал, что похищенные чертежи – это твоих рук дело! – обрадовался Никита. – А ты мне еще говорил, что ни при чем. Эх ты…

– А я и ни при чем. Я тебе говорил, что и пальцем их не касался, – ухмыльнулся я. – А я и правда, к ним не притрагивался. Ладно, неважно это сейчас. Так вот. Взлетит Кощей, но судя по чертежам брак там какой-то в корабле, поэтому взлетит, но не улетит. Не знаю грохнется или на кусочки рассыплется, но это будет удобный момент для атаки.

– Угу, атака…– пробурчал Никита. – Хватать Кощея и не пущать? Он же здоровый, всех стрельцов моих положит на месте.

– Вот потому как знак доверия к тебе в этом деле, велел Кощей открыть секрет, как его забороть можно.

– Ну?

– Соль. Обсыпь его сверху до низу и бери тёпленьким.

– А да верно, – задумался Никита. – Мне и баба Яга что-то такое говорила.

– Ну, вот и действуй. Телеги две-три соли я думаю, извести придётся.

– Ладно. А откуда взлёт намечается?

– С Колокольной площади из дома кожевника, – четко проговорил я.

– Кожевника… Так там же!.. – Никита осёкся.

– Ага, – кивнул я. – Олёна. Хорошая девушка, между прочим.

– А я ведь догадывался, – горько протянул он, – что она на тебя работает.

– На Кощея вообще-то. Да и то не по своей воле… Давай, Никит о ней потом поговорим?

– Не о чем там говорить.

– Ну как знаешь. Тогда возвращаюсь к аресту. Давай так сделаем: я сейчас баиньки пойду, а ты ночку посидишь, и план захвата разработаешь. А завтра встретимся и перепроверим всё хорошенько.

– Это всё? – после неожиданной новости об Олёне, участковый явно был подавлен и торопился закончить разговор. Ну, я его вполне понимал.

– Да вроде бы всё. А если что забудем, то завтра придешь ко мне на Колокольную площадь и обговорим. До обеда где-то нормально?

– Нормально. Расходимся?

И я с чистой совестью отправился спать. Милиции вся слава за поимку Кощея вот пускай и работают. А я посплю. Только перед сном я связался с Кощеем.

– Ну? – из зеркала на меня глянула усталая и осунувшаяся рожа царя-батюшки.

– Ваше Величество, завтра ближе к вечеру вам предстоит арест. Корабль построен, с участковым я переговорил. Всё готово ждём вас.

– Охохошеньки… Не вовремя-то как, Федь… Дел столько, забот… эх… Ладно, ждите, завтра после обеда буду у вас.

Вот теперь, точно спать.

* * *

Проснулся я назло всем сам.

В Лукошкино я уже засветился по полной поэтому, плюнув на конспирацию, с удовольствием натянул любимые джинсы и майку и побежал, подгоняемый дедом, на утренние водные процедуры. Ну и завтрак, конечно. Наших никого не было и я спокойно и без спешки побаловался и яичницей на сале и булочками с повидлом и отличным чаем под пирожки. Нет надо всё-таки поговорить с Иван Палычем о сгущенке. Очень, знаете ли, не хватает для счастливой полноценной жизни. Сгущенку-то в домашних условиях сделать – плёвое дело было бы молоко хорошее да море терпения. Вернусь во дворец, сразу же побегу на кухню.

Тут мои гастрономические планы нарушил стук в калитку. Ага, вот и Никита заявился. Хорошо не всю стрелецкую сотню с собой взял, а только одного Еремеева.

Еремеев остался во дворе, а участкового Михалыч проводил прямо в горницу.

– Здорово, Никита! – я поднялся, протягивая ему руку. – Чай будешь? С пирожками.

– Доброе утро, – ответил вежливый участковый, обмениваясь со мной рукопожатием. Потом взглянул на пирожки и передёрнулся: – Спасибо, бабушка Яга уже покормили-с.

– Ну как гениальный план разработал? – я отодвинул в сторону тарелки и кружку, расчищая место.

– Ну, в общих чертах, – участковый открыл планшетку и присел за стол.

План в целом был неплохой. Всё было продуманно, стрельцы и телеги с солью расставлены в подходящих местах. Если ничего неожиданного не случится, то всё должно пройти как по маслу.

Мы немного поспорили, тыкая пальцами в грубо нарисованную схему Колокольной площади, стоит ли привлекать к операции горожан, но, в конце концов, Никита меня убедил, что толпа всё равно набежит, так пусть хоть не стоят без дела. Ну, логично.

Вроде всё мы обговорили и Никита поднялся, запихивая листочки в планшетку.

– Ребятки, а давайте оладиков? – дождался наконец-то паузы в нашей беседе Михалыч. – Сидите, мозги свои морщите, а оладики стынут.

– Деда, ну завтракали только что…

– Да когда енто было?!

Никита хихикнул. И зря. Дед тут же повернулся к нему:

– Садись, сыскной воевода, отведай не побрезгуй. Худющий-то какой… Не кормит тебя бабка твоя совсем. Садись-садись! Попробуешь настоящего кушанья, а не поганок под маринадом из лягушек!

– Спасибо, гражданин… дедушка Михалыч… – начал отнекиваться Никита, но был категорически усажен за стол и безжалостно накормлен оладиками.

Дед умильно смотрел на нас с Никитой, уплетающих за обе щёки и изредка вздыхал:

– От служба у вас какая… Ни поесть, ни поспать… Скоро в скелетов превратитесь от неправильного питания… Я вот Никит, своему оболтусу кажное утро говорю мол, надо хорошо кушать, внучек, особливо утром, а он похватает на скорую руку фунт-другой ветчины, заест миской каши и так и ходит голодный до самого обеда! Когда-никогда впихну в него пирожков тарелочку, чтобы в голодный обморок не упал, вот и вся еда… Да ты вареньеца ляпай побольше, сыскной воевода! Не стесняйси! Давай я тебе еще чайку плесну… Во-во! Вот и мой тоже «некуда, некуда», а ить поищем да найдём местечко и для медку и для сметанки!

После третьей кружки чая, Никита не выдержал и, тяжело поднявшись из-за стола, поплёлся, переваливаясь как утка с боку на бок к двери и, только открыв её, вспомнил и повернулся ко мне:

– А да чертежи. Мне же их предоставить надо, а ты обещал вернуть.

– Запросто. Нам они уже не нужны, – и я кивнул деду: – Михалыч, позови там кого-нибудь пожалуйста, пусть чертежи принесут… Садись, Никит, сейчас притащат.

– Да уже и страшно-то садиться… Михалыч как опять кинется кормить… – он доверительно нагнулся ко мне и зашептал: – У них старческий бзик такой что ли – кормить? Бабка моя как пристанет фиг отмажешься пока по самое горло еды не напихает… Одно спасение – на нервах всё время, все калории в момент сжигаются… А оладики у твоего деда классные!

– А то! – гордо икнул я.

Мы немного поболтали на нейтральные темы, поругали местные громоздкие пищали, похвалили натуральную еду, а потом я сразил напрочь Никиту описанием бытовых удобств под Лысой горой.

– Прикинь, – я с гордостью распахнул руки, – вот такенная натуральная ванная, два крана, всё как у нас, горячая, холодная, только вода в краны просто из воздуха подаётся!

– Вот же… – он с завистью вздохнул. – Волшебство?

– Колдунство! – я поднял палец вверх. – А, пардон, сортир какой… Сказка! Удобное такое кресло с дыркой в сидении, а внизу под полом ручеёк журчит.

– Пора воевать вас, злодеев, – протянул Никита, – и срочно экспроприировать нажитое нечестным трудом.

– А ты бабку свою запряги, пусть и тебе цивилизованную ванную с туалетом отгрохает.

– Ага допросишься её… А зато у меня баня есть, вот!

– Баня это да… – протянул я. – У Кощея такое про такое и не слыхивали.

Дверь скрипнула и в горницу вошла Олёна.

– Батюшка Секретарь, – поклонилась мне. – Сыскной воевода, – поклон участковому. И замерла, опустив взгляд.

Никита вскочил, открыл рот, закрыл, сел и уставился в окошко.

– Олён, – я с удивлением посмотрел на её пустые руки, – я просил чертежи принести…

Она очень заинтересованно стала рассматривать что-то на дощатом полу:

– А я их дьяку Фильке отдала… Я же не знала, что они еще понадобятся…

– Зачем?!

– Ну, – она покосилась на Никиту, – милиции навредить, показать какие они нерадивые.

Никита вздохнул, а я заорал:

– В батоги! На конюшню и плетей! Запор-р-рю!

Никита вскочил, Олёна хихикнула, а я развел руками и тихо пожаловался участковому:

– Видишь, какие у меня сотруднички? Инициативные когда не надо. Извини, сыскной воевода, подвёл я тебя… Олён, а давно-то отдала чертежи?

– Да с час уже будет, батюшка Секретарь.

– Не успеем отобрать?

– Да дьяк уже в Думе, небось, – ответил за девушку Никита, – подвигами своими хвалится. Ох, что сейчас будет…

– Могу предоставить политическое убежище, – невесело пошутил я и кивнул Олёне: – Ладно, Олён, иди продолжай работать… Только в следующий раз советуйся всё-таки со мной, хорошо?

Девушка кивнула и вышла.

Никита молчал и смотрел в окно, а я вдруг забормотал:

– Знаешь, Олёна когда у нас появилась я к ней как-то не очень… А потом оказалось, что очень хорошая девушка… И работница хорошая… И вообще…

– Что «вообще»? – покосился на меня Никита.

– Ну, хорошая она. А Кощею служит не по своей воле и только и мечтает, как бы уйти от него.

– Захотела бы так и ушла бы.

– Ага, прям сразу, – хмыкнул я. – Я в этих делах плохо разбираюсь, но там договоры какие-то магические, заклятия что ли… Короче не всё так просто.

– Плохо.

– Плохо, – я помолчал и хихикнул: – Зато очень ей форма милицейская нравится! Прямо румянцем заливается, когда о милиции говорит.

– Да?

– Век оладиков не видать! – поклялся я.

– Слушай, Федь… – нерешительно начал участковый. – А можно мне сейчас с ней поговорить? Обсудить надо кое-что для протокола ну, свидетельские показания снять, сам понимаешь.

– Для протокола – нельзя, – категорически помотал я головой. – Мы ж в натуре, не сявки какие, с ментами на сотрудничество не идем конкретно. Ну кроме исключительных случаев… Давай Никит как закончим с Кощеем, я ей скажу чтобы она вечером к отделению твоему подошла? Мол, поговорить ты с ней хочешь. Только без протокола, не официально. Лады? А то сейчас дел и у тебя и у меня…

– Лады. Спасибо, – Никита поднялся. – А кстати как у тебя с той девушкой? Ну, Варей?

Я ничего не ответил, только показал большой палец.

Он кивнул, вздохнул и ушёл.

* * *

Кощей объявился в Лукошкино сразу после полудня.

Царь-батюшка, решив порезвиться напоследок, постучался в наши ворота не в облике того белокурого эльфа, а в классическом одеянии католического монаха. Ну, знаете – потертый коричневый плащ с большим капюшоном, скрывающим лицо, веревка вместо пояса, чётки в руках. Только вместо креста на шее висела небольшая медная ложка. Очень колоритно, знаете ли…

Ложку, кстати он сразу вручил мне, как только я распахнул перед ним калитку:

– Держи, Секретарь. Это – для вызова Горыныча. Носи не снимай. Понял ли? Не снимай!

– А как она работает? Здравствуйте Ваше Величество.

– А по лбу себя ложкой три раза стукнешь… – и Кощей залился скрипучим хохотом, глядя на моё вытянувшееся лицо. – Стукни ей обо что-нибудь и приказывай.

В горнице Кощей сразу же смахнул личину, представ пред нами в своём обычном облике. Отмахнувшись от наших приветствий, он сразу же оккупировал мою спальню, использовав как кабинет и заперся там, вызывая по очереди всех моих сотрудников.

Михалыч, Маша, Калымдай, Олёна… А меня так и не вызвал. Даже Аристофана позвал и долго орал на него, а меня, нет. Ну и ладно. Мне же спокойней будет. Хотя и обидно немного.

Пока царь-батюшка проводил свои собеседования, к нам с докладами начали прибегать бесы:

– Телеги с солью привезли, поставили вокруг забора.

– Стрельцы с крюками на веревках по соседним крышам затаились.

– Полсотни стрельцов забили пищали солью и за забором сидят.

– Зеваки начинают на площади собираться, привлеченные суетой.

Ну и так далее по плану участкового.

Когда прибежал бес и доложил, что объявился и сам участковый со своей стрелецкой сотней, а с ним еще зачем-то приперся и Горох, я постучался к Кощею:

– Ваше Величество, пора. Все на позициях, ждут только вашего выхода.

Кощей вышел в горницу, строгий, суровый и сосредоточенный. Обвёл нас всех тяжёлым взглядом и кивнул:

– Пошли.

Все разбежались по своим местам только мы с дедом пошли за Кощеем к ангару.

Кощей вдруг остановился посреди двора и ткнул меня пальцем:

– Запомни, Федька. У нас так заведено, если хочешь выжить – тебя должны бояться. Страх и жестокость, понял? Повтори!

– Страх и жестокость, Ваше Величество. Чего уж тут не понять?

– Еще раз!

– Хм-м… Ну страх и жестокость.

– И еще раз без всяких «ну»!

– Страх и жестокость! – чуть ли не заорал я. Чего он ко мне привязался со своими нравоучениями, да еще в самое неподходящее время?

А царь-батюшка, вдруг притянул меня к себе обнял, впечатав в костлявую грудную клетку и почти сразу отпустив, вдруг улыбнулся:

– До скорого, Федька, не горюй!

«Айл би бек!», мне кажется, круче бы прозвучало.

Я ошарашено смотрел, как Кощей резко развернулся и широким твёрдым шагом, зашёл в ангар и захлопнул за собой дверь. Чего это он такой добренький вдруг?

– Федька, очнись! – дернул меня за рукав Михалыч. – Бежим быстро сейчас начнётси!

Едва мы с дедом выскочили на улицу через заднюю калитку, как крыша ангара со скрипом поднялась в воздух, а потом медленно рухнула во двор, свалив часть забора, выходившего на площадь. Стрельцы, прятавшиеся за забором, едва успели отскочить и стояли, чихая от поднявшегося облака пыли. Вслед за крышей заскрипели стены ангара и тоже медленно рухнули во все стороны, открыв для всеобщего обозрения летучий корабль, посреди которого, держась за мачту, стоял Великий и Ужасный. И это – совсем не красивый оборот речи. Кощей действительно выглядел крайне зловеще. А когда корабль стал медленно подыматься в воздух, Кощей громко захохотал:

– А вот хрен тебе дурачина участковый! И твоему пьянчужке Гороху такой же хрен, только в квадрате! Недоглядели разини?! А теперь… (дальше матерно, но очень колоритно) …вашему Лукошкино! Всех … разнесу, всех … сверху бомбами закидаю на фиг!

– На крышах! – заорал Никита опешившим стрельцам. – Крюки бросай, мать вашу юриспруденцию!

Стрельцы спохватились и, раскрутив веревки, попытались удержать корабль, но до него долетело всего два-три крюка, да и те Кощей тут же обрубил, невесть откуда взявшимся длинным чёрным мечом.

– Аха-ха-ха! – продолжал выступление царь-батюшка. – Шпана криворукая! Вы кого захватить вздумали, собачьи дети?! – корабль тем временем подымался всё выше и выше. – Молитесь придурки! Жить вам осталось три минуточки!

Корабль, поднявшись метров на тридцать над землёй, замер.

– Вы еще из пищалей в меня пульнуть попробуйте! Ха-ха-ха! – Кощей перегнулся через борт, выставляя себя на всеобщее обозрение, огляделся и вдруг рявкнул: – Огонь! Пли!

Стрельцы машинально спустили курки, тлеющие фитили ткнулись в затравочные отверстия и грохот пятидесяти выстрелов едва не оглушил меня. Площадь моментально окуталась пороховым дымом, а когда он немного рассеялся, все увидели, как летучий корабль, с яростно чешущимся и изрыгающим проклятия Кощеем, сделав небольшой круг, плавно пошел на посадку, причем как раз на место бывшего ангара.

Завороженные этим зрелищем все, и горожане, и стрельцы, тупо пялились на корабль, открыв рты. Когда корабль приземлился, покачался из стороны в сторону и снова начал взлетать, видя общегородской ступор, я заорал:

– Соль! А ну православные! Засыпем гада солью! Кидай по Кощею, не жалей силушки!

И первым схватив со стоящей рядом телеги кусок соли, размером с полкирпича, я запустил его прямо в царя-батюшку. Не, не переживайте не попал и даже не докинул, но мой крик вывел всех из оцепенения. Стрельцы, а за ними и горожане, радостные, что можно поразвлечься на халяву, кинулись к телегам и на бедный кораблик, а вместе с ним и на Кощея, посыпался град соли.

Царь-батюшка взвыл от первых же угодивших в него кусков, заметался по палубе, толпа радостно взревела, но тут же охнула. Корабль медленно натужно, но всё же начал подыматься в небо.

– Стрельцы, – заорал Никита, – огонь!

Снова рявкнули пищали, вырывая зарядами соли, куски плаща, да и куски самого Кощея и мне откровенно стало жалко его. Никак бы не хотел оказаться на его месте.

– Смотри, Федька! – окликнул меня Михалыч, показывая на милицейского Митьку шагах в тридцати от нас закинувшего на спину большой мешок. – Енто Горох с крыши сверзилси, а ентот бугай его зачем-то в мешок запихнул! А ну-ка… – Михалыч подхватил с земли булыжник и ловко запустил им в мешок. Мешок подпрыгнул на плечах Митьки и взвыл. – От и ладно, – кивнул дед и подмигнул мне.

Маленькие радости. Ничего против них не имею. Я тоже оглянулся в поисках подходящего снаряда, но меня отвлёк многоголосый радостный крик.

Корабль снова шёл на посадку и снова точно на место ангара. А понятно теперь, что там за глюк был в чертежах.

– Никита! – заорал я, призывно махая руками над головой, а когда он обернулся на мой крик, снова заорал, указывая на крыши: – Крюки готовьте! А то снова улетит!

Он кивнул и в свою очередь заорал на стрельцов.

Корабль, опустившись, сделал перекур, повздыхал, покряхтел и снова с усилием начал взлетать. Горожане вновь начали прицельное метание соли, а стрельцы, дождавшись, когда корабль подымится вровень с крышами, метнули в него крюки и резко потянули его вниз, крепко вцепившись в веревки. Славный кораблик замер, но сдаваться не собирался. Он покачивался в воздухе, не имея сил взлететь, но и упрямо не желая опускаться и сдаваться в плен. Кощей, почерневший и обугленный от соли, прожигающей на нём дыры, нашел в себе силы перегнуться через борт и славно так обложить трёхэтажным и участкового и Гороха и горожан и стрельцов, а потом досталось почему-то и мне с Михалычем, да и Калымдая с Машей царь-батюшка не забыл. Толпа не поняла, конечно, кого это так Кощей полоскает, но встречала радостными воплями каждый его перл. А я даже не обиделся. Ну, стресс, критическая ситуация, что я не понимаю что ли?

Трудолюбивые горожане так усердно развлекались в кидании соли по живой мишени, что телеги стали быстро пустеть, а я даже заволновался, что надо было притащить с десяток телег и не жадничать, но тут кораблик, жалобно заскрипев, нырнул носом вниз, выпрямился, задрожал и вдруг рухнул на землю, придавленный сотнями килограммов хлорида натрия. Все взвыли от радости, но не прекратили бомбардировку пока телеги полностью не опустели.

Я протиснулся сквозь счастливую толпу поближе к кораблю. Его так засыпали солью, что Кощея не было видно. Царь-батюшка был полностью погребен под ней. На другой стороне корабля я увидел Никиту. Он вопросительно мотнул головой мол, можно уже арестовывать злостного нарушителя, а я в ответ пожал плечами мол, а фиг его знает, попробуй.

Стрельцы с лопатами залезли на корабль и начали скидывать соль за борт и скоро уже выволокли, подхватив под руки, черное обугленное костлявое тело в драном, висевшем клочьями черном плаще. Толпа ахнула, отшатнулась, но видя, что самый страшный злодей, которым их с детства пугали на ночь, даже не шевелится, снова подались к кораблю, жадно разглядывая Кощея.

А Кощей вдруг с громким скрипом, медленно поднял голову и обвел тяжелым взором вокруг. Толпа снова ахнула, кто-то упал, кто-то взвыл, кто-то заматерился, а Кощей, не прекращая с усилием вертеть головой, остановил на мне взгляд и вдруг… подмигнул.

А я чуть не заплакал.

Эпилог

Я сидел за выключенным компьютером, положив клавиатуру на колени, и бездумно щёлкал пробелом. Справа от меня стоял Дизель с красным фломастером в руке, намекая, что пора бы обновить почетный знак радиоактивной опасности у него на лбу, а слева на полу пихались Тишка да Гришка, споря, кто пойдет выклянчивать запустить компьютер и врубить им мультики. Я почти и не замечал их, находясь в лёгком ступоре. Сказывалось нервное напряжение последних дней.