Чемпион. Буду биться за тебя

глава 4

Илья

Одеяло с головой — это броня.

Я зарываюсь в него глубже, когда дверь в спальню распахивается и ударяется о стену. Шаги. Тяжёлые. Решительные. Так ходит только один человек во всей вселенной — и у него есть ключи от моего дома, потому что я был идиотом и сам их ему дал.

— Илья!!!

Голос Михалыча ввинчивается в мозг, как штопор в пробку. Я не реагирую. Может, уйдёт. Может, подумает, что я сдох, и тоже уйдёт. Хороший вариант. Мне нравится.

— Самарин! Ты посмотри на этот свинарник!

Слышу, как он пинает пустую пивную банку. Она катится по полу и врезается в другую банку. Оркестр. Не хватает только ударных.

— Коробки из-под пиццы! Бутылки! Сколько ты выжрал за выходные?!

— Много, — сиплю я из-под одеяла. Голос хриплый, как будто я не пил, а жрал наждачку.

— Слава богу, хоть шалав по углам нет, — ворчит Михалыч. — Уже прогресс.

Слышу, как он набирает чей-то номер.

— Алло? Клининг? Да, Виктор Шатов. Посёлок «Вымпел», улица Сосновая, дом двенадцать. Через час. Везде. Полы, поверхности, мусор вынести. Да, полный пакет. Деньги на карту скину.

Он сбрасывает. Тишина. Может, ушёл?

— Илья, вставай.

Я натягиваю одеяло на голову.

— Я занят. Я сплю.

— Ты не спишь. Ты прячешься.

— Одно другому не мешает.

Михалыч выдыхает — длинно, со свистом, как чайник перед закипанием. Я знаю этот звук. Сейчас будет взрыв.

— Я тут за бабами для него бегаю! — орёт он. — Договоры составляю! Условия обсуждаю! А он валяется тут, как тюлень на лежбище! Резво встал, Самарин!

Я стягиваю одеяло с лица. Смотрю на него одним глазом. Михалыч стоит посреди спальни, окружённый пивными банками, и лицо у него такое, будто он сейчас лопнет.

— Чего ты орёшь? — спрашиваю я лениво. — Воскресенье. Имею право.

— Уже понедельник. Восемь утра. — Он смотрит на часы. — Без пятнадцати восемь. Ты проспал всё, что можно и нельзя.

— Значит, имею право на понедельник.

— В душ. Бегом, — Михалыч указывает пальцем на дверь ванной, как прокурор на скамью подсудимых. — У тебя через два часа физио. Я договорился с Наташей. Она будет твоим врачом.

Я замираю. Одеяло сползает с плеча. Смотрю на Михалыча, пытаясь понять — шутит или нет. Нет, не шутит. У Михалыча вообще нет чувства юмора в вопросах работы.

— Наташа, — повторяю я. — Которая с кочергой?

— Она самая. Твой новый физиотерапевт. Я за ней вчера полчаса по трассе гонялся, между прочим. Догнал на заправке. Поговорили. Условия обсудили. Сегодня утром подписали договор.

Я сажусь на кровати. Голова гудит. В висках стучит. Но это не похмелье. Вернее, не только похмелье.

— Михалыч. Я вообще-то не то имел в виду, когда тебя за ней посылал.

— А мне по хрен, что ты имел в виду, — он складывает руки на груди. — Наташа будет твоей. Врачебно. В медицинском смысле. У неё золотые руки, она работала в «Восстановлении», знает спортивную реабилитацию, и ей нужны деньги. Всё. Остальное — не моя компетенция.

— То есть ты...

— Я заключил с ней договор как с физиотерапевтом. Она будет заниматься твоим плечом. Твоей спиной. Твоим коленом. Твоей ленивой задницей, которая просидела на диване три недели и потеряла форму. — Он делает шаг ко мне. — Ты обещал мне бой, Самарин. Я достал тебе эту чёртову золотую рыбку — в том виде, в котором смог. Теперь твоя очередь.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. Взаимное упрямство. Два носорога, которые пятнадцать лет бодаются и никак не убьют друг друга.

— А она знает? — спрашиваю я.

— Что знает?

— Ну... Зачем ты её нанял. Что это я сказал.

— Нет. — Михалыч качает головой. — И не узнает. Я сказал, что тебе нужен физиотерапевт, потому что ты теряешь форму, а бой на носу. Что я обзвонил всех, никого не нашёл, а про неё мне сказали — золотые руки. Это всё правда, кстати. Ну, почти всё.

Я молчу. В голове что-то ворочается. Не злость. Скорее... облегчение? Она не знает. Она приедет не как «девушка Самарина». Она приедет как профессионал. Может, это и к лучшему.

С другой стороны — я её всё равно получу. Не так, как хотел, но так даже интереснее.

— Ладно, — говорю я.

— Что «ладно»?

— Ладно. Я встаю.

— Давно пора. — Михалыч подбирает с пола пустую банку и швыряет в мусорное ведро. Не попадает. — Чёрт. Клининг приедет — разберутся. В душ, Самарин. Живо. У тебя волосы жирные, как у бомжа. И щетина. И перегар на весь дом.

— Ты мне ещё зубы почисти, — ворчу я, спуская ноги с кровати.

— Если бы мог — почистил бы. Иди давай.

Я встаю. Мир покачивается, но терпимо. Смотрю на разгромленную спальню: пивные банки, коробки из-под пиццы, геймпад на полу, футболка, которую я вроде бы искал три дня назад. Да, Михалыч прав. Свинарник.

— Через два часа, говоришь? — уточняю я.

— Через два. Я привезу её сюда сам. К тому времени здесь должно быть чисто, ты — трезвый, одетый и готовый работать. И, Илья...

— Что?

— Она серьёзная. Очень серьёзная. У неё условия: никаких приставаний, никакой романтики. Только работа. Если ты полезешь к ней — она уйдёт. С неустойкой. За твой счёт.

— И что, — я усмехаюсь, — я должен сидеть и не дышать?

— Дышать можешь. Остальное — под вопросом, — Михалыч разворачивается к двери. — Душ. Бритва. Одежда. Через час приедет клининг. Через два — Наталья.

— Михалыч.

Он оборачивается и смотрит на меня вопросительно.

— Спасибо, что ли.

— Пожалуйста, — криво ухмыляется мой менеджер. — Но если ты не выйдешь в клетку — я тебя сам урою. Понял?

— Понял.

Он выходит. Я остаюсь стоять посреди бардака. В голове звенит. Во рту — кошки нагадили. Но где-то под всем этим — странное, забытое чувство. Как будто я жду чего-то. Как будто сегодняшний день не будет похож на вчерашний.

Я иду в душ. Горячая вода. Потом холодная. Потом ещё несколько циклов. Бритва. Зубная щётка. Чистая футболка.

Дом начинает пахнуть не пивом и пиццей, а хвоей и кофе. Клининг приезжает ровно через час — две женщины в синей форме, профессионально и быстро превращают мой бардак в идеальное, сверкающее чистотой жилище. Я сижу на кухне, пью кофе и смотрю на часы.

Через сорок минут.

Через тридцать.

Через пятнадцать.

У ворот шумит двигатель. Я смотрю в окно. Чёрный «Гелендваген» Михалыча. И рядом — старенькая «Тойота» с облезлым лаком.

Приехала.

Я ставлю чашку. Встаю. Расправляю плечи.

Ну что, Самарин. Ты хотел её видеть. Вот она. Врач. С кочергой наперевес.

Начинаем.

глава 5

Наташа

Останавливаюсь у ворот, и ещё несколько секунд просто сижу, держась за руль.

Дом Самарина выглядит иначе, чем я запомнила. В тот раз я видела его мельком: крыша над забором, калитка, угол участка. Теперь я смотрю на него осознанно: двухэтажный, современный, слишком большой для одного человека. Сосны вокруг. Тишина. Никакого мусора, только чистая лужайка и чёрный «Гелендваген» Михалыча у крыльца.

Он уже здесь. Ждёт. Приехал, и сам хотел отвезти меня, но я отказалась, на своей машине мне сподручнее, а бензин теперь включён в сумму оплаты по договору, так что не переживаю.

Открываю дверь, выхожу, из багажника достаю раскладной массажный стол — тяжёлый, но для меня уже привычный вес. Сумка с маслами, полотенцами и антисептиком уже на плече. Я собиралась пятнадцать минут, но всё равно чувствую себя так, будто что-то забыла. Наверное, это просто нервы.

— Давайте помогу.

Михалыч забирает у меня стол без лишних церемоний.

— Спасибо.

— Это мне вас благодарить, Наталья, — он кивает в сторону дома. — Илья к процедурам готов. Ну, почти. Я там клининг вызвал, проветрили. Пивные банки вынесли. Остальное — по вашей части.

— Пивные банки? — приподнимаю бровь.

— Увидите, — Михалыч вздыхает. — Вернее, услышите. Он с похмелья. Но вы не обращайте внимания. Работайте, как обычно. И помните: условия договора — закон.

— Я помню.

Мы заходим в дом. Внутри пахнет сосновой хвоей и кофе — клининг постарался на славу. Никакого бардака. Чистый пол, чистые окна, чистый воздух.

Сам хозяин стоит у кухонного островка с кружкой кофе. Босиком. В чёрной футболке и спортивных штанах. Волосы влажные после душа, побритый. Он смотрит на меня, и на секунду в светлых глазах мелькает что-то. Не похоть. Интерес. Как будто он не ожидал увидеть меня здесь, хотя прекрасно знал, что я приеду.

— А вот и моё мучение прибыло.

— Доброе утро, кстати.

Прохожу мимо него с невозмутимым видом и начинаю раскладывать стол. Руки двигаются на автомате: ножки, фиксаторы, простыня. Привычный ритуал. Он успокаивает.

— Доброе, — отзывается он без энтузиазма.

Михалыч ставит мою сумку рядом со столом и поворачивается к Самарину.

— Илья. Ещё раз для закрепления, — он достаёт из внутреннего кармана сложенный договор и хлопает им по стойке. — Наталья Витальевна — твой физиотерапевт. Она здесь по контракту. Ты её пациент. Никакой самодеятельности. Никаких фокусов. Ты меня понял?

— Понял, — цедит Илья.

— А теперь повтори.

— Михалыч, ты охренел? Я тебе что, школьник?

— Хуже. Ты боец ММА на больном. Повтори.

Пауза. Они смотрят друг на друга так пристально, что, кажется, сейчас искры полетят в разные стороны. Наконец, Илья закатывает глаза, сдаётся.

— Хорошо. Она врач. Я пациент. Никаких фокусов. Доволен?

— Почти, — Михалыч поворачивается ко мне. — Наталья, если что — звоните. Я буду на связи. Через пару часов заеду, узнаю, как всё прошло.

— Я справлюсь, не переживайте, — отказываюсь от предложения, не хочется, чтобы меня ещё его менеджер постоянно контролировал.

— Знаю, что справитесь, — он кивает и направляется к выходу, у двери оборачивается: — Илья. Бой. Помни.

Хлопает дверь. Тишина.

Мы остаёмся вдвоём.

Я заканчиваю раскладывать стол, проверяю высоту, поправляю простыню. Медленно. Без спешки. Пусть привыкнет к моему присутствию. Пусть поймёт, что я здесь не для того, чтобы ему улыбаться. Я здесь работать.

— Значит, так, — говорю я не оборачиваясь. — Снимайте футболку и ложитесь на стол. Лицом вниз.

— Сразу в койку? — слышу я его усмешку. — Мы даже не поужинали.

Я поворачиваюсь. Смотрю на него. Без улыбки. Без раздражения. Просто смотрю — как врач, который оценивает пациента и его шансы на выздоровление.

— Самарин. Давайте сразу договоримся. Пошлые шутки оставьте для своих подружек. Я ваш физиотерапевт. Вы моя работа. Если вам хочется флиртовать, делайте это в свободное от сеансов время. Вопросы?

Он смотрит на меня. Что-то в его глазах меняется. Не злость. Скорее переоценка. Как будто он ожидал, что я буду смущаться или захихикаю. А я не смутилась.

— Вопросов нет, — говорит он наконец.

— Отлично. Футболку снимайте.

Он стягивает футболку через голову и ложится на стол. Лицом вниз. Я подхожу ближе и на секунду замираю.

Я видела его тело на экране: в трансляциях боёв, в нарезках, в спортивных обзорах. Но экран не передаёт того, что видит физиотерапевт. Тело Самарина — это карта боевых действий. Каждый шрам, каждая неровность, каждый узел под кожей — история удара, травмы, выживания.

Я заставляю себя дышать. Это просто пациент. Просто мышцы. Просто работа.

Кладу ладони ему на плечи — и тёплая кожа отзывается под пальцами. Я начинаю с левого плеча, здорового. Мне нужно понять его норму. Пальцы скользят по трапеции, находят дельтовидную, спускаются к лопатке. Мышцы плотные, но живые. Рабочие. Такой мышечный корсет бывает у людей, которые годами вколачивают себя в форму.

— У вас очень профессиональные руки, — говорит он в стол.

— Я знаю.

— Без скромности, да?

— Скромность не лечит.

Перехожу к правому плечу и сразу чувствую проблему. Вращательная манжета жёсткая, воспалённая. Под пальцами микрорубцы, спайки, участки с нарушенным кровообращением. Я надавливаю на триггерную точку под лопаткой, и он хрипит.

— Бл... Ты что там делаешь?

— Диагностику, — не убираю пальцы. — Вот здесь — чувствуете? Это триггер. Узел. Мышца зажата так, что пережимает нерв.

— И что, теперь всегда так больно будет?

— Когда разомнём, будет легче.

Я продолжаю, спускаюсь вдоль позвоночника. Мышцы спины напряжены неравномерно: поясница берёт на себя компенсацию за больное плечо. Я провожу пальцами по всей длине позвоночника, считаю каждый позвонок, нахожу ещё несколько триггеров. Он терпит. Только иногда шумно выдыхает, когда я попадаю в особо болезненную точку.

Я чувствую его тело так, как чувствуют только физиотерапевты. Не как объект — как карту. Но в какой-то момент мои пальцы замирают на его пояснице — и я ловлю себя на том, что задержала дыхание. Вот здесь — старый шрам, косой, глубокий. Откуда? Нож? Осколок? Я провожу по нему кончиком пальца — и тут же одёргиваю себя. Это не имеет значения. Это не моё дело.

— Ну и как, док? — спрашивает он глухо. — Жить буду?

— Будете, — убираю руки и вытираю их полотенцем, голос ровный, профессиональный, никакой дрожи. — Но сначала будет очень хреново.

— Это как?

— Я начинаю первый массаж прямо сейчас. Плечо запущено настолько, что откладывать нельзя. Будет больно. Очень. Но если не сделать — через месяц вы не поднимете руку выше груди. Выбирайте.

Он поворачивает голову и смотрит на меня одним глазом.

— А ты умеешь уговаривать.

— Я умею лечить. Уговаривать — это к Михалычу.

Он усмехается и снова роняет лицо в подголовник.

— Давай. Делай.

Я наношу масло на ладони и начинаю.

Первый массаж при хроническом воспалении — это всегда боль. Мышцы сопротивляются, связки не хотят отпускать, суставная сумка сокращена. Я работаю глубоко, методично, без жалости. Мои пальцы впечатываются в его кожу, проходят вдоль вращательной манжеты, разминают каждую спайку. Он дышит тяжело. Иногда — сквозь зубы. Иногда — задерживает дыхание. Но не орёт. Не просит остановиться. Только один раз, когда я нахожу особо глубокий узел под лопаткой, он издаёт звук — низкий, гортанный, что-то среднее между стоном и рычанием.

У меня сердце замирает.

На секунду. Всего на одну дурацкую секунду. Я заставляю себя выдохнуть. Это просто реакция на боль. Просто физиология. Ничего личного.

Перехожу к задней поверхности плеча. Трицепс, дельтовидная, надостная мышца. Его кожа горячая под моими пальцами, мышцы налиты кровью, я чувствую, как они пульсируют после массажа, знаю это ощущение. Я работала с десятками спортсменов. Но ни один из них не заставлял меня замечать температуру своей кожи.

Самарин пахнет гелем для душа и хвоей, наверное, от сосен за окном. Или это его собственный запах. Я не должна это замечать, не должна об этом думать.

Работаю.

Двадцать минут. Тридцать. Сорок. Я перехожу к шее: жёсткой, забитой, с нарушенным кровотоком. Потом к пояснице. Потом к левому колену — лёгкая мобилизация, без сильного воздействия, но он всё равно шипит, когда я нахожу там старую гематому.

— Что там? — спрашивает он.

— Старая травма. Месяца три назад.

— Четыре. Бой в Вегасе.

— Ясно.

Я заканчиваю. Медленно убираю руки. Делаю шаг назад. Он лежит неподвижно. Дышит. Я вижу, как блестит его кожа под лампой — масло, пот, разогретые мышцы. Он выглядит так, будто только что вышел из клетки. И пахнет так же.

Моё сердце стучит быстрее, чем должно.

— Всё, — говорю я. — Можете вставать.

Илья садится медленно. Вращает плечом. Морщится.

— Чувствую себя так, будто меня переехал грузовик.

— Это нормально. Первый массаж всегда самый жёсткий. Завтра будете чувствовать себя ещё хуже, сразу предупреждаю. А послезавтра — чуть лучше. Потом постепенное улучшение. И так до боя.

— И сколько таких сеансов нужно?

— Таких три-четыре раза в неделю — глубокий массаж и мобилизация. В остальные дни — разогревающие массажи, ЛФК, растяжка, упражнения на амплитуду. Я пришлю вам план. И да — пиво отменяется. Мышцам нужна гидратация, а не обезвоживание.

Он вздыхает — тяжело, как человек, у которого отнимают последнюю радость.

— Это будет долгий месяц.

— Это будет долгий контракт. — Я начинаю складывать инструменты. — И, Самарин.

— Что?

— Сегодня вечером — горячая ванна с солью. Завтра утром — лёгкая разминка. Я приеду в три.

Он сидит на массажном столе — огромный, битый, уставший — и смотрит на меня так, будто видит впервые.

— Ты всегда такая?

— Какая?

— Как танк. Только вежливый.

— Только с трудными пациентами, — я застёгиваю сумку. — До завтра.

— До завтра, — отзывается он.

Выхожу на крыльцо. Свежий воздух бьёт в лицо. Сосны. Тишина. Я сажусь в «Тойоту» и только сейчас позволяю себе выдохнуть.

Мои пальцы всё ещё чувствуют его кожу. Ладони помнят каждый узел, каждый шрам, каждый позвонок. Сердце колотится слишком часто. Это усталость. Это просто адреналин после сложного массажа. Я слишком давно не работала с тяжёлыми случаями.

Вру сама себе.

Завожу мотор. «Тойота» заводится, выезжаю за ворота, и перед глазами всё ещё стоит картинка: Илья «Смерч» сидит на массажном столе, вращает плечом и смотрит на меня совсем не как на врача.

глава 6

Илья

Она уходит, и я остаюсь сидеть на массажном столе как пришибленный.

Плечо гудит. Спина горит. Шея не поворачивается. Я пытаюсь покрутить головой — получается на треть амплитуды и с таким хрустом, будто там не позвонки, а битое стекло. Чёртова баба. Чёртов Михалыч. Чёртов я со своим длинным языком.

«Драться буду, если она будет моей». Придурок. Надо было до конца прогибать Михалыча, чтобы тот отменил бой. Послать всех, остаться на диване, играть в приставку и медленно, с комфортом превращаться в овощ. Это был отличный план. Выверенный. Надёжный. А теперь что? Теперь я сижу с больным плечом, меня разминают как кусок теста, и какая-то девица с кочергой имеет наглость заявлять: «Пошлые шутки оставьте для подружек».

Сползаю со стола. Ноги ватные. Пол холодный.

Иду к холодильнику. Открываю.

Там стоит батарея из банок пива. Я заказывал впрок на выходные, десяток точно остался. Холодные, запотевшие.

Беру одну. Открываю. Пью.

Холодное пиво льётся в горло, и это — лучший момент за весь день. Лучше, чем её руки на плечах. Почти. Я делаю глоток, второй, третий — и ставлю пустую банку на стол. Похрен. С одной банки ничего не будет. Она говорила: гидратация, обезвоживание, мышцы... Да пусть работает. Я ей за это бабло отваливаю. Хорошее бабло, между прочим. Нефиг мне ещё и пиво запрещать.

Я швыряю пустую банку в мусорное ведро.

В голове до сих пор крутится каждое её движение. То, как она положила ладони мне на плечи — сухо, деловито, без трепета. То, как прошлась пальцами вдоль позвоночника — не как женщина, как сканер. То, как нашла триггер под лопаткой и надавила. Сука. Я едва не взвыл. Она не остановилась. Она надавила сильнее и сказала: «Триггер. Узел. Пережимает нерв». Таким тоном, будто объясняла ребёнку, почему нельзя совать пальцы в розетку.

Я её ненавижу.

Нет, не так. Я ненавижу себя за то, что подписался на это. Михалыча — за то, что он выполнил мой же собственный дурацкий приказ. И её — за то, что она делает свою работу так, будто я не трёхкратный чемпион, а просто кусок мяса на массажном столе.

А потом она снова начала давить.

Правое плечо, вращательная манжета. Я думал, что умру. Честно. Я лежал лицом в подголовник и дышал как загнанный пёс, а её пальцы вгрызались в мышцы глубже и глубже, и каждая спайка, которую она находила, отзывалась такой болью, что перед глазами плыли белые круги. Я матерился про себя. Много. Длинно. С чувством. Если бы я орал вслух всё, что думаю, она бы, наверное, выбежала из дома и больше не вернулась.

Один раз она надавила на что-то под лопаткой — и я издал звук, за который мне стыдно до сих пор. Низкий, гортанный, что-то среднее между рычанием и стоном. Она не остановилась. Даже ритм не сбила. Просто продолжала мять меня как пластилин. А я лежал и думал: «На хрена. На хрена я это сделал. На хрена я сказал — если она будет моей. На хрена вообще это всё».

А потом эта Наташа вдруг сменила движение.

Только что её пальцы были жёсткими, ввинчивались в мышцы, разрывали спайки и вдруг стали другими. Гладкими. Широкими. Она прошлась ладонями от шеи к плечам, медленно, с нажимом, но уже не глубоко — скользяще, почти лаская. Масло тёплое, кожа разогрета, мышцы налиты кровью — и на секунду я поплыл. Честно. Реально поплыл. Боль ушла куда-то на задний план, а осталось только это — её руки, тёплые, профессиональные, скользящие по моим плечам. Я закрыл глаза и почти застонал — теперь уже по-другому. Кайф. Живой, настоящий кайф после получаса боли.