Чемпион. Буду биться за тебя
- -
- 100%
- +
Я достаю сумку, выхожу из машины и иду к дому. Шаги чёткие, спина прямая, лицо — бетон. Я не дам ему больше ни одного шанса. Ни одной трещины. Ни одной дурацкой улыбки. Я врач. Он пациент. И точка.
Дверь открывается. Он стоит на пороге — свежая футболка, влажные после душа волосы, чисто выбрит. Выбрит! И, судя по запаху из дома, — не жрал вчера роллы. И пивом не пахнет.
— Доброе утро, Наталья Витальевна, — говорит он почти вежливо. — Я разминку сделал.
— Поздравляю, — говорю я ледяным тоном. — Стол где?
— В гостиной. Я уже разложил.
Я прохожу мимо него. Даже не смотрю. Стол действительно разложен — кривовато, но стоит. Я проверяю фиксаторы, поправляю простыню. Достаю масло, полотенца.
— Сегодня снова глубокий массаж плеча, — говорю я не оборачиваясь. — Будет больно. Раздевайтесь и ложитесь лицом вниз.
— Понял, — Илья стягивает футболку.
Я поворачиваюсь и успеваю заметить, что он пытается поймать мой взгляд. Не нагло, как вчера. Скорее вопросительно. Как будто ждёт чего-то. Похвалы? Оценки? «Ах, Самарин, какой вы молодец, что побрились и сделали разминку»? Не дождётся.
Мой пациент ложится. Я наношу масло и начинаю.
Плечо. Вращательная манжета. Сегодня я работаю глубоко — пальцы впечатываются в мышцы, находят вчерашние триггеры, проминают, разбивают спайки. Он дышит сквозь зубы. Терпит. Я не останавливаюсь. Никаких поблажек. Никаких «погладить». Только работа.
— Бляха муха! — вдруг взрывается он. Я даже вздрагиваю. Не от испуга. От неожиданности. Он орёт не от боли — от злости. — Я уже не знаю, чем ещё твою улыбку заслужить, снежная королева! Я же всё сделал как надо! Разминку сделал, побрился, пожрал курицу с рисом! Хоть бы похвалила!
Я убираю руки. Смотрю на него. Лицо — спокойное. Голос — ровный.
— По договору в мои обязанности входит массаж и наблюдение за вами как за пациентом. Я не обязана вас хвалить и вам улыбаться.
— Да знаю я про договор! — Илья поворачивает голову и смотрит на меня, глаза горят. — Но это же не по-человечески! Я же без обязательств, просто прошу! Ну улыбнись, а? Один раз. Что тебе, сложно что ли?
— Не обязана, — повторяю я, чеканя каждое слово.
Он смотрит на меня. Долго. И я выдерживаю взгляд. Не отвожу глаза. Не краснею. Сегодня — нет.
— Ладно, — говорит он вдруг, примирительным тоном. — Тогда я буду тебе анекдоты ржачные рассказывать. Весь сеанс. Попробуй не засмейся. А если действительно не засмеёшься — так и быть, отстану.
Я моргаю.
— Самарин. Вы спортсмен или клоун?
— Я мужик, — он разводит руками. — Обычный нормальный мужик. И я хочу, чтобы женщина рядом со мной улыбалась, а не изображала из себя мраморную статую. — Он чуть поднимает голову и добавляет тише, без наглости: — Наташ, ну правда. Нам ведь долго работать. Давай уже подружимся. По-человечески. Без договоров.
Я молчу. Он смотрит на меня, и в его глазах нет вчерашнего превосходства. Нет пошлой ухмылки. Он действительно не понимает. Действительно хочет пробить эту стену. Как ребёнок, который не знает, почему тётя злая.
— Ложитесь лицом вниз, — говорю я, голос всё ещё сухой, но уже не ледяной.
Самарин вздыхает. Ложится. Я возвращаюсь к работе. Пальцы снова находят триггер, и пациент шипит. Но потом, сквозь зубы, начинает:
— Значит, анекдот номер один. Приходит мужик к врачу...
Я молча работаю. Плечо, лопатка, ключица. Он рассказывает. Анекдот глупый, бородатый — про тёщу и крокодила. Я слышала его сто раз. Не смешно.
— Анекдот номер два, — не сдаётся он. — Встретились как-то боец ММА и балерина...
Ещё глупее. Я надавливаю на узел под лопаткой — он охает, но продолжает рассказывать.
— Анекдот номер три. Стоят два скелета в шкафу...
Я закатываю глаза. Но уголки губ предательски дёргаются. Он не видит — он лицом в подголовник.
— Анекдот номер четыре. Приходит как-то Михалыч к Самарину и говорит...
Я давлю сильнее. Он хрипит, смеётся сам над собой и продолжает. Его голос вибрирует, он запинается, когда мои пальцы находят больное место, но не замолкает. И где-то на пятом анекдоте — про Петьку и Василия Ивановича — я ломаюсь.
Смех вырывается из меня неожиданно. Громко. Во весь голос. Я не могу остановиться. Это глупо. Это непрофессионально. Но анекдот реально смешной — идиотский, абсурдный, и то, как он его рассказывает — с подвыванием и хрипом, когда я надавливаю, — делает его ещё смешнее.
Я смеюсь, прикрывая рот рукой, но уже поздно. Он поворачивает голову — насколько может в этом положении — и смотрит на меня. Его лицо расплывается в довольной ухмылке.
— Ну вот! Нормальная ты девчонка, Наташка! А говорила — не обязана, не обязана...
— Самарин, заткнитесь, — говорю я, всё ещё улыбаясь. — Это был самый дурацкий анекдот в моей жизни.
— Но сработало же! — Он смеётся. Сам. От души. — Пятый анекдот! Пятый! Я думал, ты вообще не пробиваемая.
— Я и есть непробиваемая, — убираю улыбку с лица. Почти. — Просто у вас анекдоты — оружие массового поражения.
— Буду знать. — Он кладёт голову обратно в подголовник. — Значит, каждый сеанс — плюс анекдот.
— Только попробуйте.
— Уже попробовал. Работает.
Я продолжаю массаж. Плечо, спина, шея. Он больше не рассказывает анекдотов — молчит, только иногда шипит, когда я нахожу особо болезненную точку. Но атмосфера изменилась. Стена, которую я выстроила перед сеансом, дала трещину. Не рухнула — но треснула.
И что самое противное — мне стало легче. Я злилась на него весь вчерашний вечер и всё утро. А теперь не могу злиться. Потому что он лежит на массажном столе — огромный, битый, с дурацкой ухмылкой — и смотрит на меня как на человека, а не как на врача. Не как на цель. Как на человека.
— Всё, — говорю я заканчивая. — Сеанс окончен. Плечо стало лучше, амплитуда увеличилась. Разминку — каждый день. Ванна с солью — обязательно. Завтра разогревающий массаж в три.
— Будет сделано, Наталья Витальевна. — Он встаёт и натягивает футболку. — Слушай...
— Что?
— Спасибо, что засмеялась.
Я молчу. Застёгиваю сумку. Иду к двери.
— До завтра, Самарин.
— До завтра, Наташ.
Я выхожу на крыльцо, сажусь в машину и смотрю на себя в зеркало заднего вида. Уголки губ всё ещё дёргаются вверх.
Чёртов анекдот. Чёртов Самарин. Чёртово обаяние, которое пробивает даже меня.
Я завожу мотор и думаю: «Мы друзьями не станем. Не можем. Это плохо кончится». Но где-то глубоко внутри тихий голос говорит: «Уже».
глава 11
Илья
Я только вышел из душа, когда входная дверь распахивается и на пороге возникает Михалыч.
Без звонка. Без стука. Как всегда. В руке — папка, под мышкой — планшет, на лице — выражение, которое я слишком хорошо знаю. Так он выглядит, когда приносит плохие новости, но пытается подать их как хорошие.
— Одевайся, — говорит он с порога. — Разговор есть.
— Я одет.
— Я имею в виду — нормально оденься. Не в этих своих драных шортах. Разговор серьёзный.
Я смотрю на него. Потом на свои шорты. Шорты нормальные. Мягкие. Удобные. Но я знаю этот тон — спорить бесполезно. Натягиваю джинсы, футболку. Сажусь за кухонный стол. Михалыч садится напротив. Папку кладёт между нами, как буферную зону.
— Короче, — начинает он. — Есть один юниор. Двадцать два года. Тяжёлый вес. Зовут Данила Кротов, кличка — Молот. Слышал?
— Нет.
— А он про тебя слышал. — Михалыч открывает папку. — Шесть боёв, шесть побед, пять нокаутов. Парень реально опасный. Его менеджер, Гриша Цыбин, — ты его знаешь, он раньше с Вороновым работал, — навёл справки.
— И что хочет этот Гриша?
— Хочет, чтобы его парень с тобой поработал.
Я усмехаюсь.
— Пусть в очередь встаёт. У меня своих спарринг-партнёров хватает.
— Это не просто спарринг, — Михалыч подаётся вперёд. — Гриша вчера был на мероприятии, выпил лишнего и начал языком молоть. Сказал, что его парень одной левой тебя уложит. Прямо при всех. Журналисты были, Илья. Эта фраза уже гуляет по чатам.
Я перестаю усмехаться.
— И что?
— И то, — Михалыч хлопает ладонью по папке. — Я не могу это спустить на тормозах. Если ты не ответишь — пойдут слухи. Смерч зассал. Смерч старый. Смерч боится молодого. Завтра в клубе — открытая тренировка. Вы вдвоём в клетке. Никакого полноценного боя — просто работа. Но так, чтобы все увидели: ты всё ещё здесь. Ты всё ещё чемпион.
— Завтра? — я качаю головой. — Завтра у меня массаж. Наташа в три приедет. Не пойдёт. Пошли этого кренделя лесом.
Михалыч смотрит на меня. Молчит. Потом медленно, раздельно, как ребёнку, объясняет:
— Крендель лесом пойдёт, это понятно. Я и сам его пошлю. Но перед этим ты выйдешь с ним в клетку и покажешь, кто здесь главный.
— А если не выйду?
— Тогда Гриша всем расскажет, что ты испугался. Что старый Смерч уже не тот. Что ему на пенсию пора. — Михалыч щурится. — У него кулак как отбойник, Илья. Я наводил справки — есть записи его боёв. Он реально кладёт соперников одним ударом. Никто не держит. Два боя закончились госпитализацией. Если ты сейчас струсишь — вся лига будет знать. И спонсоры. И журналисты. И твой будущий соперник за титул.
Я молчу. Перевариваю. Пауза затягивается.
— То есть ты мне предлагаешь, — говорю я наконец, — подставиться под его кулак? С моим плечом? Которое ещё даже не восстановилось?
— Не подставиться. — Михалыч качает головой. — Сосредоточиться и отбить. А потом — в атаку. Я не предлагаю тебе стоять и ждать, пока он тебя вырубит. Я предлагаю тебе показать класс. Ты тяжеловес с пятнадцатилетним стажем. Он пацан, который провёл шесть боёв и думает, что он король. Покажи ему, кто ты.
— А если он меня вырубит?
— Не вырубит.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я пятнадцать лет смотрю, как ты дерёшься. — Михалыч смотрит мне прямо в глаза. — Ты быстрее. Ты умнее. Ты опытнее. У него кулак. У тебя — голова на плечах. Если ты сосредоточишься — он тебя даже не заденет.
Я встаю из-за стола. Подхожу к окну. Сосны. Тишина. Птица не орёт — спит, наверное. Я думаю о Наташе. О том, как она вчера смеялась. О том, как я обещал ей разминку и ванну. О том, что завтра её сеанс, и я ждал его больше, чем чего бы то ни было за последние полгода.
— Я перенесу массаж, — говорит Михалыч, будто читая мои мысли. — Позвоню ей, объясню.
— Нет. Я сам позвоню.
Михалыч замолкает. Я поворачиваюсь к нему.
— Ладно. Завтра. В клубе. Во сколько?
— В полдень, — он встаёт. — Я всё организую. Клетка, камеры, пара журналистов — для отчётности. Никакого шоу, просто открытая тренировка.
— С камерами?
— А ты как хотел? Это не подвальный спарринг, Илья. Это публичное заявление. Ты должен показать, что ты всё ещё в игре. Иначе спонсоры начнут задавать вопросы. А за ними — лига. Ты и так три недели динамил бой. Ещё немного — и тебя просто спишут. Ты это понимаешь?
Я понимаю. Я всё понимаю. Я сажусь обратно за стол. Михалыч стоит надо мной — седой, жилистый, с папкой в руке. Пятнадцать лет назад он вытащил меня из подвала. Сейчас он пытается вытащить меня из депрессии. Только на этот раз — не уговорами, а вызовом.
— Скажи честно, — говорю я. — Ты реально думаешь, что он опасен?
— Реально. — Михалыч кивает. — Но не опаснее тех, кого ты уже клал. Просто не расслабляйся.
Я выдыхаю. Длинно. С присвистом.
— Ладно. Завтра в полдень. Будь готов.
— Это ты будь готов, — Михалыч кладёт папку на стол. — Здесь записи его боёв. Посмотри сегодня. Изучи. Он бьёт с правой. Всегда. Левая у него так, для баланса. Если уйдёшь с линии правой — он открывается. Работай по корпусу.
— Сам разберусь, — беру папку. — Иди уже.
Михалыч идёт к выходу, но у двери оборачивается.
— Илья.
— Что?
— Не подведи меня. И её не подведи. Она в тебя поверила. Не знаю почему, но поверила.
Он выходит. Хлопает дверь. Тишина.
Я сижу за столом и смотрю на папку. Потом открываю. Фотографии. Статистика. Записи. Парень реально мощный — шесть побед, пять нокаутов. Кулак как кувалда. Но я видел таких. Много видел. Кулак есть у всех. Голова — не у всех.
Я достаю телефон. Набираю Наташу.
— Алло? — Её голос удивлённый. Я звоню впервые. Раньше все вопросы решал Михалыч.
— Наташ, это я. Илья.
— Я поняла. Что-то случилось?
— Завтра сеанс придётся перенести, — делаю паузу. — Меня Михалыч запряг. Открытая тренировка в клубе. С одним юниором. Надо показать, что я ещё жив.
Молчание.
— Это опасно? — спрашивает она.
— Не особо. Пацан зелёный. Но громкий. Михалыч говорит: надо ответить.
— Плечо ещё не готово, Самарин. Вы не должны...
— Я знаю. Но это не бой. Просто спарринг. Я буду осторожен.
Она молчит. Я слышу, как она дышит. Представляю, как она хмурится. У неё есть такая морщинка между бровей, когда она злится или волнуется. Я заметил.
— Хорошо, — говорит она наконец. — Но послезавтра — сеанс в то же время. И если я увижу новые гематомы, мы будем отрабатывать их вдвойне.
— Договорились, — чувствую, как мой рот растягивается в улыбке. Волнуется. За меня. — Пока, Наташ.
— До свидания, Самарин.
Я кладу трубку и смотрю в окно. Завтра в полдень. Клетка. Камеры. Юниор с кулаком-отбойником. И где-то — её голос в трубке: «Вы не должны».
Я беру папку и начинаю изучать записи. Голова, Самарин. Включай голову. Завтра ты покажешь этому кренделю, кто такой Смерч.
глава 12
Илья
Ночь перед спаррингом — дерьмо.
Я лежу в кровати и смотрю в потолок. Третий час ночи. Завтра в полдень — клетка. Молот. Шесть боёв, пять нокаутов. Кулак как кувалда. Я пересмотрел все его записи — три раза. Изучил каждое движение, каждый удар, каждый шаг. Парень реально хорош. Не просто качок с ударом — он думает. У него тайминг. У него чувство дистанции. Он выбрасывает правую так, будто она сама летит — без замаха, без подготовки. И у него эта чёртова двойная пробивка: первая — лёгкая, обманная, вторая — сокрушительная, сразу за первой. Три боя из шести он закончил именно так. Соперник уходит от первой — и влетает во вторую. Нокаут. Госпиталь. Конец.
Я прокручиваю в голове, как буду работать с ним. Уход с линии. Контратака. Работа по корпусу. Не дать ему выбросить правую. Не дать ему войти в ритм. Я быстрее. Я умнее. Я опытнее. Я уже таких уделывал.
В четыре часа я всё ещё ворочаюсь. В пять — засыпаю. В десять просыпаюсь с гудящей головой и чувством, что меня переехал каток. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.
Бужу себя кофе. Две кружки. Холодный душ. Разминка — медленная, осторожная. Плечо ноет, но терпимо. Я делаю упражнения, которые дала Наташа, и думаю о том, что если она узнает про этот спарринг в подробностях — убьёт меня раньше, чем Молот.
В одиннадцать выезжаю. Михалыч сказал: «Клуб Арена, в полдень. Не опаздывай». Я не опаздываю. Просто навигатор тупит, и пробки в Москве — как всегда. В одиннадцать пятьдесят я ещё на Садовом. В двенадцать десять паркуюсь у клуба.
Злой. Недоспавший. Готовый убить Михалыча за то, что он вообще это устроил.
Захожу в зал — и замираю.
Михалыч стоит у клетки с секундомером. Рядом — Саныч, мой тренер. Они разговаривают. Спокойно. Никакой паники. Никаких криков «ты опоздал, всё пропало». И Кротова ещё нет.
— О, Илья. — Михалыч смотрит на часы. — Десять минут. Почти вовремя.
— Ты сказал — в полдень.
— Правда? Ошибся, с кем не бывает, — он пожимает плечами. — Спарринг в час. Сейчас тренировка с Санычем. Я знал, что ты опоздаешь. Ты всегда опаздываешь, когда нервничаешь. А ты нервничаешь, потому что смотрел его бои до утра.
Сверлю Михалыча взглядом. Старый манипулятор. Он знает меня как свои пять пальцев. Он знал, что я буду смотреть записи. Знал, что не усну. Знал, что опоздаю. И заложил на это час.
— Ты... — начинаю я.
— Я твой менеджер, — перебивает он. — И я хочу, чтобы ты был готов. А теперь иди переодевайся. У тебя сорок минут на разминку. Саныч покажет, что делать.
Я смотрю на Саныча. Саныч — старый, лысый, с шеей как у быка. Он тренировал ещё советских боксёров, а теперь тренирует меня. Он тоже смотрел бои Кротова. Вижу это по его лицу — он хочет мне что-то сказать, но ждёт, пока Михалыч закончит.
— Иди, иди, — Михалыч подталкивает меня в сторону раздевалки. — Злость — это хорошо. Злость — это топливо. Но сначала разминка. Без разминки — никакой клетки.
Переодеваюсь. Выхожу в зал. Саныч уже ждёт меня с лапами.
— Давай, Илюха. Разогреваемся.
Начинаем. Движения привычные — шаг вперёд, шаг назад, джеб, кросс, хук. Плечо отзывается болью, но я забиваю. Я думаю о Кротове. О том, как я выйду в клетку и покажу ему, кто здесь чемпион.
— Слушай сюда, — говорит Саныч, опуская лапы. — Я смотрел его бои. Он бьёт с правой. Это понятно. Но у него есть коронка — двойная пробивка. Первый удар — лёгкий, обманный. Он даже не целится — просто выбрасывает, чтобы ты ушёл. Ты уходишь с линии — и тут же прилетает второй. Сокрушительный. Прямо в челюсть. Три боя он так закончил. Три нокаута.
— Я видел, — киваю я. — Уйду с линии. Потом — в корпус.
— Нет. — Саныч качает головой. — Просто уйти с линии — мало. После первого удара он ждёт, что ты сделаешь шаг вправо. Все делают шаг вправо — это рефлекс. А ты сделай шаг влево. Резко. И сразу — в атаку. Понял?
— Понял.
— Покажи.
Отрабатываем. Шаг влево. Контратака. Шаг влево. Ещё раз. Ещё. Я делаю. Но в голове крутится: «Да знаю я. Я видел. Я быстрее. Я справлюсь». Я не хочу слушать Саныча. Я хочу выйти в клетку и закончить это.
— Илья, — Саныч вдруг хватает меня за плечо. — Я серьёзно. Не играй с ним. Он не просто качок. У него тайминг. Если ты пропустишь первый — второй снесёт тебе голову.
— Не пропущу.
— Пообещай мне. Шаг влево. Не вправо. Влево.
— Обещаю.
Я не обещаю. Я вру. Я знаю, как лучше.
Михалыч подходит к клетке. Рядом с ним — незнакомый мужик в спортивном костюме. Гриша Цыбин, менеджер Кротова. Лыбится. Скалится. У него такое лицо, будто он уже победил. Я чувствую, как внутри закипает злость. Хорошо. Это то, что нужно.
Дверь зала открывается, и заходит Кротов.
Он реально здоровый. Выше меня. Тяжелее. Шея — как бетонная свая. Кулаки — да, похожи на отбойники. Но лицо молодое, пацанское, с белыми бровями и наглыми глазами. Он смотрит на меня — и ухмыляется. Без страха. Без уважения. Как будто я уже проиграл.
— Здорово, Смерч, — говорит он, проходя мимо. — Готов?
— Всегда готов, — отвечаю я.
Он уходит переодеваться, а я смотрю ему вслед. Злость зашкаливает. Отлично. Я выйду и разнесу этого пацана. Покажу ему, кто такой Смерч. Покажу всем — Михалычу, Грише, Санычу, этой чёртовой лиге. И Наташе.
Наташа. Я вспоминаю её голос в трубке: «Вы не должны». Плевать. Я должен. Я боец. Это моя клетка.
— Илья, — Михалыч подходит ко мне. Лицо серьёзное. — Слушай Саныча. Делай, как он говорит. Это не шутки.
— Разберусь.
— Илья!
— Я сказал — разберусь!
Я вхожу в клетку. Кротов входит следом. Судья — короткий инструктаж: «Работаем в лёгкую, без добиваний, слушаем команду «стоп». Я киваю. Кротов кивает. Его глаза горят. Он реально верит, что уложит меня. Молодой, голодный, глупый.
Судья даёт отмашку.
Мы начинаем.
Первые секунды — разведка. Я двигаюсь по кругу, он двигается. Джеб — он уходит. Джеб — я ухожу. Он выбрасывает правую — медленно, не опасно. Я уклоняюсь. Легко. Я же говорил — я быстрее.
Ещё минута. Я работаю первым номером. Бью по корпусу — раз, два. Он закрывается. Бью с левой — вскользь, но задел. Слышу, как Михалыч орёт из угла: «Давай, Илюха, давай!» Саныч молчит. Он смотрит. Он знает, что я делаю не так.
И тут Кротов выбрасывает двойку.
Первый удар — лёгкий. Обманный. Я ухожу — вправо. Рефлекс. Как Саныч и говорил. Я ухожу вправо и уже замахиваюсь для контратаки. И в этот момент прилетает второй.
Сокрушительный.
Мир гаснет.
Нет боли. Нет звука. Только вспышка — и пустота. Я падаю. Я чувствую, как спина встречается с настилом. Где-то далеко — крик. Михалыч? Саныч? Не знаю. В ушах — вата. Перед глазами — белый потолок и лампы. Они плывут.
Кротов стоит надо мной. Улыбается. Его тренер улыбается. Гриша Цыбин улыбается. Я слышу голос Кротова — глухо, как через воду:
— Я же говорил. Старый.
Я пытаюсь встать. Руки не слушаются. Ноги не слушаются. Голова гудит как трансформаторная будка. Судья что-то говорит. Кажется, «стоп». Кажется, «нокаут».
Михалыч уже в клетке. Он наклоняется надо мной. Его лицо — красное, злое, испуганное. Он орёт:
— Ты какого хера, Самарин?! Я же тебе говорил — слушай Саныча! Говорил — влево! А ты куда пошёл?! Куда ты пошёл, мать твою?!
Я не отвечаю. Я не могу ответить. Я смотрю в потолок и думаю только об одном: «Наташа. Она же просила. Она же сказала — не должен».
Саныч помогает мне сесть. Подносит воду. Я пью. Вода течёт по подбородку. В голове проясняется — медленно, как рассвет.
— Вставай, — говорит Саныч тихо. — Вставай, Илья. Ничего не сломано. Кроме гордости.
Встаю. Ноги держат. Уже хорошо. Кротов стоит в углу клетки, пьёт воду из бутылки, улыбается. Его менеджер хлопает его по плечу. Я смотрю на них — и ничего не чувствую. Ни злости. Ни стыда. Только пустоту.
Выхожу из клетки. Михалыч идёт рядом. Молчит. Он не орёт больше. Он просто смотрит на меня, и я знаю этот взгляд. Разочарование. Нет, хуже. Жалость.
— Сорян, — говорю я.
— Завтра поговорим, — отвечает он.
Я останавливаюсь.
— Наташе не говори.
— Сам скажешь, — Михалыч отворачивается. — Или она сама увидит. Камеры работали, Илья. Весь интернет увидит.
Я иду в раздевалку. Сажусь на скамейку. Смотрю на свои руки. Они дрожат. Не от слабости. От унижения. Я проиграл. Я, трёхкратный чемпион, проиграл пацану, который провёл шесть боёв. Я проиграл, потому что не слушал. Потому что думал, что я умнее всех. Потому что пошёл вправо, когда надо было влево.
Она говорила: «Вы не должны». Саныч говорил: «Шаг влево». Михалыч говорил: «Слушай тренера». А я не слушал. Я никогда никого не слушаю.
Смотрю в телефон. Пропущенный звонок. Наташа. Она звонила, пока я был в клетке. Не отвечу. Пока не могу.
Одеваюсь и выхожу из клуба. На парковке стоит «Гелендваген» Михалыча. Он не уехал. Ждёт меня. Стоит, прислонившись к капоту, курит — впервые за полгода, я знаю.
— Садись, — говорит он. — Отвезу тебя, в таком состоянии за руль нельзя.
Я сажусь. Едем молча. Только на полпути он говорит:
— Это не конец, Илья. Это урок. Выучи его.
Молчу, смотрю в окно. Сосны. Тишина. Закрываю глаза.
Завтра — Наташа. Завтра — объяснение. Завтра — всё сначала. А сегодня — просто боль. И стыд. И тишина.
глава 13
Илья
Михалыч тормозит у ворот, глушит мотор и молчит.
Мы сидим в «Гелендвагене» минуту. Две. Три. Он не выходит. Не говорит ни слова. Просто смотрит в лобовое стекло — на мой дом, на сосны, на серое ноябрьское небо. Его руки лежат на руле. Костяшки белые. Желваки на скулах — тугие, как стальные тросы.
— Михалыч...
— Иди, — говорит он. Голос сухой. Чужой. — Иди домой, Илья.
— Может, зайдёшь?
— Нет.
Он даже не поворачивается. Я открываю дверцу. Вылезаю. Стою на гравийной дорожке, как дурак, и смотрю на него через открытую дверь.
— Михалыч, я...
— Завтра, — перебивает он. — Всё завтра.
Он захлопывает дверцу с моей стороны — я едва успеваю отдёрнуть руку. «Гелендваген» срывается с места и улетает за ворота. Я остаюсь стоять. Один. Под серым небом.
Подхожу к двери. Открываю. Захожу. Тишина. Чистота. Идеальный дом. Идеальная пустота. Сажусь на диван. Смотрю на массажный стол. Она была здесь вчера. Смеялась над моим дурацким анекдотом. Она пыталась это спрятать, но не могла. А теперь...
Я встаю. Хожу по комнате. Из угла в угол. Тигр в клетке. Нет, хуже. Тигр, который сам себя в эту клетку загнал. Я проиграл. Я трёхкратный чемпион — проиграл пацану. Я не слушал. Я думал — я умнее. Я думал — я быстрее. Я думал — я справлюсь. И я пошёл вправо, когда надо было влево. Как Саныч и говорил.
— Твою ж мать!
Ору. В голос. В пустоту. Стены не отвечают. Я хватаю со стола кружку и швыряю в стену. Кружка разлетается вдребезги. Белые осколки на полу. Плевать. Пусть клининг убирает. Пусть Михалыч орёт. Пусть.
— Придурок! Ты придурок, Самарин!
Я ору сам на себя. Я бью кулаком в стену. Раз. Второй. Третий. Штукатурка хрустит. Костяшки горят. Я смотрю на руку — кровь. Кожа сбита, суставы разбиты. По белёной стене — красный след. Как в дешёвом боевике. Как в моей собственной дурацкой жизни.
Дышу часто, тяжело. Прислоняюсь лбом к этой самой стене — к холодной, шершавой, окровавленной, и закрываю глаза. Я пытаюсь успокоиться. Не могу. Адреналин. Стыд. Злость. Всё смешалось в один гремучий коктейль. Мне нечем запить эту боль. Михалыч вычистил холодильник. Ни пива, ни виски. Только вода.