Чемпион. Буду биться за тебя

глава 7

Михалыч

Телефон звонит в половине шестого вечера.

Я сижу в офисе, разбираю бумаги. Вернее, пытаюсь разобрать, перед глазами плывут строчки контракта на следующий бой, но мысли всё время соскальзывают на сегодняшний сеанс. Наталья уже уехала от Самарина. Я специально не звонил — дал им время. Пусть поработают без моего контроля. Но трубку всё равно держал поближе.

И вот — звонок.

На экране высвечивается: «Наталья физио». Я откладываю бумаги и отвечаю:

— Слушаю, Наталья.

— Виктор Михалыч, это я, — голос у неё уставший, но собранный, так звучат люди, которые провели на ногах много часов и всё ещё не разрешили себе расслабиться. — Сеанс прошёл нормально. Плечо запущено, спина тоже, но в целом я довольна. Я составила протокол, скинула Илье на почту. Но...

Она замолкает. Я жду.

— Но? — подталкиваю я.

— Но мне показалось, что он меня не послушается.

Я откидываюсь в кресле. В трубке слышно, как она выдыхает — длинно, сдержанно. Она явно подбирает слова.

— Я дала ему рекомендации. Горячая ванна с солью, лёгкая разминка утром, никакого алкоголя, никакой жирной еды. А он... — Она замолкает снова. — У него было такое лицо, Виктор Михалыч. Как будто он слушает, но не слышит. Как будто он уже решил, что всё это — ерунда, и он всё равно сделает по-своему.

— Вы ему об этом сказали?

— Я ему не нянька, — в её голосе прорезается сталь. — Я физиотерапевт. Я даю рекомендации, а не выпрашиваю обещания. Он взрослый мужик. Если он хочет угробить своё плечо — это его право. Но если он сорвёт подготовку, я не хочу быть крайней.

Я усмехаюсь. Наталья не видит, но, кажется, слышит что-то в моём молчании.

— Что вы усмехаетесь?

— Ничего. Просто вы на него очень похожи.

— В каком смысле?

— В смысле упрямства, — беру со стола ручку, кручу в пальцах. — Наталья, послушайте. Я знаю Илью давно. Он сложный. Он хамоватый и иногда ведёт себя как последняя скотина. Но он не конченый идиот. Если он пообещал — он сделает.

— Он не обещал.

— То есть как?

— Я сказала: «Пиво отменяется, горячая ванна вечером, разминка утром». Он скривился и сказал: «Это будет долгий месяц». Это не «я обещаю». Это «я потерплю, пока ты стоишь рядом, а потом сделаю по-своему». Я таких пациентов видела. У них на лице написано: «Баба, не учи меня жить».

Кладу ручку на стол. Её злость — это не истерика. Это профессиональное раздражение человека, который привык, чтобы его рекомендации выполняли. И она права: Илья именно так и думает. «Баба, не учи меня жить». Я слишком хорошо его знаю.

— Я понял вас, — говорю я. — Завтра утром заеду к нему и проверю.

— Обещаете?

— Да. Если он не сделал ванну — заставлю. Если не делал разминку — заставлю. Если в холодильнике пиво — выкину к чёртовой матери.

— Он вас пошлёт.

— Пошлёт. Обязательно пошлёт, — я снова усмехаюсь. — Он меня посылает уже пятнадцать лет. Я привык. Но режим он соблюдать будет. Я вам обещаю.

Молчание. Потом:

— Спасибо, Виктор Михалыч. Извините, что я так... Я просто...

— Просто вы устали и переживаете за пациента. Это нормально.

— Он не просто пациент. Он... — Наташа обрывает себя. — Ладно. Неважно. До свидания.

— До свидания, Наталья. Завтра наберу.

Я кладу трубку и смотрю в потолок. «Он не просто пациент». Интересно. Очень интересно. Она не договорила, но я услышал то, что она не сказала. Илья её зацепил. Не как пациент. Как мужчина. Она пока не готова это признать — даже себе. Но я слишком старый и слишком опытный, чтобы не заметить.

Впрочем, сейчас это не главное. Сейчас главное, чтобы он не сорвал подготовку. А для этого ему нужен режим. И если он сам не может его соблюдать — я ему помогу.

Я встаю из-за стола и иду к выходу. Завтра с утра поеду к Илье. Без предупреждения.

*****

Утро. Девять ноль-ноль. Паркую «Гелендваген» у ворот Самарина и открываю калитку своим ключом. Пятнадцать лет назад я уговорил его дать мне дубликат. С тех пор он сто раз пожалел, но ключ у меня до сих пор.

В доме тихо. Слишком тихо для человека, который должен был проснуться и сделать разминку. Я прохожу в гостиную. Массажный стол сложен и стоит у стены — Наталья вчера аккуратно убрала. Диван продавлен, на подлокотнике — геймпад. На журнальном столике — пустая коробка из-под роллов. Жирные пятна на картоне. Одноразовые палочки. Соевый соус в лужице.

Иду на кухню. Открываю холодильник.

Так. Пиво. Много пива. Я насчитал восемь банок — запотевших, холодных. В морозилке — ещё две, на всякий случай, видимо. В баре над холодильником — початая бутылка виски и две бутылки водки. Ох, Илья.

Я открываю шкаф под мойкой, достаю мусорный пакет и начинаю зачистку. Банки летят в пакет с глухим стуком. Одна, вторая, третья. Четвёртая. Пятая. Я работаю методично, без злости — как санитар в очаге эпидемии.

— Какого хера?!

Голос сзади. Я оборачиваюсь. Самарин стоит в дверях кухни — босиком, в мятой футболке, волосы дыбом, глаза красные. Видимо, лёг только утром, после ночи в приставке.

— Доброе утро, Илья. — Я продолжаю выгружать банки. — Хорошо спал?

— Что ты делаешь с моим пивом?!

— Выкидываю.

— Это моё пиво!

— Твоему плечу оно не нужно. Твоей спине тем более, — вытряхиваю в пакет остатки. — Горячая ванна вчера была?

Пауза. Слишком долгая.

— Не помню.

— Врёшь. Разминка утром?

— Я только встал!

— В восемь утра ты должен был уже размяться. Наталья сказала: лёгкая разминка. Ты её рекомендации вообще читал?

Илья смотрит на меня. Потом на пакет с пивом. Потом снова на меня. В его глазах злость пополам с похмельной мутью.

— Михалыч. Ты что, мамочка моя?

— Нет. Я твой менеджер. Который вложил в тебя пятнадцать лет, кучу денег и последние нервы. Если ты не можешь соблюдать режим сам — я поселюсь здесь и буду за ним следить.

Он делает шаг ко мне. Ростом Илья выше, плечами шире, и когда он зол — у него вот эти белые глаза, которые парализуют соперников в клетке. Но я видел это бесчисленное количество раз. Меня это не берёт.

— Нет, Михалыч, — его голос понижается до опасного шёпота. — Только не надо вот этого. Я взрослый дядя. Живу один. Ты мне здесь нахрен не нужен. Понял?

— Понял, — завязываю пакет. — Тогда будь добр, живи как взрослый дядя. Соблюдай режим. Делай разминку. Не жри на ночь роллы. Не заливай в себя пиво, пока твой физиотерапевт пытается поставить тебя на ноги. Договорились?

Он молчит. Желваки играют. Я вижу — он хочет меня послать. Очень хочет. По старой привычке — коротко, матом и с чувством. Но что-то его держит. Может быть, воспоминание о том, как её пальцы вчера вгрызались в его плечо. Может быть, мысль о том, что она скажет, когда узнает. А она узнает — я ей расскажу.

— Ладно, — говорит он наконец. — Убедил. Но пиво мог бы и оставить. Это было хорошее пиво.

— Хорошее пиво — это то, которого нет, когда ты готовишься к титульному бою, — поднимаю пакет. — Виски тоже забираю. И водку. Когда подпишешь новый контракт — купишь себе ящик. После боя.

— А если я проиграю?

— Тогда напьёмся вместе, — хлопаю его по здоровому плечу. — А пока — разминка. К трём приедет Наталья. Будь готов.

Он смотрит на меня. Молчит. Потом вдруг коротко усмехается.

— Ты невыносим.

— Я знаю, — иду к выходу.

У двери оборачиваюсь:

— Илья. Она мне звонила вчера. Волновалась. Сказала, что ты её не послушаешься.

Он замирает.

— Волновалась?

— Как профессионал. Но всё же. Не подведи её.

Я выхожу на крыльцо. Утреннее солнце, сосны, холодный воздух. В руке — пакет с пивом и виски. В голове — её голос: «Он не просто пациент». И его взгляд, когда я сказал: «Она волновалась».

Кажется, мой план работает. Причём с обеих сторон.

Сажусь в машину и еду выбрасывать алкоголь. День только начался, а я уже сделал для здоровья своего бойца больше, чем некоторые врачи за целый курс. Михалыч, ты чёртов гений. Или чёртова мамочка — тут уж как посмотреть.

глава 8

Наташа

Утро встречает меня серым небом и моросящим дождём.

Я паркую «Тойоту» у ворот Самарина, достаю сумку и иду к дому. Дождь мелкий, противный, он не льёт, а висит в воздухе, оседая на волосах и одежде. Я накидываю капюшон и жалею, что не взяла зонт.

Дверь открывается до того, как я успеваю позвонить.

Илья стоит на пороге. Босиком, в серой футболке и свободных шортах. Вид помятый. Под глазами тени, волосы растрёпаны, на щеках щетина. Он смотрит на меня исподлобья, и во взгляде читается всё сразу: недовольство, усталость и какое-то мальчишеское упрямство.

— Опять пришла мучить, — говорит он вместо приветствия.

— Доброе утро, Самарин, — прохожу мимо него в дом. — Вижу, ванну вы вчера не принимали.

— С чего ты взяла?

— Лицо отёкшее. После горячей ванны с солью такого не бывает.

Он захлопывает дверь и плетётся за мной. Я уже раскладываю стол. Руки двигаются на автомате — ножки, фиксаторы, простыня.

— Ты и это видишь? — он останавливается у дивана. — Отёкшее лицо?

— Я физиотерапевт. Я всё вижу, — достаю из сумки масло, полотенца, антисептик. — Как плечо?

— Болит.

— Спина?

— Болит.

— Хорошо.

— Хорошо?! — округляет глаза.

— Хорошо, это значит, вчерашний массаж сработал, — выпрямляюсь и смотрю на него без эмоций. — Сегодня будет легче. Разогревающий и расслабляющий массаж. Глубокого не будет. Обещаю.

Он скептически хмыкает, но подходит к столу. Стягивает футболку. Ложится. На этот раз — без лишних комментариев. Уже прогресс.

Я наношу масло на ладони и начинаю.

Сегодняшний массаж — это отдых для мышц после вчерашней встряски. Никаких триггеров, никаких глубоких проминаний. Только длинные, скользящие движения — от шеи к плечам, от плеч к лопаткам, вдоль позвоночника к пояснице. Мои пальцы скользят по его коже легко, но с нажимом — так, чтобы мышцы расслабились, чтобы ушло напряжение, которое я вчера из них выбивала.

Он лежит молча. Дышит ровно. Я почти решаю, что сегодня обойдётся без балагана, но...

— Слушай, — говорит он в подголовник, — а может, хоть сладеньким побалуемся? А?

Мои руки замирают на секунду. Ровно на секунду. Потом продолжают работать.

— Самарин. Держите себя в руках. Я работаю.

— Да я не про то, — он поворачивает голову, пытаясь поймать мой взгляд. — Я про массаж. Ну хоть погладь меня нежно. Вчера так больно было.

— Я работаю по плану. Массаж — это не «погладить». Вы как спортсмен должны это понимать.

— А я вот не понимаю, — Илья снова роняет лицо в подголовник. — Я простой боец. Мне нужно, чтоб нежно.

Я не отвечаю. Мои руки продолжают скользить по его спине профессионально, методично, без лишнего. Но в какой-то момент я ловлю себя на том, что мои ладони действительно скользят мягче, чем нужно по протоколу. Я одёргиваю себя. Возвращаюсь к стандартному нажиму.

— А можно я тебя поглажу? — говорит он вдруг.

— Что?

— Ну пожалуйста. Хоть чуток. В награду. За то, что послушно лежу и не дёргаюсь.

Я выдыхаю. Медленно. Считаю до трёх.

— Мне было бы гораздо приятнее, если бы вы молча лежали и не несли всякую ерунду.

— Если буду молчать — засну.

— Я была бы не против.

— Буду храпеть. Громко.

— Меня это вообще не парит.

— Да чего ты такая непробиваемая? — Самарин снова поднимает голову. — Другие при виде меня текут смачно. А ты включила ледышку и не отступаешь.

Я убираю руки. Смотрю на него. Взгляд — прямой, спокойный. Такой же, каким я вчера говорила ему про пошлые шутки.

— Самарин. Вы договор читали? Ещё слово, и я ухожу.

Он смотрит на меня. Секунду. Две. В глазах смесь раздражения и чего-то ещё. Интереса, наверное. Или азарта. Он проверяет меня на прочность, как проверял бы соперника в клетке. Пробует, где слабое место.

— Ладно, — говорит он наконец. — Понял я.

И замолкает.

Я возвращаюсь к работе.

Мои ладони снова скользят по его коже. Масло тёплое, мышцы разогреты. Он расслабляется, я чувствую, как уходит напряжение. Плечи опускаются, дыхание выравнивается. На несколько минут наступает почти тишина, только шум дождя за окном и влажный звук моих ладоней, скользящих по его телу.

— Перевернитесь на спину, — говорю я.

Он переворачивается.

И я вижу.

Шорты не скрывают. Совсем. Эрекция заметная, очевидная, и он не пытается её спрятать. Лежит на спине, смотрит на меня снизу вверх и лыбится. Слащаво. Нахально. По-мальчишески. Как будто говорит: «Ну что, съела? Вот он я. Реагирую. И что ты теперь будешь делать?»

Моё сердце пропускает удар.

Заставляю себя не отвести взгляд. Не покраснеть. Не подать виду. Я профессионал. Я видела сотни тел. Это просто физиология. Реакция на массаж. Так бывает. Ничего личного.

Но мои щёки горят.

Отворачиваюсь к сумке, якобы за полотенцем. Даю себе секунду. Всего одну. Выдыхаю. Разворачиваюсь обратно.

— Руки вдоль тела, — говорю я ровно. — Начинаю с плеч.

Он подчиняется. Но улыбка не сползает. Я работаю: шея, плечи, грудные мышцы. Мои пальцы профессиональны. Никакой дрожи. Никакой заминки. Но внутри меня всё дрожит. Потому что он смотрит. Всё время смотрит. Не на потолок. На меня.

И его тело под моими руками — тёплое, живое, отзывчивое. Я чувствую каждый мускул, каждую жилку. Я чувствую его дыхание — оно стало чуть чаще, чем нужно. Я чувствую запах: гель для душа, сосновая хвоя и под этим он сам. Мужской, тяжёлый запах, от которого у меня пересыхает во рту.

Это неправильно. Это профессиональный срыв. Я не должна это замечать.

Но я замечаю.

Я заканчиваю массаж на три минуты раньше, чем планировала. Просто потому, что не могу больше. Потому что моё тело орёт мне то, чего я не хочу слышать.

— Всё, — говорю я, голос чуть тише обычного. — Сеанс окончен.

Я вытираю руки полотенцем. Не смотрю на него. Собираю масла, блокнот, укладываю в сумку. Движения чёткие, быстрые. Как будто я убегаю.

— Наташ, — говорит он тихо.

Я замираю. Он впервые назвал меня по имени.

— Что? — я не оборачиваюсь.

— Спасибо. Правда. Плечу легче.

Я выдыхаю. Застёгиваю сумку.

— Пожалуйста, — я иду к двери. — Завтра в три. Разминку не пропускать.

— Не пропущу.

Выхожу на крыльцо. Дождь всё ещё моросит. Подставляю лицо холодным каплям и стою так несколько секунд. Мои щёки всё ещё горят. Сердце колотится.

Он лежал на спине. С эрекцией. И лыбился. А я не могла отвести взгляд. Я хотела. Но не могла.

Сажусь в машину. Завожу мотор. Выезжаю за ворота, и только на трассе позволяю себе произнести вслух то, что крутилось в голове весь сеанс:

— Чёрт! А ты Самарин гавнюк. И что теперь делать? Поплыла, Наташа? Не смей этого делать, у тебя контракт, ты врач, ты не имеешь права.

Но тело обдаёт горячей волной от воспоминаний о его пристальном взгляде, он меня хотел, и совсем не скрывал своего желания. А я? Я тоже хотела, и это катастрофа.

глава 9

Илья

Наташка уходит, а я остаюсь лежать на массажном столе и улыбаюсь в потолок.

Нет, я не встаю. Мне и тут хорошо. Плечо ноет, но уже не так, как вчера. Мышцы расслаблены, горячие, и по всему телу разливается приятная слабость, как после хорошего спарринга.

Но дело не в массаже.

Дело в том, что я видел. Её лицо. Её щёки. Они горели. Она думала, что я не замечу, — отвернулась к своей дурацкой сумке, сделала вид, что ищет полотенце. Но я видел. У неё загорелись щёки.

Я, Илья Самарин, тридцати двух лет от роду, лежал перед ней с каменным стояком, лыбился как придурок, а она — не сбежала. Не оскорбилась. Не прочитала мне лекцию о профессиональной этике. Просто отвела взгляд на секунду и продолжила работать.

«Руки вдоль тела. Начинаю с плеч».

Голос ровный. Пальцы не дрожат. Но я видел как дыхание ускорилось. Вдох-выдох, вдох-выдох... Быстро-быстро. Как у пойманной птицы.

Сажусь на столе, свешиваю ноги. Пол холодный, но мне плевать.

Значит, не такая уж ты ледяная, Наталья Витальевна. Значит, пробиваема. Значит, где-то там, под бронёй из протоколов и профессиональной этики, прячется живая женщина, которая реагирует на меня. Не как на пациента. Как на нормального мужика.

Усмехаюсь, встаю, потягиваюсь. Плечо отзывается тупой болью, но уже не той, что вчера. Вчера я честно думал, что сдохну. Сегодня — просто ноет. Прогресс.

Иду на кухню. Открываю холодильник по привычке и вспоминаю. Там пусто, вернее, не совсем пусто, но того, за чем я туда полез, в этом белом охлаждающем шкафе нет. Михалыч вычистил всё под ноль. Ни пива, ни виски, ни водки. Даже заначку в морозилке выгреб. Чёртов старый мародёр. Я закрываю дверцу и наливаю воды из-под крана. Пью. Вода ледяная, течёт по подбородку. Не вытираю.

Потом в гостиную. Сажусь на диван. Смотрю на массажный стол. В голове крутится её лицо, Наташа, Наталья, как она сказала: «Сеанс окончен». Голос был чуть тише обычного. И ушла она на три минуты раньше. Я засёк. Я всегда засекаю время в клетке — привычка. Три минуты она мне не додала. Три минуты кайфа нарочно украла. Потому что не могла больше. Потому что я её довёл.

Или потому что сама испугалась.

Вот это интересно. Чего она испугалась? Меня? Моей реакции? Или своей?

Я беру геймпад, но не включаю консоль. Просто кручу в руках. Мысли плывут. Вчера я засыпал с желанием сломить эту девочку. Поставить на место. Чтобы она забыла, как дышать. А сегодня — сегодня я хочу другого. Я хочу, чтобы она снова пришла и снова положила ладони мне на плечи. Чтобы снова у неё загорелись щёки, чтобы во рту пересохло, чтобы губы приоткрылись, чтобы я снова услышал её сдерживаемые вдохи-выдохи. Офигеть.

Я хочу её видеть. Не в постели. Просто видеть.

И это что-то новое. Раньше я хотел бабу — любую, первую попавшуюся, лишь бы горячая и без обязательств. А теперь я жду завтрашнего сеанса не ради массажа. Ради неё.

Откладываю геймпад. Встаю. Иду в душ. Сам. Без Михалыча, без напоминаний. Просто потому что хочу быть чистым. Хочу пахнуть не вчерашним соевым соусом, а нормальным гелем.

Вода горячая. Плечо под струёй ноет, но приятно. Стою и снова думаю о ней. О том, как она сказала: «Массаж — это не погладить». А я слышал другое. Я слышал: «Я не могу тебя погладить, потому что тогда я сломаюсь». Может, мне показалось. А может, и нет.

Ох и поплыл ты, Илюша. Совсем не в ту сторону поплыл. У тебя на носу титульник, нужно собраться, трениться, делать так, как Михалыч говорит, а ты как пацан сопливый на женские руки слюни пускаешь. И мысли то какие в голове, не чтобы дала, а чтобы посмотрела своими глазами томными, чтобы губы распахнула... Бл...ть! Надо это заканчивать. Такое мне не нравится. Я всегда сам привык себе баб выбирать, а тут придётся добиваться.

После душа вытираюсь, надеваю чистую футболку. Смотрю на себя в зеркало. Щетина отросла, надо бы побриться. Но не сегодня. Сегодня мне лень.

Выхожу в гостиную. Вспоминаю, что она сказала про разминку. «Завтра в три. Разминку не пропускать». Я обещал. Я, конечно, тот ещё мудак, но слово держу. Если сказал «не пропущу» — значит, не пропущу.

Я встаю посреди комнаты и начинаю разминку. Плечо. Медленные круги. Вперёд. Назад. Амплитуда хреновая, процентов сорок, не больше. Но я делаю. Шея. Наклоны. Повороты. Хрустит как труба гофрированная. Спина. Скручивания. Поясница ноет, но терпимо. Я делаю пятнадцать минут — без тренера, без зрителей, просто потому что обещал. И потому что завтра она спросит: «Разминку делали?» — и я хочу честно сказать: «Да».

А ещё я хочу увидеть её лицо, когда она это услышит. Наверняка дёрнет бровями, не поверит, улыбнётся язвительно. Но это не важно, важно, что это правда, а я когда не вру — внутри такой заряд чувствую, что как смерч, всё снесу.

Вечером заказываю доставку. Не роллы. Куриную грудку, овощи на пару, рис. Полезное. Безвкусное. Тоска. Но я жую и думаю: «Она бы это одобрила». Не знаю, почему меня это волнует.

Перед сном снова ворочаюсь. Но уже не от злости. От азарта. Я охотник. Я привык догонять. А она не бежит. Она стоит на месте и смотрит на меня своими огромными глазами — холодными, непробиваемыми. И я не могу её обойти. Не могу продавить. Она другая.

Я засыпаю с мыслью: «Завтра я снова её увижу».

И это — лучшая мысль за последние полгода.

глава 10

Наташа

Я паркую «Тойоту» у дома Самарина и не выхожу из машины минуту. Две. Три.

Дождь кончился. Солнце пробивается сквозь облака — робкое, нерешительное, как будто само ещё не решило: светить или отдохнуть за облаками. Сосны мокрые, воздух холодный, а у меня внутри всё кипит.

Вчерашний сеанс. Его эрекция. Его слащавая ухмылка. То, как он лежал и смотрел на меня — нагло, победно, будто я уже проиграла. И то, как у меня горели щёки. То, как я сбежала на три минуты раньше. То, как не спала полночи, прокручивая в голове этот момент.

Сегодня этого не повторится.