Я нарисую на тебе свое имя

Глава 6

Виолетта

К пятому дню лечения мой личный интимный Чернобыль наконец-то перестал светиться в темноте.

Нет, до полного восстановления было еще далеко. Но хотя бы ушло это бесконечное жжение, от которого хотелось сесть в таз со льдом и остаться там жить. Отек спал, мазь работала, а я впервые за несколько дней смогла надеть джинсы и не почувствовать себя человеком, которого пытали наждачкой.

Это был уже прогресс.

Именно поэтому в субботу я рискнула выбраться в торговый центр. Во-первых, мне нужны были новые джинсы. Во-вторых, Машка поклялась, что если я еще один вечер проведу дома в трусах цвета «капитуляция» и под пледом, то лично вытащит меня за волосы в свет. В-третьих, я сама уже устала чувствовать себя пострадавшей стороной в рекламе средств контрацепции.

Торговый центр гудел, блестел, пах кофе, карамельным попкорном и чужими деньгами. Люди ходили с пакетами, дети визжали у автомата с игрушками, где-то наверху ныл саксофоном ремикс на старую попсу. Я медленно шла вдоль витрин, держа в одной руке телефон, в другой — пакет из косметического, и мысленно уговаривала себя, что жизнь продолжается.

— Виолетта!

Я застыла посреди прохода.

Этот голос я узнала бы даже в бункере, под сирену и звук падающих метеоритов.

Медленно обернулась.

Кирилл.

Ну конечно.

Высокий, хорошо одетый, гладко выбритый, с тем самым лицом «я умею понравиться любой женщине и очень собой доволен».

Увидев меня, он расплылся в улыбке и быстро пошел навстречу.

У меня внутри всё мгновенно сжалось.

Вот ведь гадство. Из миллионов людей в Москве именно этого экспериментатора с запахом корицы вселенная решила выдать мне посреди субботнего шопинга.

— Наконец-то, — выдохнул он, будто мы тут не случайно столкнулись, а это я бегала от него по городу с его фамильным серебром. — Я тебе везде писал.

— Знаю. Поэтому и заблокировала.

Он будто не услышал. Подошел ближе. Слишком близко.

— Ви, ну не надо вот этого. Я реально переживал.

— За кого? — вскидываю бровь. — За меня или за свою репутацию в моей телефонной книге?

Кирилл поморщился, как будто я несправедливо в него плюнула.

— Ты драматизируешь.

Я аж воздухом поперхнулась.

— Я драматизирую? Кирилл, после тебя я в срочном порядке летела к гинекологу, потом к дерматологу, потом в аптеку за половиной ассортимента фармакологии. У меня там был химический ожог, аллергия и неделя полового траура. И это я драматизирую?

Он неловко оглянулся по сторонам.

— Не говори так громко.

— А как мне говорить? Шепотом и с благодарностью?

Самое отвратительное было даже не в том, что я его сейчас видела. А в том, что совсем недавно этот человек мне правда нравился.

Очень.

Познакомились мы в приложении. И, честно говоря, я чуть не свайпнула его влево. На фото Кирилл выглядел слишком… вылизанным. Слишком уверенным в себе. Из тех мужчин, у которых на каждом втором снимке часы крупнее самооценки. Но потом я прочитала его первую фразу.

Не «привет, красотка».

Не «чем занимаешься?»

И даже не моё любимое мужское убожество «такая девушка не должна быть одна».

Нет.

Он написал:«Если у тебя на третьем фото в руках правда Кундера, а не реквизит для умного лица, то я уже немного заинтригован».

Я тогда рассмеялась. Ответила. Завязался разговор.

А у меня было правило.

Железобетонное. Неделя.

Семь дней на любого нового мужчину. Семь дней переписок, прогулок, кофе, разговоров, пауз, наблюдений и проверки на вменяемость. Не потому что я ханжа. И не потому что любила строить из себя монашку с уклоном в психоанализ. Просто опыт показал: если мужчина должен тебя разочаровать, он обязательно успеет сделать это за неделю.

За неделю можно выяснить многое.

Раздражает ли он тебя своей манерой говорить с официантами.

Считает ли нормальным пропадать на сутки.

Слушает ли, когда ты говоришь.

Понимает ли слово «нет».

Не считает ли, что женщина обязана восхищаться его набором бицепсов и водительскими навыками.

И, самое главное, не хочется ли тебе на шестой день залезть в окно туалета и сбежать с свидания босиком.

Кирилл эту неделю выдержал идеально.

Он писал смешно, без липкости и навязчивого «доброе утро, красавица» в семь ноль три. Не давил. Не лез руками раньше времени. На первой прогулке мы три часа ходили вдоль набережной и спорили, можно ли считать взрослостью умение не отвечать бывшим после полуночи. На второй он принес мне кофе ровно такой, какой я люблю — большой, без сахара, но с овсяным молоком. На третьей встрече запомнил, что я терпеть не могу кинзу и запах лилий. На четвертой не попытался позвать меня «к себе, просто кино посмотреть». На пятой прислал мне смешное голосовое, где ругал собственный будильник и звучал так по-человечески, что я, кажется, тогда окончательно расслабилась.

Мне понравилось, что рядом с ним легко.

Что не надо тащить на себе разговор.

Что он умел смеяться.

Что у него были теплые ладони, спокойный взгляд и ощущение… надежности.

Господи. Как же я, оказывается, умею ошибаться.

— Я же извинился, — говорит Кирилл сейчас, идя рядом, пока я ускоряю шаг. — Я правда не знал, что у тебя такая реакция.

— А ты часто, прежде чем использовать на женщине неведомую хрень с надписью «согревающая», уточняешь, нет ли у нее аллергии?

— Да кто ж знал? — начинает он раздражаться. — Другим нормально было.

Я резко остановилась.

— Другим?

— Я не это имел в виду.

— Нет, именно это. Ты имел в виду, что уже ставил свои занимательные опыты на других женщинах, просто мне повезло выиграть главный приз.

— Ви, хватит. Ну правда. Я хотел как лучше. Мне с тобой было хорошо.

Я развернулась к нему всем корпусом.

— А мне после тебя было больно.

Вид у него стал растерянный, но не настолько, чтобы я прониклась. Запоздалая совесть вообще очень неубедительна.

— Слушай, ну нельзя же вот так всё перечеркнуть из-за одного неудачного случая, — заговорил он быстрее. — У нас же реально было классно. Ты сама это знаешь. Мы неделю общались, гуляли, нам было хорошо вместе. Ну неужели ты из-за такой фигни…

— Из-за такой фигни? Кирилл, ты мне буквально устроил аллергический пожар между ног. Это не фигня. Это событие. Медицинское. С назначением мазей и запретом на секс. Мне доктор сказал, что если бы я еще потянула, могли пойти язвы. Язвы, Кирилл! У меня в зоне бикини! А ты сейчас идешь за мной по торговому центру и пытаешься убедить, что я должна отнестись к этому с пониманием?

Люди вокруг уже начали коситься.

Кирилл явно почувствовал дискомфорт от лишнего внимания и попытался понизить голос:

— Не ори.

— А ты не ходи за мной.

— Я просто хочу поговорить нормально.

— Нет. Ты хочешь, чтобы тебе стало легче. Мне — не станет.

Он сделал еще шаг и вдруг взял меня за локоть.

Рефлекторно. Легко. Но этого хватило.

Я дернула руку так резко, будто меня током ударило.

— Не трогай меня.

Сказала громко. Очень. Пара подростков у витрины повернула головы.

Кирилл отпустил меня сразу.

— Да господи, истерику-то не устраивай.

— Слушай меня внимательно. Я не хочу тебя видеть. Не хочу тебя слышать. Не хочу обсуждать, как тебе было хорошо. Мне после тебя пришлось лечиться. И если ты сейчас не развернешься и не уйдешь, я скажу охране ровно одну фразу: этот мужчина преследует меня и не понимает слова «нет». Проверим, кому из нас будет неловко сильнее.

Он уставился на меня так, будто только сейчас увидел по-настоящему.

Наверное, за всю нашу чудесную неделю он привык к другой версии меня — смешной, мягкой, болтливой, открытой. К той, которая шутит, рассказывает истории, сама тянется к руке и смеется над глупостями. А это была не она.

Это была женщина, которая пять дней мазала себе ожог по его милости и теперь смотрела на него как на ходячий аллерген.

Кирилл поджал губы.

— Ты всё перевернула.

— Нет. Просто больше не романтизирую идиотов.

Он постоял еще секунду, потом мотнул головой и ушел. С тем самым видом смертельно обиженного мужчины, который был уверен, что его должны понять и простить за сам факт его хорошего настроения.

Я смотрела, как он растворяется в толпе, и чувствовала только одно — облегчение.

Телефон завибрировал в ладони.

Машка:Если ты уже купила джинсы, то вечером идем в клуб.И не смей сливаться.Я хочу видеть тебя в платье, а не в трауре по собственной вульве.

Я фыркнула.

Отвечать было лень, но я всё-таки напечатала:

Иду.

К вечеру меня действительно вытащили в люди.

Машка пришла ко мне как спецназ: с укладкой, помадой, боевым блеском в глазах и пакетом льда для моей самооценки.

— Так, — объявила она, заходя в квартиру. — Сегодня ты вспоминаешь, что ты красивая женщина, а не пациент дерматологического триллера.

— Спасибо. Обожаю твою поддержку.

— Я искренняя. Это лучше.

Через сорок минут я стояла перед зеркалом в черном платье на тонких бретелях, с распущенными волосами и стрелками, которые сделали мои глаза чуть менее «я пережила многое» и чуть более «я, возможно, опасна». Самооценка еще не вернулась в дом окончательно, но хотя бы перестала лежать на лестничной клетке.

***

Клуб был шумный, темный и предсказуемо забитый людьми. Внутри пахло духами, алкоголем, сладким дымом и чьей-то неудачной попыткой быть сексуальным в кожаной рубашке. Музыка грохотала так, будто диджей мстил человечеству за детские травмы.

— Идеально, — проорала Машка мне в ухо. — Здесь никто не услышит, как ты ноешь!

— Я не ною!

— Вот и не начинай!

Первые полчаса я просто оттаивала. Мы выпили по коктейлю, потом еще по одному. Потанцевали. Машка успела дважды послать какого-то типа с блестками на скулах и один раз чуть не укусить бармена, который пытался убедить ее, что «авторский твист на негрони» — это оправдание цены в тысячу сто рублей.

Я смеялась.

По-настоящему.

И вдруг поймала себя на том, что мне хорошо.

Не потому что я забыла. Нет. Просто впервые за эти дни мир перестал крутиться вокруг моего неудачного секса, мазей, хлопковых трусов и зеленых глаз одного слишком красивого врача.

— Девушки, если вы сейчас закажете третий одинаковый коктейль, я обязан либо жениться на одной из вас, либо вызвать вам такси, — раздался рядом мужской голос.

Я обернулась.

Парень стоял у бара, чуть опираясь локтем на стойку. Высокий, светловолосый, в темно-синей рубашке с закатанными рукавами. Не модель. Не рок-звезда. Просто приятный. Улыбка хорошая. Взгляд открытый. И главное — ни грамма самодовольной наглости.

Машка моментально оживилась.

— А если мы хотим четвертый?

— Тогда я как минимум должен узнать ваши имена.

Я хмыкнула.

— Смелое заявление для человека, который подошел к двум женщинам одновременно.

— Это не смелость, — он чуть улыбнулся. — Это самосохранение. Если подходить по одной, вторая потом убьет взглядом.

— Логично. Я Маша. Это Ви.

— Егор.

Мы разговорились неожиданно легко. Егор оказался не душным, не липким и, что особенно приятно, не пытался каждые тридцать секунд наклоняться слишком близко, будто клуб — это официальный повод нарушать чужое пространство. Он любил старое кино, ненавидел изюм в выпечке и честно признался, что вообще-то пришел сюда отмечать день рождения друга, но друг уже где-то исчез в тумане кальяна и плохих решений.

— То есть вы сейчас технически бесхозный? — уточнила я.

— Абсолютно, но потенциально полезный. Я умею держать сумки, ловить такси и делать вид, что разбираюсь в коктейлях.

— Последнее особенно ценно, — сказала Машка.

Потом она куда-то ускакала танцевать с девчонками из соседней компании, а я осталась у бара с Егором вдвоем.

И, что странно, мне не хотелось сразу поставить между нами бетонную стену.

Наверное, потому что он не лез.

Не давил.

Не пытался моментально превратить обычный разговор в прелюдию к великой любви или хотя бы к туалету в VIP-зоне.

Просто стоял рядом и разговаривал со мной так, будто я человек, а не задача на ночь.

— Можно вопрос? — спросил он через какое-то время.

— Если не про знак зодиака, то можно.

— Ты всегда так смотришь на мужчин, как будто прикидываешь, где закопаешь тело, или это сегодня тематический вечер?

Я рассмеялась.

— Сегодня просто был длинный день.

— Тогда не буду портить его еще сильнее, но ты красивая, когда смеешься. На случай, если тебе сегодня никто не успел сказать что-то нормальное.

Вот это было сказано так просто и без сальности, что я на секунду даже растерялась.

— Спасибо.

Ближе к двум ночи мы с Машкой собрались домой. Я ожидала классического захода в стиле: «поехали ко мне», «давай еще погуляем»или хотя бы «ну что ты ломаешься». Но Егор только достал телефон и спросил:

— Можно я тебе напишу?

Я замерла. Нормальный мужчина. Редкий подвид.

— Можно.

— Или лучше ты мне, если захочешь, — тут же добавил он. — Без обязаловки.

И вот за это мне захотелось выдать ему медаль.

Мы обменялись телефонами.

Машка наблюдала за этим с таким лицом, будто лично присутствовала при спасении вымирающего вида.

Уже в такси она схватила меня за руку.

— Всё, я официально заявляю: один коричный дебил не убил в тебе женщину.

— Маш, пожалуйста, не формулируй так, будто меня выпустили из реанимации.

— Но ведь выпустили же.

Глава 7

Григорий

Субботние бары я не люблю.

Слишком много шума, слишком много людей, слишком много лиц, которые к полуночи становятся одинаковыми: разогретыми алкоголем, самоуверенностью и чужими ожиданиями. Но Женька уперся, что мне нужно «хотя бы иногда сидеть не в кабинете и не дома, как проклятому аскету с дипломом». Поэтому сейчас я сижу напротив него в полутемном углу бара, смотрю в янтарное дно стакана и думаю, что, возможно, аскет с дипломом — не худший жизненный сценарий.

— Ну? — Женька нетерпеливо стучит пальцами по столу. — Показывай.

Я молча закатываю рукав рубашки и вытягиваю руку через стол.

Внутренняя сторона запястья выглядит так, будто я добровольно приложил ее к борщевику. Кожа неровная, густо-красная, с мелкой сыпью по краю тестовой зоны. В центре — припухший овальный участок, который до сих пор неприятно тянет и чешется.

— Красота, — бормочет он, наклоняясь ближе. — Через сколько пошла реакция?

— Минут через сорок началось тепло. Потом зуд. К ночи уже вот это.

— Жжение?

— Терпимое. Но мерзкое.

Он осторожно, не касаясь, осматривает запястье и морщится.

— Значит, опять не туда.

— Спасибо. Без тебя не догадался.

— Не язви. Я и так вижу, что все плохо.

— Да неужели?

Женя откидывается на спинку дивана и проводит ладонью по лицу. Он выглядит усталым. Под глазами тени, волосы, как всегда, слегка растрепаны, рубашка расстегнута на верхнюю пуговицу. Типичный Барановский: гений, муж, отец, химик, человек, который может на коленке объяснить молекулярную кинетику и тут же получить от жены по шее за то, что забыл купить детское пюре.

— Слушай, — говорит он уже спокойнее. — В этой версии я убрал почти весь ментол. Оставил только слабый охлаждающий агент в микродозе, чтобы не потерять эффект. Основа другая — легче, без этой жирной пленки. Плюс новый проводник, чтобы действующее вещество проходило быстрее и не воняло на всю улицу аптекой.

— Пахло меньше, — признаю. — Почти не пахло.

— Ну вот. Значит, направление верное. Но где-то в базе тебя шарахнуло. Либо стабилизатор, либо консервант. Возможно, полимер не сел и дал контактную реакцию.

— Очень вдохновляет.

Женька пожимает плечами.

— Наука вообще не про вдохновение, а про перебор неудач. Через пару дней соберу еще одну версию. Без этого консерванта, на другой базе. Попробуешь так же.

Я смотрю на него поверх стакана.

— Снова стать лабораторной крысой?

— Ты не крыса. Ты капризный, злобный и слишком дорогой биоматериал.

— Спасибо, друг.

Он усмехается.

— Пожалуйста. И на этот раз не геройствуй. Если начнет печь сильнее — сразу смываешь. Понял?

— Я врач.

— А я химик. И что? Мы оба знаем, какие тупые вещи умные мужики творят над собственным телом.

На это мне возразить нечего. Я молча опускаю рукав обратно и беру стакан.

Несколько секунд мы сидим молча. В баре глухо бухает бас, за соседним столом смеются две девицы с коктейлями цвета антифриза, бармен жонглирует бутылками с лицом человека, который слишком давно разочаровался в человечестве.

— У меня бабы три месяца не было, — говорю, сам не знаю зачем.

Женька медленно поворачивает ко мне голову.

— А как же Аня из спортзала?

Хмурюсь.

— Кто?

— Ну… — он выразительно шевелит бровями. — Высокая блондинка. Она к тебе приезжала.

Пару секунд смотрю на него, потом вспоминаю.

— А. Эта.

— Ну да, эта.

Делаю глоток.

— Я после нее хрен под водой час держал.

Женька морщится так, будто это его самого сейчас мысленно окунули в ледяную струю.

— Ой.

— Вот тебе и ой.

Он фыркает в стакан.

— Слушай, ну это уже даже не невезение. Это какая-то отдельная ветка эволюции.

— Добро пожаловать в мою жизнь.

Женя качает головой, потом, как и следовало ожидать, добивает:

— А вот нечего было бросать Ольгу.

Смеряю его злым взглядом.

— Не смотри так. Она бы хотя бы понимала, что можно, а что нельзя.

Я откидываюсь на спинку дивана и несколько секунд смотрю в темный потолок.

Ольга.

Даже имя внутри отдает усталостью.

— Нет. Не понимала.

Женька вопросительно приподнимает бровь.

И я, сам не особенно этого желая, продолжаю:

— Поначалу — да. В этом и была проблема. С ней в самом начале все было почти идеально. Она не шарахалась от моих правил, не закатывала глаза, когда я что-то просил или, наоборот, запрещал. Не пыталась играть в спасательницу. Не делала вид, что я должен «просто расслабиться». Она принимала мои… особенности. Мои границы. То, как мне нужно. И я, как идиот, решил, что наконец-то встретил взрослого человека.

— А потом?

Криво усмехаюсь.

— А потом ей стало скучно. Через год всё начало съезжать. Сначала по мелочи. Намёки. Идеи. Попытки постоянно поднять градус. Потом — откровенные предложения, от которых у меня дергался глаз. Ей уже было не интересно просто понимать меня. Ей нужно было проверять, насколько далеко она может зайти. Каждый мой предел для нее превращался в вызов.

Провожу пальцем по холодному стеклу стакана.

— Одно дело, когда человек разделяет твои вкусы. Другое — когда начинает воспринимать тебя как билет в личный парк извращений. В какой-то момент Ольга уже всерьез начала предлагать впихивать в нее невпихуемое. С тем блеском в глазах, который бывает у людей, перепутавших постель с цирком и приемным покоем одновременно.

Женька тихо присвистывает.

— Ясно.

— Нет, не ясно, — отрезаю. — Самое поганое было даже не в этом. Не в фантазиях. Люди имеют право хотеть разное. Меня не чужие желания напрягали. Меня напрягло то, что она перестала слышать слово «нет». Совсем. Чем спокойнее я объяснял, что мне это не подходит, тем сильнее ее это заводило. Как будто мои границы были не границами, а квестом.

Женя перестает ухмыляться. Становится серьезным.

— Тогда да. Пошла она.

— Именно.

— Но ты, конечно, выбрал самый удобный способ компенсации. Теперь у тебя либо случайные дуры, либо никого.

— Предпочитаю второе.

Женька вертит в руках стакан.

— Тебе бы не секс искать, Гриш. Тебе бы человека, который не воспринимает твои ограничения как личное оскорбление или конкурс на лучший экспромт.

— Спасибо за банальность.

— Это не банальность. Это факт. Ты каждый раз пытаешься выстроить близость по инструкции, а потом удивляешься, что люди в нее не влезают.

— А я не обязан никого подгонять под себя ценой собственной шкуры.

— Не обязан, — спокойно соглашается он. — Но и жить как монах в лабораторном карантине — тоже не вариант.

— Удобно рассуждать, когда тебя дома ждет нормальная жена, ребенок и картошка с мясом.

— Удобно. Очень. Но это не делает меня неправым.

Я ничего не отвечаю. Потому что, к сожалению, он не так уж неправ.

Проблема только в том, что «найди нормального человека» звучит примерно как «пойди и купи хорошую погоду». В теории все понимают, о чем речь. На практике — хрен найдешь.

— Мне пора. Если я вернусь позже и с запахом виски, Оля сначала посмотрит на меня так, будто я изменил ей с перегонным кубом, а потом отправит спать на диван.

— Заслуженно.

— Безусловно. — Он встает, надевает пальто и уже перед уходом кивает на мою руку. — Не чеши. Через пару дней напишу.

— Давай.

— И, Гриш, — он смотрит внимательнее. — Ты бы все-таки перестал делать вид, что тебе никто не нужен. У тебя это плохо получается.

— А у тебя плохо получается не лезть не в свое дело.

— На то я и лучший друг.

— На то ты и заноза в жопе.

— Тоже верно.

Мы жмем друг другу руки, и он уходит, уже на ходу набирая, видимо, Олю.

Я еще несколько минут сижу один, допиваю виски, расплачиваюсь и выхожу на улицу. Вызываю трезвого водителя.

Я сажусь за руль, завожу двигатель, и салон тут же заполняет голос радиоведущего из автоматически включившейся системы.

Сначала идет реклама доставки еды. Потом какая-то стоматология. Потом короткая музыкальная отбивка.

А потом я слышу ее.

— …если вам кажется, что взрослость — это когда вы уверенно принимаете решения, то нет. Взрослость — это когда вы сначала читаете состав, а потом уже трогаете руками…

Этот голос я узнаю сразу.

— С вами Ви Ланская, и это новый выпуск «Ви слышали?»…

Ви.

Я медленно откидываюсь на спинку сиденья и смотрю в лобовое стекло, за которым отражаются огни парковки.

Вот, значит, кто ты.

В пятницу на контрольный прием Виолетта Ланская так и не пришла.

Утром Арина отправила напоминание. Потом еще одно. В обед Нина Петровна звонила с городского. Потом — с мобильного. Телефон молчал. Трубку она не брала, на сообщения не отвечала. В карте так и осталось: «На повторный осмотр не явилась».

Я весь день говорил себе, что мне плевать.

Что пациенты пропадают постоянно. Что кто-то забывает, кто-то пугается, кто-то решает, что стало лучше — и достаточно. Что это не моя проблема.

Но почему-то именно ее неявка раздражала меня сильнее, чем должна была.

А теперь я сижу в машине под баром и слушаю, как она своим мягким, цепким голосом рассуждает о том, почему люди упорно путают любопытство с правом нарушать чужие границы.

И это совсем некстати бьет точно в нерв.

Глава 8

Понедельник начинается не с кофе.

Понедельник начинается с хаоса, чужих жалоб, запаха антисептика и ощущения, что ты с шести утра бежишь по движущейся дорожке, а кто-то всё время добавляет скорость.

К часу дня у меня не было ни минуты перерыва.

Две первички, три повторных, подросток с обострением акне после совета «блогера-косметолога», женщина с аллергией на краску для волос, мужчина, который искренне считал, что псориаз можно «прожечь» чистотелом, и бесконечный поток вопросов, на которые приходится отвечать спокойно, даже когда хочется просто открыть окно и выйти в него.

Поэтому, когда Арина сообщила, что запись на час слетела, я впервые за утро подумал, что мир не окончательно сошел с ума.

Даже к лучшему.

На часах 13:02. Впереди целых сорок минут без людей, жалоб, карточек и светящихся от паники глаз. Я закрыл за последней пациенткой дверь и пошел к кофемашине в углу кабинета.

Кофе — это не удовольствие.

Это форма реанимации.

Я только поставил чашку под тонкую струю темного, почти черного эспрессо, как в дверь постучали, а потом в щель просунулась знакомая голова.

Ланская.

— Здравствуйте. Я прождала с восьми утра в коридоре, и вуаля — мне повезло. Сказали, у вас отменилась запись. Примите меня, пожалуйста.