Я нарисую на тебе свое имя

Глава 9

Виолетта

Свидание с Егором началось с того, что я пришла на десять минут раньше и пятнадцать из них потратила на то, чтобы убедить себя не выглядеть женщиной, которая мысленно уже выбирает имена будущим детям и ипотечную ставку.

Я сидела у окна в небольшом ресторане, крутила в пальцах ножку бокала с водой и изо всех сил старалась не проверять телефон каждые тридцать секунд. Вокруг было тепло, красиво и дорого ровно настолько, чтобы тканевые салфетки на столах казались старше меня по социальному статусу. Негромко играл джаз, пахло свежеиспеченным хлебом, вином и чьей-то крайне успешной жизнью за соседним столиком.

Я поправила волосы, посмотрела в темное отражение окна и мысленно дала себе пощечину: Спокойно, Виолетта. Это просто свидание. Не распределение в хороший детский дом. Не финал «Холостяка». Не последний шанс человечества.

Хотя…

Если честно, многие сейчас могли бы задаться логичным вопросом: почему я вообще так отчаянно ищу себе парня? Почему каждая симпатичная мужская особь, умеющая связывать слова в предложения без мата, у меня автоматически попадает не просто в категорию «интересный», а в графу «а вдруг вот оно»?

А я отвечу. Проклятие.

Причем не образное, а вполне себе семейное, почти фольклорное. У нас в роду уже несколько поколений старших детей получают не только генетическую склонность к сарказму и плохому зрению, но и фирменную пожизненную подписку на одиночество. Я называю это Проклятием первенцев Ланских.

Схема там отработана до неприличия. Моя бабушка была старшим ребенком — без мужа, без официальной великой любви, зато с крепким характером, дачей и патологическим недоверием к мужчинам в кепках. Моя мама — второй ребенок. И, как видите, вполне успешно вышла замуж за папу, который до сих пор смотрит на нее как на природное явление: местами разрушительное, но горячо любимое.

Я в семье родилась первой. Потом появился мой младший брат Сашка — ходячее доказательство того, что вселенная умеет издеваться адресно. Ему двадцать пять, он уже три года живет с Ленкой, с которой они дружили еще со школы. Они пережили ЕГЭ, переезд, общагу, защиту диплома, первый ремонт, и, судя по всему, этот гад уже гуглит стоимость колец с бриллиантами. А мама делает вид, что «ничего не подслушивала», хотя слух у нее — как у летучей мыши на кофеине.

И есть я. Двадцать восемь лет. Стаж нормальных отношений — как у одноразовой зубной щетки. Мужчины в моей жизни держатся ровно неделю, максимум полторы. Семь дней — и либо выясняется, что он эмоционально недоступный овощ, либо любит себя больше, чем меня и государственную символику, либо считает нормальным экспериментировать корицей в интимной зоне, либо просто оказывается мудаком.

Поэтому да, я нервничаю. Потому что если не выйду замуж до тридцати, то так и останусь одна до конца своих дней — с микрофоном, фикусом Антоном и коробкой лечебных хлопковых трусов. А я, простите, хочу не только красиво говорить в эфир, но и чтобы кто-то дома открывал мне банку с огурцами, чесал спину и периодически спрашивал: «Ты ела?»

— Привет.

Я резко подняла голову. Егор стоял у стола и улыбался. И, господи, до чего же он был хорош. Не какой-то глянцевой, самодовольной красотой из тех, кто знает цену своим скулам и ведет себя как мебель премиум-сегмента. Нет. В нем было что-то очень живое. Светлые волосы чуть небрежно уложены, белая рубашка, прямой взгляд — та самая спокойная уверенность, которая не давит, а расслабляет.

— Привет, — ответила я и тут же мысленно зааплодировала себе за то, что голос не сорвался в ультразвук.

— Давно ждешь?

— Нет. Я просто пришла заранее, чтобы морально подготовиться.

— И как? Готова?

— Ни капли. Но я вообще редко к чему-то готова. Это моя жизненная стратегия.

— Сильная. Уважаю.

Мы заказали еду, вино, заговорили сначала о безопасном — о пробках, работе, людях, которые покупают французских бульдогов, а потом удивляются, что те храпят громче пьяного дальнобойщика. Потом разговор пошел глубже.

Оказалось, в клубе под музыку я поняла его профессию примерно так же, как моя бабушка понимает слово «стриминг». Тогда мне послышалось, что Егор работает «в проектировании». На деле всё было куда сложнее. И круче.

— Я работаю в биотехе, — пояснил он, разламывая чиабатту. — У нас исследовательская компания. Разрабатываем новые лекарственные формы, сопровождаем клинические испытания, возимся с лабораториями. Если коротко — пытаемся сделать так, чтобы у человечества было чуть меньше поводов болеть.

Я моргнула. На фоне моего недавнего химического ожога тема лекарств прозвучала как изощренная ирония судьбы.

— То есть ты… буквально разрабатываешь таблетки?

— Ну, не в одиночку и не в белом плаще на фоне бьющих молний, но да, что-то около этого.

— Господи. Благородная профессия.

— Ты сказала это таким тоном, будто я только что признался, что по выходным спасаю тюленей от браконьеров.

— А разве нет?

— Нет. Только молекулы.

— Жаль. За тюленей был бы дополнительный балл.

Он снова рассмеялся. И вот в этот момент я поймала себя на очень простой и очень опасной мысли: а он мне правда нравится. Не как удачная встреча после кошмарной недели. Не как способ доказать себе, что я еще кому-то интересна. А именно как человек.

Он слушал. Запоминал. Сам шутил смешно, а не тем тяжелым мужским юмором, от которого хочется позвонить в ООН. У него были теплые руки и лицо человека, который в конфликтной ситуации сначала подумает, а не начнет орать, что «все бабы одинаковые».

Может, с этим мне повезет? Может, у судьбы все-таки есть чувство вины за корицу?

— А если серьезно? — спросил он чуть позже, крутя в руках бокал. — Кроме радио. Что любишь?

— Есть, спать и думать, что когда-нибудь перестану влюбляться в идиотов.

— Амбициозно.

— Очень, — пожала плечами. — Люблю книжные, в которые заходишь за одной вещью, а выходишь с тремя и чувством финансовой несостоятельности. Люблю людей до того момента, пока они не начинают вести себя как люди. Люблю вкусный кофе и когда меня не торопят.

— Неплохой набор.

— А ты?

— Старые фильмы. Горы. Шахматы, в которых стабильно проигрываю онлайн каким-то школьникам из Азии. И ощущение, когда после полугода возни что-то в лаборатории вдруг начинает получаться.

— Я бы сейчас сказала что-то умное про торжество науки, но у меня в голове только мысль: какой же ты, оказывается, приличный.

— Это прозвучало как удивление.

— Потому что после последних свиданий у меня планка упала ниже плинтуса. Если мужчина не облизывает ложку на людях и не называет бывшую «сумасшедшей тварью» на первой встрече, я готова выдать ему государственную премию.

— Тогда я постараюсь не облизывать ложку.

— Спасибо. Это укрепляет мою веру в человечество.

К середине вечера я уже не следила за временем.

И мне было настолько хорошо, что стало даже подозрительно. Потому что, когда рядом человек, с которым легко, сразу вылезает моя внутренняя дура в белом платье и шепчет: «Вот оно! Я уже вижу нашу дачу!»

Эту дуру я старалась держать на строгом ошейнике. Но она уже мысленно заказывала фату.

— Слушай, у меня к тебе немного странное предложение.

Ну всё,мысленно сжалась я. Сейчас прозвучит: «поехали посмотрим на мой мотоцикл» или «а давай спонтанно рванем в Питер».

— Насколько странное?

— Не криминальное и без корицы, обещаю.

— Это сразу плюс сто очков гриффиндору.

— Завтра вечером у нас будет один прием. Полуофициальный. Мероприятие от компании. Там будут коллеги, инвесторы, люди из науки, немного пафоса, много разговоров про исследования и вино, которое все делают вид, что умеют оценивать. У меня есть приглашение на двоих. Пойдешь со мной?

— Это свидание второго уровня сложности? Когда после ресторана сразу переходишь на прием с людьми, которые знают слова вроде «когезия» и «полимеризация»?

— Примерно так.

Я посмотрела на него и поняла, что хочу пойти. Да, это было быстро. Мой внутренний комитет по осторожности поднял бровь и что-то записал в протокол. Но когда обаятельный мужчина с благородной профессией и нормальным словарным запасом зовет тебя в свет — это не то, что нужно долго анализировать.

Где-то глубоко внутри та самая дура уже искала в интернете свободные даты в ЗАГСе.

***

На следующий день у меня дома собрался экстренный военный совет в составе Машки, Леры и бутылки игристого, которую они принесли под видом моральной поддержки.

— Итак, — объявила Маша, швыряя куртку на стул. — Где этот кандидат в мужья и почему мы еще не проводим аудит его соцсетей до седьмого колена?

— Потому что вы страшные женщины, — сказала я, вытаскивая из шкафа вешалки с платьями.

— Именно поэтому мы твои лучшие подруги, — напомнила Лера, профессионально сканируя кровать с вещами. — Так. Сколько у нас времени до выхода?

— Два часа.

— Отлично. Этого достаточно, чтобы сделать из тебя женщину, при виде которой на научном приеме кто-нибудь подавится канапе.

— Хотелось бы без летальных исходов.

— Слабачка, — фыркнула Маша.

Я вывалила на кровать всё, что формально считалось «приличным». Черное — слишком клубное. Изумрудное — красивое, но в бедрах настолько облегающее, что даже моя почти вылеченная «прелесть» взвыла бы от клаустрофобии. Темно-синее — делало меня похожей на строгую учительницу.

И наконец — то самое. Платье цвета красного вина. Струящийся шелк, тонкие бретели, открытая спина и длина чуть ниже колена. То самое идеальное «я сегодня случайно прекрасна, но могу обсудить с вами и Канта, и налоги».

— Вот это, — безапелляционно заявила Лера. — Даже не думай смотреть на другие. В нем ты выглядишь так, будто у тебя очень дорогой адвокат.

— Это комплимент?

— Огромный.

Я ушла переодеваться, влезла в платье и вернулась в комнату. Волосы я уже уложила мягкими волнами, макияж — классические стрелки и нейтральные губы. Я повернулась к зеркалу и, если честно, сама чуть не присвистнула. Выглядело роскошно.

Но была одна проблема. Точнее, она уже была на мне.

Проблема называлась: «Медицинские рекомендации доктора Разумовского». А именно — мои замечательные, бесконечно полезные, лечебные хлопковые трусы телесного цвета размером с небольшую палатку. Под тонким, струящимся шелком винного платья их контуры проступали так явно, словно я пыталась тайно пронести на прием подгузник.

Посмотрела в зеркало.

Потом на девчонок.

— Нет.

— Что нет? — не поняла Маша.

— Трусы — нет. Посмотрите на этот рельеф.

Маша подошла ближе, прищурилась, и лицо у нее стало очень серьезным. Как у сапера.

— Так, — протянула она. — Да. Трусы — это действительно катастрофа.

Лера, как человек рациональный, тут же выдала решение:

— А бесшовные стринги есть?

— Есть. Но они — сплошная синтетика. А мне сейчас это категорическинельзя. Дерматолог запретил.

— Тот самый красавчик-садист? — уточнила Маша.

— Он самый.

В глазах Машки внезапно вспыхнул тот самый дьявольский огонек, который обычно предвещает либо гениальную идею, либо уголовное дело. Она медленно отпила шампанского.

— Тогда не надевай их вообще.

— В смысле?

— В прямом. Иди без белья.

— Маш, я и так последние три недели живу как человек после интимной техногенной катастрофы! Ты сейчас предлагаешь мне пойти на пафосный научный прием с голым Хищником?!

Лера внезапно щелкнула пальцами.

— А логика в этом есть.

— И ты туда же?!

— Ви, послушай, — Лера включила режим продюсера. — Ткань платья мягкая, силуэт свободный, ничего не жмет. С медицинской точки зрения, это даже лучше, чем запихивать твоего многострадального Хищника в синтетическую удавку. Воздух циркулирует. Врач бы одобрил!

— Я очень сомневаюсь, что Разумовский одобрил бы мою голую задницу на светском рауте!

— А он и не узнает, — логично парировала Маша. — Снимай парашют. Люблю, когда ты на стороне элегантного разврата.

— Это не разврат! Это вынужденное медицинское решение!

— Самые лучшие решения — всегда слегка незаконны.

***

Прием проходил в одном из тех стеклянных отелей в центре, где даже воздух пахнет статусом, дорогим парфюмом и грантами.

Когда мы подъехали, я на секунду зависла у входа, глядя на высокие двери, мягкий золотистый свет и людей, которые двигались с той расслабленной уверенностью, какая бывает только у тех, чье имя на бейдже напечатано без ошибок.

Егор, как всегда, будто почувствовал мою микропанику.

— Всё нормально?

Я посмотрела на него. На темный костюм, идеально сидящий по плечам. На спокойный, поддерживающий взгляд.

— Конечно. Я просто пытаюсь вести себя так, будто каждый день хожу на научные конгрессы без трусов.

Егор замер. Потом очень медленно, показательно кашлянул.

— Мне кажется, моя психика не была готова к этой информации.

— Поздно. Живи с этим.

— Я восхищен твоим уровнем доверия.

— Это не доверие, Егор. Это крик о помощи.

***

Первые двадцать минут всё было даже приятно. Красивый зал с высокими потолками, живая джаз-банда в углу, официанты с шампанским, приглушенный гул умных разговоров. Потом началось то, что я про себя назвала «наступлением инопланетян».

Стоило Егору отойти поздороваться с коллегой, как я тут же оказалась в радиусе слышимости трех бесед, состоящих из слов:

— таргетная доставка,

— фармакокинетика,

— полимерная матрица,

— биодоступность.

Сначала я честно делала заинтересованное лицо. Потом просто взяла бокал шампанского и начала мысленно переводить это на человеческий. Полимерная матрица— видимо, очень умная губка для мытья молекул. Фармакокинетика— когда лекарство бегает по организму, как я по редакции перед эфиром. Биодоступность— насколько охотно тело говорит таблетке: «заходи, чувствуй себя как дома».

Егор вернулся, ловко вытащил меня из толпы мужчин, спорящих о клинических фазах.

: — Прости. Тебе уже хочется сбежать?

— Нет, что ты. Я только что почти поняла смысл разговора у колонны и теперь чувствую себя полноправным членом межгалактического совета.

— Еще полчаса, и ты начнешь различать диалекты.

Но даже скучая в научном диспуте, я не могла не признать: рядом с ним мне было невероятно комфортно. Он не бросал меня, аккуратно включал в разговоры, держал руку на моей талии (от чего по спине бежали мурашки из-за отсутствия белья), и ни разу не сделал вид, что я — просто красивое приложение к его костюму.

Через какое-то время он мягко потянул меня в сторону.

— Идем. Познакомлю тебя с человеком, из-за которого я вообще был обязан сюда прийти.

— С директором галактики?

— Почти. С моим боссом.

Мы подошли к группе людей у дальнего стола. Там стоял мужчина лет тридцати пяти, высокий, светловолосый, в темно-синем костюме. В нем было что-то удивительно не пафосное. Он разговаривал так, будто через пять минут пойдет жарить шашлыки на даче.

— Евгений Андреевич, — позвал Егор. Мужчина обернулся и улыбнулся так легко и открыто, что я моментально выдохнула.

— О, наконец-то. А я думал, ты сбежал, — сказал он, а затем перевел внимательный взгляд на меня. — А, нет. Вижу, причина для опоздания более чем уважительная.

— Это Виолетта, — представил меня Егор. — Ви, это Евгений Барановский. Человек, из-за которого я знаю о полимерах больше, чем хотел бы.

Я улыбнулась и протянула руку.

— Очень приятно.

— Взаимно, Виолетта, — ответил Евгений с теплым рукопожатием. — Наслышан о вас.

Я подозрительно покосилась на Егора.

— Надеюсь, в хорошем смысле?

— Исключительно.

Евгений мне понравился. В нем была легкость умного человека, которому давно не нужно ничего доказывать. Он расспросил про мое радио, искренне заинтересовавшись подкастом, и мы даже успели пошутить про то, что гуманитарии в этом зале — как исчезающий вид.

Я почти расслабилась.

Чувствовала себя красивой, остроумной и желанной женщиной на идеальном свидании.

А потом за моей спиной кто-то подошел, и до боли знакомый, низкий, бархатный, пробирающий до костей голос произнес:

— Прости, Жень. Пробки.

Земля под моими ногами на секунду перестала быть стабильной конструкцией. Евгений просиял.

— Наконец-то! Я уже думал, ты не доедешь. Знакомьтесь…

Я как в замедленной съемке повернула голову. И увидела его.

Разумовский.

В идеальном темном костюме, без своего медицинского халата, который обычно служил барьером между его нечеловеческой красотой и моей нервной системой. Волосы чуть влажные после улицы. На лице — то самое фирменное непрошибаемое спокойствие. Глаза — невозможная, густая зелень.

Он пожал руку Евгению, слегка кивнул Егору и только потом, машинально скользнув взглядом дальше, увидел меня.

Замер. Всего на долю секунды. На один жалкий удар сердца. Но я это заметила.

И в этот самый момент внутри меня одновременно: остановилось сердце, вспотели ладони, испарился весь наработанный лоск, а где-то в глубине души трагически, с надрывом, завыл мой голый, ничем не прикрытый Хищник.

Ну конечно.

А как иначе?!

Стоило мне надеть лучшее платье, пойти на свидание мечты с прекрасным мужчиной, снять трусы и оказаться в центре светского раута, говорящего на фармакологическом эльфийском…

Именно в эту секунду вселенная решила столкнуть меня нос к носу с дерматологом, который лечит мою обожженную промежность.

Глава 10

— Виолетта, — произносит Разумовский.

Я стою, намертво вцепившись пальцами в вечернюю сумочку, и чувствую, как под идеальным платьем цвета красного вина (под которым, напомню, нет ни миллиметра белья) по спине катится холодная капля пота.

— Вы знакомы? — почти хором спрашивают Егор и Евгений.

— Он это…

— Виолетта — моя пациентка, — ровно, но слишком быстро перебивает Разумовский.

Евгений, этот милый, обаятельный босс Егора, который только что рассуждал о полимерах и казался мне воплощением тактичности, вдруг замирает.

Он переводит взгляд с меня на Разумовского, потом снова на меня. Уголки его губ предательски ползут вверх.

— Хищник?

Время в зале останавливается.

Гул чужих голосов, звон бокалов, джаз — всё это превращается в глухой белый шум.

Я медленно, как в фильме ужасов, поворачиваю голову к своему врачу.

Разумовский не смеется.

Его идеальное лицо каменеет, челюсти сжимаются так, что на скулах проступают желваки.

— Вы что, рассказываете обо мне?

— Что за Хищник, я не пойму? — хмурится Егор, делая шаг ближе ко мне.

— Я не обсуждаю пациентов, — чеканит Разумовский, глядя мне прямо в глаза. — Существует врачебная тайна.

— Тайна? — цежу сквозь зубы, не обращая внимания ни на Егора, ни на Евгения, который уже осознал, что совершил фатальную ошибку, и теперь выглядит как провинившийся школьник. — Какая потрясающая у вас тайна, Григорий Васильевич. Такая бережная, что начальство моего спутника в курсе, как выглядит моя промежность.

— Виолетта, успокойтесь и не делайте поспешных выводов. Ни имен, ни диагнозов не звучало. Запомнилась только ваша фраза. Не более.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри рушится что-то хрупкое, что я, сама того не желая, успела себе придумать.

Он сейчас серьезно? Он стоит здесь, в идеальном костюме, пахнет дорогим парфюмом и на голубом глазу заявляет мне, что использовать мою панику ради красного словца перед друзьями — это нормально, потому что он «не назвал имя»?

— Вы — светило. Вы сидите в своем кабинете, смотрите на людей сверху вниз и строите из себя непробиваемого профессионала. Я перед вами на кресле лежала, трясясь от страха и стыда. Я доверила вам то, что женщина вообще доверяет только врачу. А вы просто пошли пить пиво и сделали из меня байку?

Разумовский делает короткий вдох, его глаза темнеют.

— Вы переходите границы.

— Это вы их перешли. Вы просто сплетник с хорошим дипломом.

Резко разворачиваюсь к Егору. Тот стоит с таким лицом, будто его пригласили на премьеру классического балета, а на сцене вдруг началась поножовщина.