Теория притяжения

- -
- 100%
- +


Знаете, в чем главная ирония человеческой природы?
Мы всю жизнь тратим на то, чтобы построить вокруг себя стены.
Стены из дипломов, правильных привычек, социальных ожиданий и «идеальных» браков.
Мы называем это «стабильностью». Мы называем это «счастьем». Мы так боимся хаоса, что бетонируем каждый сантиметр своей души, чтобы, не дай бог, оттуда ничего не проросло.
Но биология — дама циничная. Ей плевать на ваш ремонт и на то, что вы «приличная женщина».
Вы можете надеть на дикого зверя смокинг, научить его пользоваться вилкой для устриц и заставить слушать оперу. Но однажды ночью, когда луна будет слишком яркой, а тишина в доме — слишком звонкой, зверь вспомнит, кто он. И он завоет. Не от боли, нет. От скуки. От голода. От того, что этот смокинг жмет в плечах.
Я знаю об этом всё.
У меня докторская степень по психологии, полка с наградами и муж, которого ставят в пример всем холостякам города.
Моя жизнь — это глянцевая картинка из журнала «Домашний очаг».
Только вот почему-то, глядя на этот очаг, мне хочется не греться у огня, а плеснуть туда бензина. Просто чтобы посмотреть, как красиво и жарко он полыхнет.
Я поправила очки, отогнала эти мысли, как назойливую муху, и шагнула к кафедре. Триста пар глаз уставились на меня.
— Когнитивный диссонанс, коллеги, — мой голос звучал твердо, отражаясь от высоких сводов аудитории. Я постучала маркером по белой доске. — Это состояние психического дискомфорта, вызванное столкновением в сознании конфликтующих представлений. Проще говоря: ваш мозг знает, что курить вредно, но ваши руки тянутся к сигарете. Вы хотите быть верной женой, но…
Я сделала паузу.
— Но ваша биология кричит об обратном. И ваш мозг от этого начинает медленно закипать.
Вы ведь сейчас смотрите на меня и думаете: «Какая женщина!». Строгий костюм, юбка-карандаш, которая сидит идеально (спасибо пилатесу и ненависти к углеводам), очки в дорогой оправе. Алиса Викторовна — кремень, профессионал, лектор от бога. Вы, наверное, представляете, что в моей голове только схемы бихевиоризма и планы учебных программ. Что я прихожу домой, надеваю тапочки и пью кефир, обсуждая с мужем индексы инфляции.
Ох, девочки, как же вы ошибаетесь.
Знали бы вы, что прямо сейчас, пока я рассказываю про Фрейда и сублимацию, я думаю вовсе не о науке. Я думаю о том, что у меня под этой строгой юбкой — черное кружевное белье, которое стоит половину моей зарплаты. И надела я его не для кого-то, а просто чтобы почувствовать себя живой. Чтобы ткань терлась о кожу и напоминала мне: я здесь.
Я существую.
Я хочу.
— На сегодня всё, — громко объявила я, стирая с доски схему, которая вдруг показалась мне бессмысленной каракулей. — Эссе на тему «Социальные маски» жду к пятнице. И пожалуйста, своими словами. Я умею пользоваться антиплагиатом лучше вас.
Студенты с шумом начали собираться, хлопая откидными столиками. Я выдохнула. Люблю свою работу, честно. Власть над аудиторией — это тоже своего рода наркотик. Но когда зал пустеет, меня снова накрывает. То самое чувство. Голод.
Дверь распахнулась, и в аудиторию влетела Катя.
Если я — это черно-белое авторское кино с субтитрами, то Катя — это мюзикл в 4K на полной громкости.
Яркая помада, звонкие браслеты и энергетика, от которой вянут цветы на подоконниках кафедры ботаники.
Мы учились вместе, сидели за одной партой, но Катька пошла в административный корпус, потому что, по её словам, «там кофе вкуснее и сплетни свежее».
— Смирнова! — она плюхнулась на первую парту, закинув ногу на ногу. Юбка у неё была, как всегда, на грани фола, но ей это шло. — Ты закончила пытать детей наукой? Пошли кофе пить, я сейчас умру от недостатка кофеина и новостей.
— Привет, Кать. — сложила ноутбук в сумку, стараясь выглядеть невозмутимой. — Что случилось? Ректор снова запретил парковаться у главного входа?
— Хуже! — она закатила глаза так театрально, что ей позавидовала бы актриса драмтеатра. — Ленка из бухгалтерии опять беременна. Третий раз за четыре года! Я не понимаю, они там вообще работают или занимаются улучшением демографии в рабочее время?
Я усмехнулась.
Катя — моя отдушина. Она единственная знает, что я не робот. Ну, почти единственная.
Мы вышли в гулкий коридор, цокая каблуками. Студенты расступались перед нами, как воды Красного моря.
— Тебе легко говорить, — продолжила она, пока мы шли к институтской кофейне. — У тебя-то всё идеально. Максим — золото, а не мужик. Не пьет, не курит, зарабатывает, пылинки с тебя сдувает. Вы же вчера годовщину отмечали? Пять лет? Что подарил?
— Серьги.
— Вот! — Катя победно подняла палец с безупречным маникюром. — А мой Виталик подарил мне набор, блин, сковородок с антипригарным покрытием! Я ему эти сковородки чуть на голову не надела. Романтика уровня «Бог».
Мы взяли кофе (мне — черный без сахара, ей — латте с тройным сиропом) и сели у окна. Я смотрела на улицу, где октябрьский ветер гонял сухие листья, и думала: «Да, Катя, ты права. Максим — золото».
И в этом-то и проблема.
Максим настолько идеальный, правильный и предсказуемый, что иногда мне хочется его укусить. Просто чтобы проверить, течет ли в нем горячая кровь или дистиллированная вода.
— Ты чего такая кислая? Не понравились серьги? Или жемчуг мелкий?
— Понравились, — соврала я. Ложь далась мне легко, привычно. — Красивые.
Я не стала говорить ей правду.
Я не сказала, что вчера, в нашу годовщину, я надела то самое красное платье с вырезом на спине, которое купила в приступе безумия.
Я зажгла свечи и была готова на всё.
Я хотела, чтобы он взял меня прямо на кухонном столе, сбросив посуду на пол.
А Максим… Максим улыбнулся своей доброй, «золотой» улыбкой, поцеловал меня в лоб и сказал: «Ты много работала, милая. У тебя глаза красные. Давай просто закажем пиццу и посмотрим сериал?».
И мы посмотрели сериал.
А потом он уснул, обняв меня так бережно, словно я хрустальная ваза. А я лежала в темноте, слушала его ровное дыхание и ненавидела себя. Ненавидела за то, что мне мало его заботы. За то, что потом я пошла в ванную, включила воду, открыла на телефоне ту самую секретную папку и…
— Алис! Земля вызывает! — Катя помахала рукой у меня перед лицом. — О чем задумалась? О муже мечтаешь? Глаза аж заблестели.
— Ага. Мечтаю.
Если бы она знала, о ком я мечтаю на самом деле.
В моей голове сейчас был не Максим с его жемчугом. Там был Давид Островский. Гений нейробиологии, чью лекцию о природе дофамина я пересмотрела сегодня утром три раза. Я никогда его не видела вживую, но мой мозг уже нарисовал детальную, пугающе реалистичную картину того, как его сильные, сухие пальцы сжимают мои запястья…
— Ой, смотри, — Катя кивнула в окно. — Твой принц на серебристом коне. Точнее, на «Вольво».
К крыльцу института мягко подкатил автомобиль. Максим. Ровно в 17:00. Ни минутой позже. Пунктуальность — вежливость королей и смерть страсти.
— Ладно, побежала я. До завтра, Кать.
— Целуй мужа! И скажи ему, чтоб дал мастер-класс моему Виталику! — крикнула она мне в след.
Я вышла на улицу. Осенний воздух был холодным и колючим, он немного остудил мои горящие щеки. Максим вышел из машины, чтобы открыть мне дверь. Он выглядел безупречно: светлое пальто, аккуратная стрижка, добрая улыбка. Ни единого изъяна.
— Привет, родная, — он чмокнул меня в щеку. — Как прошла лекция?
— Нормально.
— У меня тоже всё хорошо, — сказал он, выруливая на проспект. — Сегодня заедем в супермаркет, купим рыбу на ужин. Ты не против сибаса?
— Не против.
Я отвернулась к окну. Мимо проплывал город, серый и обыденный, как и вся моя жизнь.
Вы скажете: «Алиса, ты с жиру бесишься. У тебя всё есть».
Да, у меня всё есть. Кроме одного.
Я чувствую себя тем самым зверем в смокинге, которого везут в зоопарк, а он мечтает о джунглях.
Максим положил руку мне на колено. Его ладонь была теплой, мягкой и… никакой.
— Ты какая-то напряженная. Плечи каменные. Может, тебе попить магний?
Я едва сдержала истерический смешок. Магний. Конечно. Именно его мне не хватает для полного счастья.
— Может быть, Максим. Может быть.
***
Ужин прошел под аккомпанемент новостей и стука вилок о тарелки. Сибас был идеальным. Максим разделал рыбу с хирургической точностью, ни одной косточки. Конечно, он же идеальный. Даже рыбу он ест правильно.
Мы переместились в спальню.
Максим тут же оккупировал кровать, включив какой-то канал для автолюбителей. На экране бородатый мужик с упоением рассказывал про подвеску нового внедорожника.
Ирония в том, что Максим в машинах разбирается примерно так же, как я в квантовой физике. Если у него спустит колесо, он скорее вызовет эвакуатор, чем возьмет в руки домкрат. Но он смотрел с умным видом, кивая телевизору. Ритуал «настоящего мужчины» соблюден.
Я стояла в дверях, глядя на него. На мне была короткая шелковая сорочка. Не то самое кружевное белье (его я сняла, чтобы не "шокировать" мужа раньше времени), но тоже ничего.
Внутри меня всё ещё бурлил адреналин после лекции, после разговора с Катей, после мыслей о Давиде.
Мне нужно было это сбросить.
Мне нужна была разрядка.
Я подошла к кровати и, не говоря ни слова, забралась на него сверху. Коленями я уперлась в подушки по бокам от его бедер, перекрывая ему обзор на бородатого автомеханика.
Максим вздрогнул, но руки на мою талию положил.
— Ты чего такая заведенная сегодня? — спросил он, пытаясь заглянуть мне за плечо, где в телевизоре, видимо, показывали что-то невероятно важное про карбюраторы.
Я провела кончиками пальцев по его груди, расстегивая верхнюю пуговицу домашней рубашки.
— Не знаю, — прошептала, наклоняясь к его губам. — Может, пошалим?
Максим вздохнул.
Тяжело так, будто я предложила ему разгрузить вагон угля, а не заняться любовью с собственной женой.
Он мягко, но настойчиво отстранил меня.
— Лис, ну правда, я устал. Ноги отваливаются, полдня по городу катались по объектам. Голова гудит.
Внутри меня что-то оборвалось. Щелк. Охранник в моей голове снова вышел на смену и дал зверю дубинкой по носу.
— Давай завтра, а? — он виновато улыбнулся. — Завтра пятница, выспимся. Обещаю, всё будет.
Отстранилась и села на пятки. Обида жгла горло горячим комом. Опять «завтра». В нашей семье «завтра» — это самый популярный день для секса. Жаль только, что он никогда не наступает.
— Макс, — я старалась, чтобы голос не дрожал, но яд в нем все-таки просочился. — Может, нам тогда график составить? Повесим на холодильник, рядом со списком покупок. Вторник и пятница — исполнение супружеского долга. Четные недели — ты сверху, нечетные — я. Чтобы я хотя бы знала, когда мне можно подходить, а когда не стоит унижаться и выпрашивать.
Лицо Максима вытянулось.
— Не преувеличивай. Ты же знаешь, какая у меня работа. Стресс, пробки…
— А у меня работы нет, значит? Весь день на курорте была? Я лекции читаю, я пишу статьи, я тоже устаю, Максим! Но я почему-то нахожу силы хотеть тебя. А ты…
— Алис, ну прекрати, — он потянулся к пульту и выключил телевизор. В комнате повисла тяжелая тишина. — Не начинай. Я же сказал: не обижайся. Завтра пошалим, зуб даю. Честное слово.
«Зуб даю».
Господи, как же это… асексуально.
Вся моя игривость, всё возбуждение испарились, оставив после себя только глухое раздражение и чувство собственной неполноценности.
— Спокойной ночи, — буркнула и забралась под одеяло на свою половину кровати, отвернулась к стене и включила ночник.
Максим быстро поцеловал меня в плечо (откупная жертва богам спокойствия) и через пять минут уже ровно сопел.
Я лежала и смотрела на круг света от лампы.
Вы думаете, я заплакала? Нет. Алиса Викторовна не плачет из-за недотраха. Алиса Викторовна сублимирует.
Я потянулась к тумбочке и взяла книгу. Ольга Вечная. Моя маленькая постыдная тайна. Любовные романы, где мужчины сильные, властные и никогда не говорят «я устал».
Я открыла закладку. Там как раз был самый горячий момент. Героиня (я даже не запоминаю как их зовут, все они в какой-то момент становятся Алисами) и тот самый Дымарский, опасный и дерзкий, наконец-то перестали ходить вокруг да около и перешли к делу.
Я начала читать, жадно глотая строчки и тут случилось, то что обычно и случалось. Я провалилась.
Вместо книжного Дымарского я увидела его.
Давида Островского.
Мое воображение, изголодавшееся и злое, снова сыграло со мной злую шутку. Я отчетливо увидела, как это происходит.
Я прижата к стене в пустой аудитории. И это не абстрактные руки, а те самые руки, которые я видела сегодня на видео. Длинные пальцы с выступающими венами. Сухие, горячие ладони нейробиолога, который знает каждую нервную точку на моем теле.
«Ты ведь этого хотела, Алиса?» — прозвучал в моей голове его низкий голос с хрипотцой.
В фантазии Островский не спрашивал, устала ли я. Он просто намотал мои волосы на кулак, заставляя запрокинуть голову. Его губы были жесткими. От него пахло дорогим табаком и стерильностью. Он смотрел на меня своим «рентгеновским» взглядом, и в этом взгляде не было ни капли жалости. Только чистое, концентрированное желание.
Я почувствовала, как внизу живота скручивается тугой узел. Дыхание перехватило.
Рядом мирно спал мой идеальный муж, который «дал зуб», что завтра всё будет.
А я лежала с книгой в руках, и по моим бедрам растекался жар, вызванный мужчиной, которого я даже не знаю.
Я закрыла глаза, позволяя Давиду Островскому делать со мной в моей голове всё, что ему вздумается.
И поверьте, фантазия у профессора психологии, очень богатая.
Глава 2
Будильник прозвенел в шесть тридцать.
Я открыла глаза и по привычке протянула руку на вторую половину кровати. Холодно. Пусто. Простынь даже не смята — Максим встал часа два назад.
Мой муж — жаворонок.
Патологический.
Он уезжает на работу ни свет ни заря, чтобы «избежать пробок» и «подготовиться к планерке».
Официальная версия звучит именно так.
Но иногда, лежа в остывшей постели, я думаю: может, он просто сбегает? Сбегает от утренней эрекции (которой у него почти не бывает), от моих попыток обнять его со спины, от самой возможности спонтанного секса?
Но знаете что? Я даже рада.
Утреннее одиночество — это мой маленький подарок судьбы. Это время, когда я принадлежу только себе.
Я встала, потянулась, чувствуя, как хрустнул позвоночник, и направилась в ванную. Заперла дверь на щеколду. Глупая привычка, учитывая, что в квартире никого нет, но паранойя — вещь упрямая.
Я открыла нижний ящик под раковиной, отодвинула в сторону запасные рулоны туалетной бумаги, коробку с порошком и достала Его.
Моего лучшего друга.
Моего спасителя.
Моего маленького, розового, силиконового любовника на батарейках.
Это уже второй.
Первый прожил у нас ровно три дня.
Год назад, в приступе откровенности, я предложила Максиму: «Давай попробуем что-то новое?».
Я достала красивую игрушку, которую купила в дорогом "бутике".
Реакция мужа была такой, будто я предложила принести в постель живую змею.
— Алиса, зачем нам этот пластик? — его лицо перекосило от брезгливости. — У нас что, проблемы? Я тебе не нужен? Это вульгарно.
Он выбросил его в мусоропровод тем же вечером. Молча. Как выбрасывают испорченные продукты.
С тех пор я поняла одно правило семейной жизни: хочешь быть счастливой — учись прятать улики.
Второй я купила тайком и спрятала там, куда Максим никогда не заглянет. Под раковиной, среди бытовой химии. Иронично, правда? Средство для прочистки труб и средство для прочистки мозгов в одном месте.
Я включила воду, настроив её погорячее, чтобы пар заполнил кабину. Шум воды заглушил тихое жужжание.
Я закрыла глаза, прижимаясь лбом к прохладному кафелю.
Тридцать два года. Замужем шесть лет. Кандидат наук. И вот я здесь, в семь утра, доставляю себе удовольствие, пока мой муж стоит в пробке на Садовом кольце.
Разрядка наступила быстро.
Яркая, острая, но какая-то… механическая.
Как таблетка от головной боли.
Помогло, но причину не вылечило.
Я выключила воду, спрятала «друга» обратно в его тайник и посмотрела в запотевшее зеркало.
Протерла рукой стекло.
Из зазеркалья на меня смотрела девушка, которой едва ли дашь двадцать пять.
Генетика — страшная сила.
Моя мама в свои пятьдесят выглядит на тридцать пять, и это не комплимент, а медицинский факт.
Ведьмы, не иначе.
У меня нет ни морщин, ни седины, кожа гладкая, как у студентки.
— Ты выглядишь слишком невинно для своих мыслей, Алиса, — сказала своему отражению. — Если бы люди видели тебя насквозь, тебя бы сожгли на костре.
До института мне добираться самой.
Максим забирает меня вечером, это его святая обязанность («Я же забочусь о тебе, милая»), но утром я — птица вольная.
Я люблю метро.
В этом есть какой-то первобытный драйв.
Толпа, запахи, чужие тела, прижатые друг к другу в час пик.
Я спустилась в подземку, погрузившись в гул поездов и человеческого муравейника. Нашла свободное место в углу вагона, достала книгу (нет, на этот раз научную статью, нужно же соответствовать образу), но читать не смогла.
Мой взгляд прикипел к дверям напротив. Там стояла парочка. Совсем молодые, может, первокурсники. Парень в худи, девушка с растрепанным пучком на голове.
Они не просто стояли.
Они пожирали друг друга.
Его рука по-хозяйски лежала на её пояснице, почти залезая под куртку, сжимая ткань джинсов. Они целовались так, словно вагон сейчас взорвется, и это их последние секунды на земле. Глубоко, мокро, бесстыдно.
Я видела, как двигаются их челюсти, как её пальцы путаются в его волосах на затылке.
Люди вокруг отводили глаза. Кто-то морщился, какая-то бабушка неодобрительно цокнула языком: «Совсем стыда нет».
А я… я не могла оторваться.
Смотрела на них, как голодающий смотрит на витрину кондитерской. Бессовестно. Жадно.
Я почувствовала, как между ног, где еще недавно все было успокоено холодным душем и механической «помощью», снова начинает тянуть. Сладко, горячо, знакомо.
Это не было возбуждение от красоты. Это было возбуждение от зависти.
Мы с Максимом никогда так не целовались на людях.
Да что там на людях — даже дома, за закрытыми шторами, наши поцелуи были стерильными, как рукопожатие на дипломатическом приеме. Сухие, быстрые, «правильные».
Максим всегда говорил: «Алиса, ну что ты как маленькая? Это вульгарно. Мы же интеллигентные люди».
Вульгарно.
Это слово в нашем браке стало синонимом слова «жизнь».
Я сжала книгу до хруста переплета, представляя, каково это — когда чья-то рука вот так, на глазах у всего вагона, сжимает твою талию, пробираясь под пальто. Когда тебя хотят так сильно, что плевать на бабушек, на работу, на приличия.
В этот момент парень оторвался от губ девушки, тяжело дыша. Он что-то шепнул ей на ухо, и она рассмеялась — хрипло, довольно, запрокинув голову.
Я отвела взгляд, чувствуя, как горят щеки.
Вы, наверное, сейчас спросите: «Алиса, ну ты же умная баба. Кандидат наук, психолог. Зачем ты живешь с этим роботом? Почему просто не разведешься и не найдешь себе того, кто будет тебя вот так целовать в метро?»
Хороший вопрос. Логичный.
А я вам отвечу.
Вот живете вы до двадцати шести лет, не зная, что такое нормальная человеческая забота. Что такое, когда вам открывают дверь, когда помнят, какой кофе вы пьете, когда накрывают пледом, если вы уснули с книжкой.
Вы думаете, я всегда была такой «леди»? До Максима у меня тоже были мужчины. Я не ходила в девках до пенсии, поверьте.
Были. Разные. Веселые, грубые, умные, тупые.
Но все это был… просто секс.
Быстрый, техничный, иногда даже хороший, но пустой, как картонная коробка. Никто из них не воспринимал меня всерьез. Я была для них «классной девчонкой», с которой можно переспать, выпить пива, обсудить Фрейда, а потом исчезнуть в тумане, забыв поздравить с днем рождения. Я была удобным вариантом. «Перевалочным пунктом».
А потом появился Максим.
И он не потащил меня в постель на первом свидании.
Он подарил цветы. Отвез меня домой на такси, проследив, чтобы я зашла в подъезд. Он слушал мои лекции про бихевиоризм с таким видом, будто я открываю ему тайны вселенной.
С ним я впервые почувствовала себя не просто «телом», не просто «умной девочкой».
С ним я почувствовала себя Принцессой.
Нет, берите выше — Королевой.
Он построил вокруг меня хрустальный замок. Он сдувал с меня пылинки. Он сделал мою жизнь безопасной, предсказуемой и… теплой.
Как можно бросить человека, который дал тебе то, чего ты была лишена всю жизнь? Как можно сказать ему: «Знаешь, ты слишком хороший, пошел вон»?
Это же предательство. Это неблагодарность.
Вот и получается: днем я живу в сказке про Золушку, которая наконец-то вышла замуж за Принца. А ночью… ночью я превращаюсь в голодного волка, который воет на луну и мечтает разорвать кого-нибудь зубами.
Поезд резко затормозил, вырывая меня из раздумий. «Станция Университет».
Я поправила юбку, пригладила волосы и шагнула на перрон.
Королева едет на работу.
А волк… волк подождет до вечера. У него сегодня свидание с Давидом Островским в моей голове.
***Я вошла в свою аудиторию за двадцать минут до начала пары.
Здесь было тихо и пахло знаниями — то есть, старой бумагой, полиролью для мебели и немного пылью.
Мое убежище. Мой храм.
Я разложила на кафедре конспекты, проверила маркеры (черный — пишет, красный — высох, как и моя сексуальная жизнь), включила проектор.
Я была готова нести свет науки в неокрепшие умы.
Но у вселенной, как выяснилось, на это утро были другие планы.
Дверь распахнулась без стука. В аудиторию влетел наш ректор, Павел Сергеевич.
Павел Сергеевич — человек хороший, но суетливый. Он похож на хомяка, который пытается спрятать орех, пока никто не видит. Вечно потеет, вечно куда-то опаздывает и вечно боится Министерства.
— Алиса Викторовна! — выдохнул он, промокая лоб платком. — Слава богу, вы здесь. Вы-то мне и нужны.
Я внутренне напряглась.
Обычно такие заходы не сулят ничего хорошего. Либо внеплановая проверка, либо субботник, либо мне придется писать отчет за всю кафедру.
— Доброе утро, Павел Сергеевич. Чем обязана?
— У нас ЧП! То есть, не ЧП, а радость великая, но как снег на голову, — он замахал руками. — Мы выиграли тот самый грант на цикл лекций «Нейробиология поведения в современной культуре». Помните?
— Помню, но лектор должен был приехать только в следующем месяце.
— У него изменились планы! — трагическим шепотом сообщил ректор. — График сдвинулся. Он уже здесь! Прилетел утренним рейсом. Звезда мировой величины, светило! И, Алиса, я вас умоляю, вы должны его курировать. Вы у нас самая презентабельная, английский знаете, да и тема ваша смежная.
Я подавила вздох.



