Теория притяжения

Глава 5

Я сижу на кухне в полной тишине.

Передо мной бокал красного сухого (уже второй, но кто считает?), а за окном мигает огнями ночной город.

Максим привез меня домой, высадил у подъезда, как мешок с картошкой, и умчался в туман.

— Деловая встреча, — бросил он, даже не глуша мотор. — Буду поздно. Не жди.

Раньше я бы расстроилась.

Начала бы греть ужин, слать ему смайлики с сердечками и волноваться, не голоден ли мой котик.

Но сегодня? Сегодня я готова открыть шампанское. Потому что, если бы он зашел в квартиру, я бы, наверное, начала кричать. Или смеяться истерическим смехом.

Потому что мое тело всё еще там. В коридоре института. Три часа назад.

Я делаю глоток вина, закрываю глаза и прокручиваю этот момент снова и снова, как любимый эпизод сериала.

Мы шли по коридору. Давид молчал, переваривая мою «экскурсию» и тот неловкий момент с Катей. Я чувствовала себя так, словно иду по канату над пропастью.

И тут зазвонил телефон.

Максим.

Я выдохнула с облегчением. Спасение! Мой надежный, спокойный, идеальный муж сейчас заберет меня из этого гормонального ада.

— Прошу прощения, — я виновато улыбнулась Давиду и ответила на звонок. — Да, милый?

— Ты где? — вместо приветствия рявкнул он. Голос был резким, чужим. Будто я заняла у него денег и не отдала.

Я опешила.

— Я... я в институте. Спускаюсь.

— Я уже десять минут стою у входа, — перебил он. На фоне слышался нервный стук пальцев по рулю. — Алиса, у меня нет времени ждать.

— Макс, ну подожди, — попыталась говорить мягко, чувствуя на себе внимательный взгляд Островского. — Я просто провожу экскурсию нашему новому профессору, ректор попросил...

— Мне плевать, кого ты там водишь и кто попросил! У меня встреча через полчаса на другом конце города! Если ты не выйдешь через минуту, поедешь домой на метро. Или пешком.

Он бросил трубку.

Я стояла, прижимая телефон к уху, и слушала гудки.

Мой Максим? Мой «золотой» муж, который всегда открывает мне двери и называет «зайкой»? Он никогда, слышите, никогда так со мной не разговаривал. Он даже голос не повышал, когда я разбила его любимую кружку.

— Всё в порядке? — спросил Давид. Спокойно. Без тени насмешки.

— Да. Муж... торопится. Пробки. Нервничает.

В этот момент прозвенел звонок с последней пары.

Это было похоже на прорыв плотины. Двери аудиторий распахнулись, и в коридор хлынула лавина студентов. Они неслись к выходу, сметая всё на своем пути. Гул, смех, топот сотен ног.

Я была слишком дезориентирована звонком мужа. Застыла посреди потока, как идиотка.

Какой-то парень с рюкзаком размером с дом, пробегая мимо, с размаху задел меня плечом.

— Ой, сорри! — крикнул он, даже не обернувшись.

Меня повело.

Каблук подвернулся, ноги, и без того ватные от присутствия Давида, отказались держать равновесие. Я начала падать назад, неуклюже взмахнув руками.

«Ну вот и всё, Алиса Викторовна. Сейчас ты растянешься на грязном полу у ног кумира. Финита ля комедия».

Но я не упала.

Руки перехватили меня поперек талии. Рывок. И я спиной впечаталась в твердую мужскую грудь.

Это длилось, наверное, секунду.

Но для моего воспаленного мозга это была вечность.

Давид Островский поймал меня. Он стоял сзади, как скала. Его ладони лежали на моей талии — широко, уверенно, по-хозяйски. Я чувствовала жар его тела через тонкую ткань блузки. Я чувствовала, как его грудная клетка поднимается и опускается при дыхании прямо у моих лопаток.

Он просто удержал меня от падения.

Никакого подтекста. Чистый рефлекс мужчины, который видит падающую женщину. Любой нормальный мужик сделал бы так же.

Он не прижимал меня специально. Не гладил. Не шептал пошлостей.

Но, боже мой, что творилось внутри меня!

От места, где его ладони касались моих боков, по всему телу прошел электрический разряд такой силы, что у меня перехватило дыхание. Внутренности скрутило сладким спазмом.

Моя фантазия, которая до этого тихо тлела, вспыхнула ядерным грибом.

«Не отпускай», — вопило мое подсознание. — «Пожалуйста, сожми сильнее. Разверни меня к себе. Прижми к стене прямо здесь, при всех, и сделай то, о чем я мечтала все эти ночи».

Его запах — табак и сандал — накрыл меня с головой. Я на секунду прикрыла глаза, позволяя себе раствориться в этом ощущении защищенности и животной силы.

Контраст был убийственным.

Минуту назад мой муж орал на меня по телефону, унижая и торопя.

А сейчас чужой мужчина, которого я едва знаю, держал меня так, словно я — самое ценное, что есть в этом мире, и он не даст мне упасть.

— Осторожнее, Алиса, — его голос прозвучал над моим ухом. Низкий. Вибрирующий. Спокойный.

Он медленно, аккуратно поставил меня на ноги, убедившись, что я держу равновесие, и только потом убрал руки.

Кожа на талии горела огнем. Казалось, на блузке остались выжженные отпечатки его пальцев.

Я обернулась. Давид стоял в шаге от меня, поправляя манжеты пиджака. На его лице не было ни тени волнения или флирта. Просто вежливая забота.

— Вас не ушибли?

— Нет... — просипела. Ноги дрожали так, что я боялась сделать шаг. Коленки превратились в желе. — Спасибо. Я... меня муж ждет.

— Идите, Алиса. Не заставляйте мужа нервничать. До понедельника.

— До понедельника.

И вот я дома. Допиваю вино. Третий бокал? Четвертый? Кто считает, тот зануда. Максим где-то на «встрече». А я сижу на краешке нашей огромной, холодной супружеской кровати и трогаю свою талию. Там, где ткань шелковой сорочки касается кожи, я всё еще чувствую фантомное тепло его рук.

Внизу живота тянет так сильно, что это уже не удовольствие. Это боль. Тупая, ноющая, пульсирующая боль неудовлетворенности. В голове всплывает голос мужа: «Завтра пошалим, зуб даю». Ага. Пошалили. Держи карман шире, Алиса.

Я встаю и иду к входной двери. Щелк. Поворачиваю задвижку внутреннего замка. Громко, решительно. Теперь, даже если Максим вернется раньше и у него будут ключи, он не войдет. Ему придется звонить в дверь. А я скажу, что спала и не слышала. Мне нужно это время. Мне нужна эта изоляция. Я хочу побыть наедине со своим грехом.

Я возвращаюсь в спальню, на ходу сбрасывая сорочку. Шелк падает к ногам, и я остаюсь абсолютно голой в свете ночника. Ныряю под одеяло, дрожа не от холода, а от предвкушения. Рука скользит под подушку. Мой розовый друг. Мой безотказный силиконовый любовник.

И включаю его сразу на максимум. Никаких прелюдий. К черту нежности. Я слишком голодна. Вибрация прошивает тело током. Я выгибаюсь дугой, закусывая губу, чтобы не закричать. В голове — не темнота. В голове — коридор института.

Я закрываю глаза и вижу это снова.

Толчок.

Я падаю.

И вдруг — удар о твердую грудь.

Его руки перехватывают меня.

Только в моей фантазии он не отпускает меня через секунду. Нет. В моей голове Давид разворачивает меня к себе. Его глаза черные, зрачки расширены. Он вдавливает меня в стену, прямо там, у всех на виду. Его рука скользит с талии ниже… на бедра… сжимает ягодицы…

— Ты ведь этого хотела, Алиса? — шепчет он мне в ухо своим низким голосом.

— Да… — шепчу в пустой спальне, раздвигая ноги шире.

Игрушка работает идеально. Я на грани. Я чувствую, как волна подступает к горлу, как пальцы сжимают простынь. В фантазии Островский грубо целует меня, кусая губы.

Еще чуть-чуть…

Сейчас…

Боже, как же хорошо…

И тут тишину спальни разрывает резкий звук. Телефон. Он лежал на тумбочке, прямо у моего уха.

Мелодия звонка вонзается в мой мозг, но тело уже не остановить.

Я на пике.

Падаю в бездну.

Мысль одна: «Максим. Это Максим. Если не отвечу — будет скандал».

Не глядя хватаю трубку, смахиваю ползунок ответа. Я пытаюсь сказать «Алло». Пытаюсь. Честно. Но вместо этого, на выдохе, на самом пике оргазма, из моего горла вырывается громкий, протяжный, бесстыдный стон:

Я замираю.

Тело всё еще бьется в конвульсиях удовольствия, вибратор жужжит где-то в одеяле, а я лежу с телефоном у уха, тяжело дыша, как загнанная лошадь.

В трубке — тишина. Потом — шорох. И голос. Не Максима.

— Простите… Алиса Викторовна?

Мир рухнул. Просто взял и осыпался пеплом мне на голову.

Это был Давид.

Я выронила бы телефон, если бы пальцы не свело судорогой. Кровь отлила от лица и ударила куда-то в пятки. Стыд обжег меня кипятком. Я только что простонала в ухо своему новому коллеге, профессору и объекту своих грязных фантазий.

— Д-давид Александрович? — мой голос дрожал, срывался на визг. Я судорожно шарила второй рукой под одеялом, пытаясь нащупать кнопку выключения на вибраторе. Он, предатель, продолжал жужжать, и мне казалось, что этот звук слышен даже в Лондоне. — Извините… Я… я просто… спала. Кошмар приснился.

«Кошмар? Серьезно, Смирнова? Ты стонала так, будто выигрывала миллион долларов, а не от страха».

В трубке повисла пауза. Секунда, которая длилась вечность. Он слышал. Он не мог не слышать мое сбитое дыхание.

— Понимаю. Надеюсь, я вас не… прервал на самом интересном месте?

Я подавилась воздухом.

— Н-нет, что вы! — выпалила я, наконец вырубив чертову игрушку. Тишина в комнате стала оглушительной. — Я просто… Вы что-то хотели? Уже поздно.

— Простите за поздний звонок, — его тон снова стал официально-вежливым. — Ректор дал мне ваш номер на экстренный случай. Сказал, вы — мой ангел-хранитель в этом городе.

— И что… что у вас за экстренный случай?

— Голод, Алиса. Банальный человеческий голод.

— В отеле есть рум-сервис…

— Терпеть не могу еду в номерах. — перебил он. — Я вышел прогуляться. Город красивый, но я совершенно не знаю, куда податься. Вы не подскажете место, где можно съесть нормальный стейк?

Я закрыла глаза. Мое сердце колотилось где-то в горле.

— «Мясной клуб» на Пушкинской. Они работают до двух ночи. Там… хороший рибай.

— «Мясной клуб». Спасибо, Алиса. Вы меня спасли. Снова.

— Не за что. Спокойной ночи, Давид Александрович.

— Спокойной ночи, Алиса… Викторовна. И… сладких снов.

Он положил трубку. Я отшвырнула телефон на другой конец кровати, как ядовитую змею. Уткнулась лицом в подушку и заорала.

В понедельник мне придется смотреть ему в глаза.

Господи, пусть наступит конец света.

Пожалуйста.

Глава 6

Я не спала. Я лежала, глядя в потолок, и прокручивала в голове свой стон в трубку Давида Островского. Я пыталась убедить себя, что мне приснилось падение с обрыва, а не оргазм. Но кого я обманываю?

Замок щелкнул.

Максим ввалился в прихожую, споткнулся о собственные ботинки и выругался. От него пахло дорогим виски, сигаретами и тем специфическим запахом «деловой встречи», которая плавно перетекла в пьянку в бане. Он даже не зашел в спальню. Рухнул на диван в гостиной прямо в одежде. Через минуту дом огласил храп.

Мой идеальный муж. Мой принц. В дрова.

Я встала, закрыла дверь в спальню поплотнее и поняла: если я сейчас не уйду из дома, я его задушу подушкой. А это статья, и в тюрьме не дают читать лекции.

В десять утра я уже сидела в машине Кати.

— Ты выглядишь как зомби, которого эксгумировали, а потом закопали обратно, потому что он слишком страшный, — «подбодрила» меня подруга, выруливая с парковки. — Тебе срочно нужна реанимация. Кредиткой.

— Мне нужно стереть память, Кать. Желательно за последние двенадцать часов..

— О, подробности потом! Сначала — шопинг. У кого в понедельник день рождения? У тебя! Тридцать три года — возраст Христа, Алис. Пора воскресать!

Мы приехали в торговый центр. Катя, как гончая, взяла след и потащила меня по бутикам. Я вяло сопротивлялась, трогая вешалки. Мне ничего не хотелось. Мне хотелось залезть в нору.

— Смирнова! — Катя вынырнула из рядов с одеждой, держа в руках Его. — Если ты это не примеришь, я перестану с тобой разговаривать.

Это было платье. На первый взгляд — ничего особенного. Мой любимый «профессорский» стиль. Темно-сливовое, почти черное. Глухой ворот под горло, длинные рукава, длина строго ниже колена. Никаких декольте, никаких разрезов. Монашка на выгуле.

— Кать, оно скучное, даже для меня.

— Надевай, дура! — она буквально втолкнула меня в примерочную.

Я стянула джинсы, натянула эту ткань… и замерла.

Ткань. Это был какой-то хитрый, очень плотный трикотаж с эластаном. Оно не просто село. Оно облепило меня.

Платье стало моей второй кожей.

Оно закрывало всё, но при этом показывало абсолютно всё. Каждый изгиб талии, крутизну бедер, форму груди (хотя там не было ни выреза, ни пуговиц). Я повернулась боком к зеркалу. Моя задница в этом платье выглядела как произведение искусства. Или как призыв к действию.

Это было самое целомудренное и одновременно самое развратное платье, которое я когда-либо видела.

— Ну как? — Катя просунула голову за шторку и присвистнула. — Мать честная! Алиса, это пожар. Ты в нем выглядишь как строгая училка, которую хочется наказать.

— Кать! Я не могу в этом пойти на работу. Студенты перестанут учиться.

— Зато преподавательский состав начнет! Всё, я беру. Это мой подарок тебе на день рождения.

— Нет, я…

— Молчать! Ты клянешься, слышишь, клянешься своей докторской диссертацией, что наденешь его в понедельник! Ты именинница, тебе можно всё!

Я вздохнула, глядя на себя в зеркало. В этом платье я чувствовала себя… опасной.

— Ладно. Клянусь.

Следующие три часа прошли в блаженном тумане. Массаж всего тела, маска для лица, укладка. К четырем часам дня мы сидели в мягких креслах на педикюре. Администратор салона, зная Катю (она тут VIP-клиент), принесла нам бутылку холодного Пино Гриджио.

Алкоголь развязал язык. Напряжение ночи, стыд перед Островским и злость на Максима вырвались наружу.

— Алис, — Катя сделала глоток вина, пока мастер колдовал над её пятками. — А что у тебя с Максом? Ты какая-то дерганая. Он тебя обижает?

— Нет. Он идеальный. Просто… мы почти не видимся.

— Ну, работа, понимаю. Но ночи-то у вас общие?

Я горько усмехнулась.

— Ночи общие. А толку? Кать, у нас секса не было уже почти месяц.

Катя поперхнулась вином. Мастер педикюра испуганно подняла голову.

— Месяц?! Алиса, вы молодые, здоровые люди! У вас детей нет. В чем проблема? У него… не стоит?

— Стоит. Наверное. По утрам точно. Просто он вечно устал. То голова болит, то ноги гудят, то встреча, то отчет.

Катя нахмурилась. Её лицо стало серьезным.

— Слушай, подруга. Я не хочу нагнетать, но… мужик, тридцать пять лет, здоровый лось, не спит с красивой женой месяц? Может, у него кто-то есть?

Сердце кольнуло.

— Нет. Исключено. Макс не такой. Он не умеет врать, у него на лице всё написано. Да и когда? Он работает по двадцать часов в сутки.

— Ну и чем он таким занят, что на жену сил нет? — скептически спросила Катя. — Вагоны разгружает?

— Хуже, — я вздохнула. — Ты же знаешь, он полгода назад открыл свой бизнес. Поставки элитной сантехники и керамогранита из Италии. У них там сейчас ад. Таможня груз задержала, склад переезжает, поставщики цены подняли. Он спит с телефоном в обнимку, ему плитка эта снится.

Я говорила это и верила сама себе. Керамогранит. Унитазы. Смесители. Это серьезно. Это большие деньги и большие нервы. Какой там секс, когда у тебя фура с мрамором на границе застряла?

— Плитка, значит… — протянула Катя, с сомнением глядя на меня. — Ну, может и плитка. Но, Алис, так нельзя. Ты засохнешь. Тебе мужик нужен, а не сосед по комнате.

— У меня день рождения. Он обещал ресторан. Сказал, сюрприз будет. Может, всё наладится?

— Дай бог, — Катя подняла бокал. — За твой новый год жизни, Смирнова! И за то, чтобы в понедельник в этом новом платье ты свела с ума всех мужиков в радиусе километра. Включая твоего плиточного магната.

Мы чокнулись.

Я улыбнулась, но внутри было холодно.

Я знала, что надену это платье. Но почему-то мне хотелось свести с ума не «плиточного магната», а того, кто звонил мне прошлой ночью и слушал, как я стону.

Глава 7

Понедельник. Мой личный Новый год. Тридцать три года. Я проснулась не от поцелуя. Не от того, что рука мужа скользнула мне под майку (глупые надежды, Алиса, оставь их для романов). Я проснулась от запаха.

Густой, сладкий, приторный аромат ударил в нос, словно я заснула в оранжерее. Или в похоронном бюро.

Я открыла глаза.

Все пространство перед моим лицом занимали цветы. Белые. Сотни белых лепестков. Огромный букет белых роз лежал на подушке рядом со мной, занимая место мужа.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается глухое, знакомое раздражение. Белые розы. Опять. Каждый год, шесть лет подряд, Максим дарит мне именно их.

Вы скажете: «Смирнова, ты зажралась. Мужик дарит тебе сто роз, а ты нос воротишь». Но вы не понимаете. Я психолог, я живу символами. Что такое белый цвет? Это чистота. Невинность. Стерильность. Это цвет невесты, которая еще ничего не знает, или цвет савана. Белый — это «безопасно». Это «благородно». Это «как принято в приличном обществе».

А я… я ненавижу белый.

Я хочу красные. Темные, бордовые, почти черные розы.

Пошлые? Возможно.

Вульгарные? Плевать.

Красный — это кровь. Это страсть. Это жизнь, которая бьет ключом. Красные розы кричат: «Я хочу тебя». Белые розы шепчут: «Я тебя уважаю».

А я не хочу уважения в постели утром своего дня рождения. Я хочу, блин, чтобы меня оттрахали.

Но Максим считает красные розы моветоном. «Это для любовниц, Алиса. А ты — жена». И вот я лежу в постели, заваленной этим белоснежным великолепием (их тут штук сто, не меньше, он никогда не экономит), и чувствую себя Снежной Королевой в склепе.

— С днем рождения, любимая! — Максим вошел в спальню с подносом. Он уже был одет, выбрит и пах мятной свежестью.

Я натянула улыбку.

— Спасибо, милый. Они… шикарные. Как всегда.

Я откинула одеяло, игнорируя холод и потянулась к нему. Мне хотелось обнять его. Мне хотелось почувствовать тепло живого человека, а не холодные лепестки. Потянулась к его губам, надеясь на долгий, утренний поцелуй.

Максим слегка отстранился. Едва заметно, но я почувствовала. Он ловко увернулся, подставив щеку.

— Лис, ну ты чего, — он сморщил нос, весело, но с брезгливостью. — Сначала зубы почисти. Утреннее дыхание, сама понимаешь.

Меня словно ледяной водой окатили.

Чистые зубы. Конечно.

Гигиена превыше всего.

Не дай бог нарушить стерильность нашего брака бактериями изо рта. В моей голове мелькнула мысль: «Интересно, а если бы я сейчас набросилась на Островского, он бы тоже отправил меня чистить зубы? Или ему было бы плевать, чем я пахну, лишь бы я стонала?»

— Поняла, — я резко отстранилась, чувствуя себя грязной дворнягой, которая пыталась лизнуть хозяина. — Иду проводить дезинфекцию.

Максим скользнул взглядом по моему голому телу. Взгляд был… оценивающим. Как будто он проверял, нет ли царапин на его любимой машине.

— Ты похудела, — заметил он одобрительно. — Молодец. Пилатес работает.

— Ага. Работает.

Я сгребла в охапку тяжеленный букет. Шипы были срезаны (он позаботился, чтобы я не укололась, какая ирония), стебли были гладкими и мокрыми. Я потащила этот «сноп сена» в гостиную.

Там, в углу, стояла напольная ваза из толстого прозрачного стекла. Я купила её три года назад специально для этого дня. «Саркофаг для роз», как я её называю. Ссилой запихнула цветы в вазу. Вода плеснула на пол.

— Стой там и символизируй нашу чистую любовь, — прошипела я букету.

Душ был горячим. Я терла кожу мочалкой до красноты, смывая с себя остатки сна, стыда за ночной звонок и обиды на мужа. Потом встала перед зеркалом. Тридцать три года.