Теория притяжения

Глава 3

Ректор, довольный тем, что сгрузил на меня мировую знаменитость, как мешок картошки, испарился в коридоре со скоростью звука.

Мы остались вдвоем.

Точнее, в аудитории уже начали собираться студенты, создавая спасительный белый шум, но для меня в комнате был только он.

Давид огляделся, оценивая обстановку.

— Неплохая аудитория, — заметил он, сунув руки в карманы брюк. — Акустика хорошая?

— Сносная, — буркнула я. — Давид Александрович, вы, наверное, устали с дороги? Перелет, смена поясов… Может, вам поехать в отель? Отдохнуть, принять душ? Я пришлю вам расписание на почту.

Я молилась: «Уходи. Пожалуйста, уйди. Мне нужно проветрить помещение и свою голову. Если ты останешься, я начну заикаться».

Он посмотрел на часы на своем запястье.

— В отеле скучно, Алиса. А сон для слабаков. — Он усмехнулся, и у меня внутри что-то перевернулось. — Я бы с удовольствием послушал вашу лекцию. Ректор сказал, вы лучший лектор на потоке. Любопытно взглянуть на методы коллеги. Вы не против?

«Против! Категорически против! Твое присутствие нарушает мою экосистему!»

— Конечно, — выдавила я, растягивая губы в улыбке. — Буду… польщена. Только тема сегодня специфическая. Вводная. Может быть скучно для специалиста вашего уровня.

— Я умею находить интересное в скучном.

Он прошел вглубь аудитории и сел на последнем ряду, в самом центре.

Как хищник в засаде.

Мужчина закинул ногу на ногу, достал блокнот (черт, он еще и записывать будет?!) и уставился на меня.

Я почувствовала себя бабочкой, приколотой булавкой к пробковой доске.

Студенты затихли.

Они, конечно, заметили нового «слушателя».

Девочки с третьего ряда уже начали поправлять прически и стрелять глазками на галерку. Еще бы. Давид Островский в жизни выглядел как грех, завернутый в дорогой костюм.

Я глубоко вздохнула.

«Соберись, Смирнова. Ты профессионал. Это просто коллега. Просто мужик. У него тоже урчит в животе и бывает насморк. Не делай из него идола».

— Итак, — мой голос дрогнул, но я быстро выровняла тон, сделав его ниже и увереннее. — Тема сегодняшней лекции: «Биология влечения. Почему мы выбираем тех, кто нас разрушает».

Давид на заднем ряду чуть приподнял бровь. Я мысленно показала ему язык. Хотел шоу? Получай.

— Вы думаете, что ваш выбор партнера — это результат осознанного решения? — я начала ходить вдоль кафедры, чувствуя спиной его взгляд. Он жег меня через ткань пиджака. — Вы думаете, что влюбились в Машу или Петю, потому что они добрые, умные и любят котиков? Чушь.

Я резко остановилась и посмотрела в зал, избегая смотреть на последний ряд.

— Вы выбираете запах. Вы выбираете иммунную систему, отличную от вашей. Вы выбираете симметрию лица. Ваш мозг сканирует партнера за 0,2 секунды и выносит вердикт: «Годен для размножения». А все эти «люблю, не могу» — это просто дофаминовая ловушка, чтобы вы не сбежали до того, как сделаете детей.

Студенты строчили как сумасшедшие.

А я чувствовала, как меня накрывает.

С каждым словом о «химии тела» я всё острее ощущала свою собственную химию.

Я знала, что он смотрит.

Я чувствовала его взгляд.

Мое тело реагировало предательски, мгновенно.

Там, внизу, стало влажно. Горячо. Ткань белья неприятно и сладко липла к коже.

Я говорила о нейромедиаторах, а сама думала о том, как бы я сейчас раздвинула ноги прямо на этом столе, смахнув конспекты на пол.

— Алиса Викторовна! — подняла руку бойкая студентка с первого курса. — Но ведь есть же еще интеллект! Нам нравятся умные люди. Это же не просто биология?

— Отличный вопрос, Лена, — я облокотилась о кафедру, чуть подавшись вперед. Бедра отозвались сладкой пульсацией. — Интеллект — это, безусловно, сексуально. Сапиосексуальность — слышали такой термин? Мозг — это самая большая эрогенная зона. Если кто-то умеет красиво говорить, решать сложные задачи и… доминировать интеллектуально, это вызывает выброс тех же гормонов, что и физическое прикосновение.

Я рискнула. Подняла глаза на последний ряд.

Давид не писал.

Он сидел, откинувшись на спинку стула, и внимательно слушал. Его поза была расслабленной, но взгляд… Взгляд был сосредоточенным.

И тут он сделал это.

Обычный жест. Ничего пошлого. У него, наверное, пересохли губы от кондиционера.

Он медленно, задумчиво провел языком по нижней губе. Облизнул её, а затем слегка прикусил зубами, глядя мне прямо в глаза.

Мир схлопнулся.

У меня перехватило дыхание, словно меня ударили под дых.

Этот влажный блеск на его губах. Это движение языка…

Моя фантазия тут же дорисовала остальное.

Представила, что этот язык сейчас касается не его губы, а меня. Там. Глубоко.

Влага стала почти ощутимой. Коленки дрогнули, и мне пришлось крепче вцепиться в край кафедры, чтобы не сползти на пол.

«Господи, Алиса, ты течешь. Ты стоишь перед тридцатью студентами и своим кумиром и буквально течешь от того, что мужик просто облизнул губы. Ты безнадежна».

В аудитории повисла тишина. Я молчала непозволительно долго.

— Эм… Алиса Викторовна? — робко позвала Лена.

Я моргнула, возвращаясь в реальность.

Давид на заднем ряду слегка наклонил голову набок, словно изучая меня под микроскопом. В его глазах мелькнула искра понимания. Он, черт возьми, видел, что я «поплыла». Он не мог этого не видеть. Он же нейробиолог. Расширенные зрачки, сбившееся дыхание, румянец на шее — я для него открытая книга.

— Да. Извините. Задумалась о… практическом примере. Так вот. Интеллект возбуждает, потому что это признак сильных генов. Способность выжить. Способность… взять то, что хочешь.

Я отвернулась от зала, делая вид, что мне срочно нужно поправить слайд на проекторе.

Оставшиеся пятьдесят минут превратились в изощренную пытку испанской инквизиции.

Я говорила. Мой рот открывался и закрывался, произнося правильные, заученные годами термины. Я рассказывала про зеркальные нейроны, про то, как окситоцин формирует привязанность, и почему «бабочки в животе» — это всего лишь стрессовая реакция организма на угрозу.

Иронично, правда?

Я объясняла студентам природу стресса, пока мой собственный уровень кортизола пробивал крышу института.

Каждую секунду я чувствовала его взгляд. Он не записывал. Он просто сидел, вальяжно откинувшись на спинку стула, и крутил в пальцах дорогую ручку.

Я считала минуты. Сорок пять. Тридцать. Пятнадцать.

Господи, ну почему в реальной жизни никогда не происходит, как в кино? Где пожарная тревога? Где внезапное наводнение? Ну пусть у него зазвонит телефон! Пусть ему позвонят из Нобелевского комитета, из Кремля, да хоть из ЖЭКа, и он срочно убежит решать вопросы мировой важности!

«Позвоните ему кто-нибудь», — мысленно умоляла, рисуя маркером схему лимбической системы. — «Уведите его отсюда, пока я не начала заикаться или не сняла пиджак, потому что здесь стало невыносимо жарко».

Но телефон молчал. Потолок не рухнул. А Давид Островский продолжал сидеть, как сфинкс, охраняющий вход в пирамиду моего здравомыслия.

— ...Таким образом, биология побеждает логику в девяти случаях из десяти, — выдохнула я, глядя на часы. Секундная стрелка наконец-то доползла до двенадцати. — На этом сегодня всё. Всем спасибо, все свободны.

Звонок прозвучал для меня как ангельская труба.

Аудитория мгновенно ожила.

Студенты повскакивали с мест, загремели сумками, загалдели, обсуждая планы на вечер. Я начала сгребать свои вещи в сумку с такой скоростью, будто воровала их.

«Быстрее, Алиса. Просто уйди через боковую дверь. Сделай вид, что у тебя срочное совещание в женском туалете».

Но я не успела.

Поток студентов схлынул, и я увидела, как он поднимается со своего места. Он шел против течения, разрезая толпу выходящих, как ледокол.

Спокойный. Уверенный. Неотвратимый.

Он подошел к кафедре, когда последний студент скрылся за дверью. В пустой аудитории повисла звенящая тишина.

Я замерла, прижимая к груди папку с лекциями, как щит.

— Браво, — тихо произнес он. В его голосе не было иронии, только спокойная оценка. — «Биология побеждает логику». Мне понравилась эта фраза. И про дофаминовую ловушку — очень точно. Вы талантливый лектор, Алиса.

Я почувствовала, как щеки снова предательски розовеют. Похвала от кумира — это удар ниже пояса.

— Спасибо, Давид Александрович. Стараюсь держать марку перед... гостями.

Он подошел чуть ближе. Настолько, что я уловила его запах — сводящий с ума.

— Вы собирались сбежать? — спросил он, глядя мне прямо в глаза. Уголок его рта чуть дрогнул.

— Что? Нет, конечно, — соврала, поправляя очки. — У меня просто... много дел. Отчеты, планы...

— Жаль, — он посмотрел на часы, а потом снова на меня. — А я надеялся, что вы не забыли про обещание ректора. Вы ведь мой куратор. И, кажется, вы должны мне экскурсию по институту?

Он улыбнулся.

И от этой улыбки — вежливой, но с каким-то хищным подтекстом — у меня внутри всё оборвалось.

— Я здесь впервые, Алиса. Боюсь заблудиться в этих коридорах. Покажете мне ваши владения?

Я сглотнула, понимая, что ловушка захлопнулась. Никакой пожарной тревоги не будет. Только я, он и коридоры института.

— Конечно, — мой голос прозвучал обреченно. — Идемте. Я всё покажу.

Глава 4

Стук моих каблуков — нервный, частый, как пульс кролика.

Его шаги — размеренные, тихие. Подошва его туфель (итальянская кожа, ручная работа, стоит как моя почка) ступала по нашему потертому линолеуму с таким достоинством, словно это был красная дорожка в Каннах.

Я чувствовала себя экскурсоводом в музее, где главный экспонат — не картины на стенах, а мужчина, идущий рядом.

— Здесь у нас библиотека, — махнула я рукой в сторону стеклянных дверей, стараясь не смотреть на его профиль. — Фонд редких книг, доступ к международным базам данных... В общем, гордость института.

Давид кивнул.

Никаких сальных улыбочек, никаких намеков.

Его лицо было серьезным, даже немного скучающим.

— Обновление фонда когда было последним? — спросил он, глядя поверх моей головы на пыльные стеллажи.

— В прошлом году. Грант Министерства.

Он хмыкнул.

Просто хмыкнул, но в этом звуке было столько красноречия! Словно он сказал: «Понятно, Алиса. Вы тут выживаете на подножном корму, а я привык к шведскому столу».

И знаете, что самое ужасное?

Меня это заводило.

Этот его снобизм. Эта профессиональная отстраненность.

Я шла рядом и чувствовала себя полной дурой.

Пять минут назад в аудитории я готова была отдаться ему на столе, а он... он просто работает. Он думает о бюджетах, о лекциях, о науке.

А я думаю о том, как бы выглядели эти серьезные губы, если бы они шептали мое имя, а не спрашивали про финансирование.

— А это Анатолий Борисович, — я затормозила у кафедры философии, где наш местный «Сократ» пытался починить кофемашину. — Заведующий кафедрой.

Анатолий Борисович — мужчина хороший, но в его бороде вечно застревают крошки, а пиджак пахнет нафталином. Увидев нас, он расплылся в улыбке, обнажив желтоватые зубы.

— О-о-о! Наша звезда! — он кинулся жать Давиду руку. — Читал ваши статьи, батенька, читал! Спорно, конечно, про детерминизм, но свежо!

Я замерла, ожидая, что Давид сейчас вежливо пошлет его куда подальше своим интеллектуальным авторитетом.

Но Островский остался невозмутим.

Он пожал потную ладошку философа своей мраморной рукой.

— Наука — это поле для споров, коллега, — ответил он ровно. — Рад, что моя работа вызывает дискуссию.

Он был вежлив.

Идеально, стерильно вежлив.

Как дипломат в стране третьего мира.

И от этого контраста — мой потный, суетливый коллега и этот монумент спокойствия — мне захотелось взвыть.

Почему вокруг меня одни... обычные мужчины?

Почему этот экземпляр — один на миллион?

Мы двинулись дальше.

— Кафедра лингвистики, — я указала направо.— Лаборатория когнитивных исследований, — налево.

Давид задавал вопросы. Много вопросов.

— Какое оборудование используете для ЭЭГ?

— Сколько аспирантов на потоке?

— Есть ли у вас этический комитет?

Он не смотрел на мои ноги. Он не смотрел на мою грудь, которая вздымалась от быстрой ходьбы (я еле поспевала за его широким шагом). Он смотрел на стены, на расписание, на оборудование.

Для него я была функцией.

Говорящим навигатором.

«Ну же, посмотри на меня!» — кричал мой внутренний голос. — «Я тут, я живая, я пахну твоими любимыми духами (я читала в интервью, что тебе нравится сандал)! Хватит спрашивать про смету!»

Но он не смотрел.

И это игнорирование действовало на меня хлеще любого флирта.

Это была пытка равнодушием.

Я чувствовала себя невидимой, и от этого мне хотелось сделать что-то безумное, чтобы он меня заметил. Громко рассмеяться? Споткнуться? Уронить папку?

Мы подошли к лестнице.

Лифт у нас, как водится, не работал («Профилактика», — гласила табличка, висевшая там со времен перестройки).

— Нам на четвертый. Придется пешком.

Давид лишь кивнул и легко взбежал на первую ступеньку.

Я поплелась следом.

И тут мне открылся вид.

Ох, девочки.

Вид сзади.

Брюки сидели на нем идеально. Когда он поднимался, мышцы бедер напрягались под дорогой тканью. Я видела, какая у него мощная спина, как двигаются лопатки под пиджаком.

Я шла сзади, уставившись на его задницу, как маньяк. Я буквально гипнотизировала его ягодицы.

«Алиса Викторовна, кандидат наук, 32 года. Диагноз: спермотоксикоз в терминальной стадии».

— Вы не устали, Алиса? — он вдруг остановился на пролете и обернулся.

Я чуть не врезалась в него носом.

— Нет! — выдохнула, хотя дыхание сбилось к чертям (от вида, а не от лестницы). — Спорт — это жизнь.

Он посмотрел на меня сверху вниз.

Солнце из окна падало на его лицо, делая глаза почти янтарными.

— У вас пульс частит, — заметил он спокойно. Без улыбки. Просто констатация медицинского факта. — И щеки красные. Вам бы кардио проверить.

Он развернулся и пошел дальше.

Кардио.

Он думает, мне нужно к кардиологу.

А мне нужно к психиатру. Или в секс-шоп. Или в монастырь.

— Давид Александрович, — я решила перехватить инициативу, пока окончательно не превратилась в лужицу. — А почему вы вообще согласились к нам приехать? У вас же... уровень другой. Лондон, гранты. А тут мы.

Он остановился у двери ректората. Положил руку на ручку двери.

Его пальцы.

Снова эти пальцы.

— Иногда полезно спуститься с небес на землю, Алиса, — ответил он, не глядя на меня. — В стерильных лабораториях скучно. А здесь... здесь есть жизнь.

Он открыл дверь.

— После вас.

Я прошла мимо него, едва не касаясь плечом его груди. Меня снова обдало его запахом.

«Здесь есть жизнь», сказал он.

Надеюсь, он не имел в виду ту самую жизнь, которая сейчас бурлила в моем нижнем белье и стучала в висках молотом.

Потому что если он приехал искать «жизнь», то я — самый живой экспонат в этом здании.

И самый опасный.

Мы подходили к административному крылу.

Я молилась всем богам, известным науке (и даже парочке языческих), чтобы мы прошли этот участок тихо и без жертв.

Я надеялась проскочить мимо кабинета Кати незамеченной.

Наивная.

Катя обладает встроенным радаром на сплетни и красивых мужиков.

Она материализовалась в коридоре, как джинн из бутылки, только вместо волшебного дыма её окутывал аромат ванильного латте.

В руках — стопка папок, на губах — ярко-красная помада, в глазах — священный ужас пополам с восторгом.

Она увидела нас.

Точнее, она увидела Его. Папки в руках опасно накренились.

— О господи… — выдохнула она так громко, что пара студентов обернулась. — Это же он!

Я зажмурилась.

«Нет, Катя, нет. Просто пройди мимо. Сделай вид, что ты несешь секретные документы в Пентагон. Не останавливайся».

Но Катя уже неслась к нам, цокая каблуками, как радостный пони.

— Алиса! — завопила она, игнорируя субординацию. — Ты почему молчала?! Это же Давид Островский! В живую!

Давид остановился.

Он посмотрел на Катю с вежливым, но слегка ошарашенным интересом, как смотрят на говорящего попугая в зоопарке.

— Добрый день, — произнес он своим бархатным голосом.

Катя чуть не выронила папки.

Я видела, как у неё расширились зрачки.

Ну всё, подруга поплыла. Добро пожаловать в клуб.

— Познакомьтесь, Давид Александрович, — обреченно сказала я, желая провалиться сквозь паркет прямо в подвал к крысам. — Это Екатерина, наш методист. И моя… коллега.

— Очень приятно.

— А уж мне-то как приятно! — выпалила Катя, сияя как начищенный самовар. — Вы не представляете! Мы тут все ваши фанаты, но Алиска… Ой, то есть Алиса Викторовна… Она же ваша главная поклонница!

Мое сердце остановилось. Потом сделало сальто и рухнуло в пятки.

«Замолчи. Умоляю, замолчи. Я куплю тебе те туфли, только заткнись».

— Правда? — Давид медленно повернул голову ко мне. — Поклонница?

— Ой, да не скромничай, Лис! — Катя махнула рукой, окончательно забивая гвоздь в крышку моего гроба. — Она ваши лекции ночами смотрит запоем! Я к ней как ни приду, у неё вечно ваш голос из ноутбука. Она знает все ваши теории наизусть! Даже цитирует иногда, когда выпьет… ой.

Катя прикрыла рот ладошкой, осознав, что ляпнула лишнее. Но было поздно. Информация ушла в эфир.