Лимб

Силуэты в зеркалах

Игла Эвелины с едва слышным, сухим хрустом раз за разом прокалывала нежную кожу на плече Софии, стягивая рваные края раны аккуратными медицинскими стежками. Девушка сидела неподвижно на краю стерильной кушетки, завернувшись по пояс в чистое простынное полотно. Она вела себя удивительно тихо. Боль больше не вызывала у неё паники — Лимб постепенно выжигал из неё способность реагировать на чисто физические страдания. София упрямо смотрела куда-то в пустоту перед собой, стараясь не пересекаться взглядом с человекомв этой комнате. Лишь изредка её глаза находили Илью. Он сидел напротив неё на низком металлическом стуле, расставив колени и положив на них руки. Каждый раз, когда их взгляды встречались, Грач едва заметно, мимолётно улыбался ей самым уголком губ — эта беззвучная, суровая поддержка действовала лучше любого обезболивающего.

София медленно прикрыла веки, откидывая голову назад и просто пытаясь немного передохнуть от зашкаливающего в крови адреналина. В наступившей темноте под веками её сознание мгновенно вычленило один-единственный звук. Ритмичный, сухой металлический скрежет.

Клик. Клик.

Эти неодимовые магниты Ильи, которые казались ей до безумия раздражающими и противными, теперь, после запредельного кошмара, стали для неё привычными. Они больше совершенно не бесили. Напротив, этот тихий стук металла в его ладони давал ей чёткое понимание: Илья здесь, он рядом, и она в той или иной степени находится в безопасности.

В её уставшей голове всё ещё непрерывной лентой крутились его недавние, бешеные признания в душевой кабинке. Его хриплый, утробный рык, его сильные пальцы на её бёдрах и слова о том, что он считает её своей. Только своей в этом бетонном мешке. С одной стороны, Софии это казалось даже немного смешным, почти нелепым. Ну кто он такой, этот хмурый парень, чтобы вот так бесцеремонно присваивать её, и пытаться распоряжаться её телом и жизнью? Она ведь не вещь, не пачка сигарет и не трофей из подворотни. Но с другой стороны... это было так чертовски правильно. Так до безумия приятно.

Она никогда в жизни не думала и уж точно не хотела заводить здесь, на пороге смерти, какие-то любовные отношения. Романтика в Лимбе казалась абсурдом. Но после того тёмного тоннеля, после склизких когтей, рвущих её плоть, Софии до боли в груди хотелось чувствовать себя нужной. И даже, наверное... любимой. Ей необходим был этот якорь. Да, она прекрасно понимала, что вся их внезапная, сумасшедшая ситуация в душе — это больше про минутное влечение, про дикую вспышку страсти и судорожную попытку зацепиться за живого человека в этой мёртвой системе, нежели про настоящую, осознанную любовь. Но тогда почему... почему её сердце так глухо и быстро начинало стучать при одной только мысли о нём? Почему дыхание перехватывало от его случайного взгляда или ленивой улыбки? От того, как бережно он слизывал кровь с её разбитой губы и называл своей? Что сам Илья чувствовал в этот момент? Для него это тоже был просто животный порыв страсти на адреналине, или он действительно так считает? Действительно готов размазать чужую голову об стены за неё?

София прервала свои мысли и тяжело, прерывисто приоткрыла глаза. Первое, на что она наткнулась, был хмурый, давящий взгляд Германа.

Старший инструктор Лимба неподвижно стоял в паре метров от кушетки, скрестив руки на широкой груди. Он контролировал процесс операции лично, по приказу Системы, но его волевое лицо без маски сейчас казалось бледнее обычного. В его ледяных глазах застыло странное, тяжёлое оцепенение.

Грач тоже это видел. Парень сидел на своём стуле, набычившись и низко надвинув козырёк чёрной кепки, но его зрачки периодически, с откровенной угрозой сверлили силуэт инструктора. Илья бдительно следил за каждым выражением лица Германа, за тем, как именно этот мужик смотрит на Софию. Магнитные сферы в кулаке, то судорожно зажимались, намертво замолкая, то снова с сухим треском разжимались, но Илья упрямо, не отрываясь, продолжал вести эту молчаливую дуэль взглядов.

Грач со своим обострённым чутьём сразу понял: инструктор смотрит на Софию по-особенному. Не так, как на Камилу, Олю или Марата. В этом взгляде не было усталости надсмотрщика — там сквозила какая-то личная, разрывающая его изнутри драма. И в этот момент в голове Ильи впервые закралась по-настоящему гнилая, ревнивая мысль. Его челюсти сжались до хруста в суставах. Что, чёрт возьми, произошло между этой девочкой и Германом за то время, пока её мариновали в санчасти после первого испытания? Неужели они за эти несколько циклов и правда как-то... сблизились? Неужели случилось что-то такое, из-за чего София, вернувшись из бокса, просто на диком адреналине и отчаянии отдалась ему в душе, лишь бы заглушить чужое влияние в своей голове?

Илья не хотел и не собирался мириться с этой мыслью. Внутри него всё клокотало от собственнической ярости, кулаки чесались, а глаза были готовы колоть бетон. Но, проследив за ответной реакцией Софии, Илья заметил, что Громова смотрит на инструктора с абсолютным, выжженным безразличием. Она не искала у Германа защиты, не заигрывала, как Камила — она смотрела на него как на пустое место.

Парень шумно выдохнул сквозь зубы, заставляя шарики в ладони окончательно затихнуть. Он принял решение. Он не будет уподобляться Камиле с её гнилыми сплетнями. Хватит с него этих интриг за её спиной в этой проклятой казарме. Самое лучшее, честное и правильное, что он может сделать для своей Веснушки — это дождаться окончания перевязки, увести её подальше от чужих глаз и просто спросить у неё обо всём напрямую. Без наездов, без понтов. Прямо в глаза. Чтобы не обидеть её, не разрушить то хрупкое, горячее доверие, которое они только что скрепили своими телами.

Эвелина аккуратно перерезала медицинскую нить, затягивая последний узел на плече Софии, и наложила поверх свежих швов стерильную повязку.

— Громова, — Герман даже не взглянул на неё, продолжая изучать показания датчиков на настенном экране. — Как только Эвелина закончит с санобработкой, явишься в мой кабинет. Нам нужно завершить оформление протоколов по четвёртому боксу.

Он медленно повернул голову к Илье, и его глаза сузились:

— А