Мой невыносимый соавтор

Глава 1

Мама всегда твердила: не можешь сказать что-то хорошее – лучше не говори ничего вообще. Обычный материнский совет, но я восприняла его как закон Божий. Если вкратце – это одна из негласных заповедей Юга. Сами понимаете, южное гостеприимство и все дела.

Я практически уверена, что Эйдена Хантингтона мать учила прямо противоположному. Если не можешь сказать ничего хорошего – кричи во весь голос! И не останавливайся, пока не донесешь до собеседника, что он – ничтожество.

Это объяснило бы, почему Эйден считал своим долгом критиковать меня. На каждом (каждом!) семинаре.

– Над описанием чувств еще работать и работать. – Он начал с этих слов, когда на обсуждении моей новой главы подошла его очередь высказываться. Большинство людей начинали отзывы с парочки любезностей и заканчивали аккуратной и конструктивной критикой. Эйден же не церемонился и не стеснялся в выражениях. Он пролистывал страницы с таким видом, будто мой текст нанес ему личное оскорбление.

– А эти диалоги! Серьезно. Если Розалинда…

– Рози, – перебила я. Он поднял на меня глаза, вглядываясь из-под ресниц, и чуть вскинул бровь. – Сколько можно повторять. Меня зовут Рози.

На другой стороне аудитории Ида, наша наставница, прокашлялась и смерила меня мрачным взглядом. Первое правило мастерской? Не говорить во время мастерской. Автор зачитывал свою работу вслух перед собравшимися в классе, каждый из которых заранее готовил заметки по тексту. В процессе обсуждения автор должен был молча принимать все замечания.

Я поникла и неохотно кивнула, давая Эйдену знак продолжать.

Семестр начался всего пару недель назад, но такое быстро стало постоянной частью нашей жизни. Когда обсуждался Эйден, мы все его хвалили и разбирали. Не оскорбляли – просто предлагали идеи. Мы всегда были крайне милы и мягко объясняли ему, что работает, а что нет. Хуже всего, что в большинстве случаев его тексты работали.

Он же отвечал критикой. Резкой, но, к сожалению, полезной. Эйден, увы, имел талант к редактуре, который помогал всем в его окружении расти как писателям. Всем, кроме меня. Мы с ним танцуем этот танец уже второй учебный год – в предыдущем семестре нашей писательской мастерской он делал то же самое. Не воспринимал мои работы всерьез, потому что считал романтический жанр недостойным своего внимания, и не желал помогать мне оттачивать навык.

Он говорил еще пару минут, выдавая все то же, что обычно говорил о моих текстах:

«Я понимаю, что это романтика, но неужели сюжет должен строиться именно вокруг любовной линии?»

«Персонажам что, делать больше нечего, только влюбляться?»

«Что это вообще значит, “потемневший взгляд”»?

Я украдкой глянула через стол на Джесс, единственную другую любовную романистку в нашей мастерской. Та солидарно закатила глаза. Джесс училась на очном, так что у нее было на два предмета больше, чем у меня, и я даже представить не могла, как это ее, должно быть, выматывало. Я была на заочном, и мне пришлось на несколько лет отсрочить свою степень магистра изящных искусств, чтобы хотя бы позволить себе учиться в Университете Нью-Йорка.

Изначально мы с Джесс сошлись из-за общей любви к романтике, а в этом году сплотились еще сильнее в свете неприкрытого презрения Эйдена к нашему любимому жанру. Я жаловалась на него весь прошлый семестр, но когда она лично увидела его ко мне жестокое отношение (забавно, что ее такое отношение не затронуло), Джесс стала сочувствовать мне еще больше. Теперь, как только я начинала жаловаться на Эйдена, она отвечала:

– Это все от плохо сдерживаемой сексуальной неудовлетворенности. Наверняка он критикует даже продолжительность стонов своих партнеров в постели.

– И самое главное. – Эйден бросил кипу бумаг на разделявший нас стол с такой гримасой, как будто ни минуты больше на эти бумаги смотреть не мог. – Тут нет жизни. Текст практически лишен эмоций. Казалось бы, романтика должна вызывать хоть какие-то переживания – радость, по крайней мере. Впечатляет, что тебе не удалось этого передать.

Я метнула в Эйдена испепеляющий взгляд, но вспомнила золотое правило и промолчала.

– Рози, можешь ответить на комментарии, если хочешь, – сказала Ида, когда Эйден закончил.

Я пролистала заметки товарищей по мастерской. Первую главу на обсуждение я приносила уже в третий раз и надеялась, что что-нибудь, хоть что-нибудь все-таки приживется. Наш курс представлял собой двухсеместровый интенсив по написанию романа, поэтому нам необходимо было предоставить первую половину этого романа в конце семестра, к промежуточной аттестации, и в конце года иметь на руках готовую книгу. Это был электив, но он шел в зачет требований по курсу и был специально составлен, чтобы помочь тем из нас, кто в качестве диссертации решил сдавать роман.

В самом начале семестра нам давали возможность «испытать» первые главы, на случай если мы сомневаемся в своих сюжетах, и с этим у меня возникли проблемы.

Я росла с мыслью о том, что непременно стану писательницей. Решила, что мне необходимо издавать любовные романы, чтобы все безнадежные романтики в мире попа́дали в обморок от восторга – больше меня ничего не интересовало. Романтика определила мой взгляд на мир, научила верить в лучшее и надеяться. Мне хотелось поделиться этим с другими. Этот курс стал для меня возможностью наконец выбраться из мучительного творческого кризиса и закончить рукопись.

– Я пытаюсь обозначить между ними напряжение. Хочу, чтобы в конце любовная линия прямо выстрелила…

Меня перебило фырканье. Эйден откинулся на стуле и закатил глаза. Когда-то очень давно он казался мне симпатичным. Прежде чем я узнала его ближе, сама мысль сидеть напротив него заставила бы сердце биться быстрее. Но после прошлого семестра мастерской мне его видеть было тошно. В семинаре нас было всего девять человек, но места, выбранные нами на самом первом занятии, вроде как стали нашими постоянными – иначе я пересела бы на другой край стола, как можно дальше от Эйдена.

– Извини, Эйден. Ты что-то хотел сказать? – Я прищурилась и взглянула на него с вызовом.

Его зеленые глаза сверкнули, как обычно перед одной из наших перепалок. Этому садисту нравилось спорить почти так же сильно, как и терзать своих героев депрессивными предысториями и трагическими концовками. Эйден был полной антитезой героя-любовника, что и доказывал каждым своим словом.

– Я сказал все, что хотел, – ответил он, к моему удивлению.

– Нет, что ты. Я настаиваю. – Я наклонилась к нему через стол, расплываясь в улыбке. Волосы упали мне на плечи. Раньше я не замечала за собой мазохизма, но от споров с Эйденом никогда не могла удержаться. В отличие от остальных, я его не боялась.

– Хорошо. – Он сел прямо и закатал рукава. Больше невероятного писательского таланта в Эйдене меня раздражало только то, что он был самым красивым мужчиной из всех, что мне доводилось встречать. Его внешность ничем не уступала красавчикам с обложек исторических любовных романов. Волевой подбородок, идеально причесанные волосы, казавшиеся невозможно мягкими. Контур сильных рук под достаточно облегающей рубашкой. Я отвернулась, стараясь убедить себя, что он так же мерзок, как его характер.

– Ты пишешь современную романтику, так ведь?

– Да.

– Тогда о каком напряжении может идти речь? Мы живем в эпоху мгновенного удовлетворения. Вершина саспенса в наши дни – смахнешь ты вправо или влево.

– Не соглашусь, – сказал Тайлер, единственный (помимо меня) голос разума в нашем классе. Хотя мы с ним дружили, он не вставал до конца ни на чью сторону. Семинар делился на две команды: тех, кто за Рози, и тех, кто за Дьявола. Тайлер же уверенно сохранял нейтралитет. Я усмехнулась и взглянула на Эйдена: поддержка Тайлера означала победу в нашем негласном соревновании. – Мне кажется, многие все еще знакомятся случайно, и в таких случаях напряжение точно есть. Моя сестра, например, встретила свою пару в кофейне. Без Tinder или Hinge, просто так звезды сошлись.

На словах «звезды сошлись» Эйден привычно закатил глаза, как делал всегда, когда речь заходила о счастливых концовках, щеночках и радости.

– Для меня это ничего не значит.

– Когда я сяду за книгу для вечно недовольных придурков, которым под тридцать, обязательно спрошу твое мнение, – огрызнулась я, с каждой секундой раздражаясь все больше.

– Отлично. А я обязательно попрошу твоего совета, когда буду работать над книгой для одиноких старушек-кошатниц.

Я ткнула в него пальцем, краснея.

– Я же тебе говорила: это устаревший стереотип в отношении читателей романтики! Еще и сексистский к тому же.

– А я говорил тебе: художественная литература – не для унылых.

– Я и не считаю, что вся художественная литература для унылых! – Товарищи по семинару наблюдали за нашей перебранкой, как за теннисным матчем, поворачивая головы к каждому говорящему. – Только твое творчество.

– Тише, тише. – Ида поднялась со своего места во главе стола и сердито на нас посмотрела. Ее вряд ли можно было бы назвать грозной, но после нашего с Эйденом первого спора она показала, насколько страшна в гневе. Когда она злилась, как сейчас, облако ее рыжих кудряшек становилось похожим на пламя.

Мы с Эйденом вернулись на места, как двое насупившихся пятилеток. Я скрестила руки на груди, изо всех сил сдерживая желание показать ему язык. Семестр только начался, но между нами все еще ощущалось прошлогоднее напряжение, и я знала, что остальные в классе тоже это заметили. Что бы я ни сказала, он всегда был не согласен, так что я отвечала тем же. Уверена, о наших баталиях на мастерской в прошлом семестре до сих пор ходили слухи.

– Давайте не будем переходить на личности. Не забывайте: это все-таки безопасное пространство для обсуждения наших работ. – Ида выразительно на нас посмотрела. – Мы должны уважительно относиться к содержанию любого текста, независимо от жанровых предпочтений.

Она принялась делиться своими мыслями по поводу моей главы, но я так взвинтилась из-за Эйдена, что никак не могла сосредоточиться. Ида закончила говорить, и обсуждение перешло к чьей-то еще работе, а я уставилась на Эйдена, изо всех сил желая ему сгинуть с глаз моих. Он на миг встретился со мной взглядом, скривился в отвращении и вернулся к Иде.

Я сжала руку в кулак, впиваясь ногтями в ладонь, и поклялась, что однажды напишу персонажа по имени Эйден, которого убью самым изощренным и мучительным образом. С другой стороны, настоящему Эйдену скорее всего такое слишком понравилось бы.

– Не забудьте доработать свои фабулы до конца недели, потому что дальше мы плотно сядем за рукописи, – сказала Ида. – Звучит пугающе, знаю, но нам предстоит марафонский забег по завершению ваших романов. Вы знаете мои часы для консультации на случай, если возникнут проблемы. До следующей встречи.

– Рози, пойдешь с нами выпить? – спросила Джесс, пока я собирала все бумаги с полученными сегодня комментариями в свою сумку.

Мы с Тайлером, Логаном и Джесс часто собирались после занятий в находившемся неподалеку баре под названием «Причудливый паб». С Джесс я быстро сдружилась в нашем первом семестре: мы вместе переживали из-за дедлайнов и неистово творили в многочисленных кафе Гринвич-Виллидж. Тайлер был объектом ее студенческой влюбленности. Мы пересекались с ним несколько раз в библиотеке и в Доме писателя, пока прошлой весной он не вошел в двери нашей мастерской. Джесс в тот момент чуть не свихнулась, и я, как настоящая подруга, однажды пригласила его и Логана выпить с нами. После этого наша группа сложилась сама собой.

– Сегодня не смогу, – извиняющимся тоном сказала я. – У меня дополнительная смена в «Убежище». В следующий раз? – Тут я мельком взглянула на Тайлера через стол и шепнула Джесс: – Сегодня твой шанс.

Джесс закатила глаза:

– Если бы. Я ему не интересна.

– А мне кажется, еще как интересна, – настояла я. – Но если не хочешь сегодня, обещаю, в следующий раз буду у тебя на подхвате.

– Да, пожалуйста, – сказала она и ушла.

Я взглянула на телефон и поморщилась. Если хочу успеть на поезд и не опоздать на работу, до Юнион-сквер придется бежать.

– До встречи завтра на консультации, Ида, – сказала я, выходя из аудитории.

Ида по-доброму улыбнулась.

– Возьми с собой главу и отзывы.

Наши мастерские проходили недалеко от Пятой авеню, в Доме писателя имени Лиллиан Вернон. С улицы ничто не выдавало в нем здания факультета литературного творчества Университета Нью-Йорка. Это был симпатичный таунхаус с крошечными классными комнатами, и мне безумно нравилось проводить здесь время. После занятий, когда я спешила на поезд сквозь толпы Пятой авеню, я чувствовала себя настоящей обитательницей Нью-Йорка. В городе только-только начиналась осень, и я наслаждалась каждым опавшим листом, шуршавшим у меня под ногами, каждым оттенком коричневого на фоне цементных зданий.

Больше всего в Университете Нью-Йорка мне нравилось то, что весь город был для нас как студенческий городок. Это же, по совместительству, мне совсем не нравилось. Пробираться приходилось не только через толпы студентов, но еще и деловито спешивших куда-то ньюйоркцев и туристов, на каждом третьем шагу останавливавшихся, чтобы сделать фото.

Я старалась двигаться вместе с потоком. Поначалу мне было трудно привыкнуть к стремительному темпу Нью-Йорка. В Теннесси все шло прогулочным шагом: мы даже не думали о суете и никуда не спешили, неторопливо здоровались чуть ли не с каждым встречным. В Нью-Йорке все было совсем иначе.

Вопреки всей своей южной натуре, я прибавила шагу, чтобы успеть на прибывающий через две минуты поезд 6-го маршрута.

– Куда спешишь, Розалинда?

Голос Эйдена заставил меня подпрыгнуть. Он был почти на фут меня выше, но все равно как-то ухитрился застать меня врасплох.

– В ближайший туалет. Меня тошнит от твоего одеколона, – мило ответила я. Какой-то парень, двигавшийся нам навстречу, протиснулся между нами и толкнул меня в плечо. Практически с ног сбил, но Эйден уверенно подхватил меня и не дал мне упасть.

– К твоему сведению, одеколон итальянский, – сказал он, задирая подбородок. Он успел надеть черный свитер и выглядел теперь по-осеннему уютно. Я поспешила выкинуть эту мысль из головы.

– К твоему сведению, это претенциозно.

Мы наконец добрались до Юнион-сквер и вместе спустились по ступенькам на краю парка. Когда мы оба приложили телефоны к турникетам, я нахмурилась. На этой станции я бывала каждые понедельник и среду после занятий и Эйдена ни разу здесь не замечала. Он шел со мной рядом, и я украдкой бросила взгляд в его сторону. Если бы он решил меня убить, то не стал бы это делать на людях. Так ведь?

Он остановился рядом со мной на платформе в ожидании поезда. Я взглянула на него, потом на рельсы и сделала несколько шагов назад. На всякий случай.

Мы стояли молча, окруженные низким гулом проносящихся неподалеку поездов. Наконец я не выдержала и подозрительно к нему обернулась.

– Ты что, меня преследуешь? – спросила я, опустив руки на бедра и изо всех сил стараясь выглядеть устрашающе, хотя чтобы взглянуть ему в глаза, мне пришлось вытянуть шею.

Он насмешливо на меня посмотрел:

– А кто сказал, что это не ты меня преследуешь?

– Тебе разве нужен 6-й маршрут? – недоверчиво спросила я. – Раньше я тебя здесь после занятий не видела.

Он удостоил меня еще одного взгляда.

– Нет.

– Вот видишь? Ты меня преследуешь.

Мимо нас пронесся поезд, и от движения воздуха мои волосы упали мне на лицо. Эйден наклонился ко мне сквозь шум и усмехнулся, глядя мне в глаза:

– Это маршрут L.

– И надо тебе вечно действовать мне на нервы? – протянул я. – Не надоело еще?

Она прищурилась. Разозлись она еще сильнее, думаю, у нее пар из ушей пошел бы.

Ее руки сжались в кулаки. Будь она повыше, возможно, я бы взволновался. Но это было немножко мило.

– И надо тебе вечно вести себя по-уродски?

Я сделал вид, будто задумался над вопросом.

– Да. Надо.

Глава 2

– Извини, знаю, я опоздала, – заглянула я в офис, когда добралась до работы. – Села не на тот поезд, потом заблудилась, и мне все еще нужно было переодеться…

– Все в порядке, Рози, это какие-то несколько минут. – Люк, мой начальник, на меня даже не взглянул. Только небрежно махнул рукой и сказал: – В баре все равно пусто. Просто начинай свою смену.

В Нью-Йорк я переехала спонтанно. В Роджерсвилле, моем родном городке в Теннесси, жило меньше пяти тысяч человек, поэтому Нью-Йорк стал для меня абсолютно новым миром. В этом месяце я отмечала годовщину своего переезда, и этот год прошел куда тяжелее, чем я ожидала. Здесь я не могла положиться на южное гостеприимство и быстро научилась не смотреть на жизнь сквозь розовые очки. Как бы сложно мне ни было, я чувствовала, что наконец подстроилась и нашла свое место в городе.

– Опаздываем, значит, а? – Алекса наклонилась ко мне через бар, покачивая темно-каштановым каре, обрамлявшим ее улыбающееся лицо.

– Эйден, – ответила я, надевая маленький белый фартук. – Отвлек меня по пути с занятий, и я оказалась на платформе L вместо 6-й.

– ¿Cómo te distrajo? [1] – сказала Алекса, поигрывая бровями.

– Ну тебя, ты же знаешь, что я имела в виду. – Я закатила глаза и обернулась к уставленной различным алкоголем и стаканами стене, чтобы сделать ей «Ширли Темпл», как обычно перед сменой. Алекса была не из романтичных. Если я верила в любовь с первого взгляда, то она проповедовала хороший секс. Лучшим сексом в ее понимании был секс по ненависти.

– Если он так хорош, как ты говоришь…

– Я никогда не говорила, что он хорош, – возмутилась я, отправляя коктейль скользить по деревянной барной стойке.

Она легко поймала стакан и поднесла его к губам.

– Еще как говорила. Каждый раз говоришь: краснеешь, когда речь заходит о нем и когда обязательно упоминаешь его зеленые глаза.

– Зеленые, как сопли.

Алекса рассмеялась, запрокидывая голову. Ее темные глаза засияли от радости.

– Однажды ты поймешь, что я права. От любви до ненависти – один шаг, Рози. Один шаг.

– Ничего не один, – пробормотала я.

Хотя если честно, прошлой осенью я была немного влюблена в Эйдена Хантингтона. Джесс притащила меня на какие-то студенческие чтения, в которых участвовал Тайлер, и Эйден тоже там выступал. Тогда я увидела его впервые, и он, неоспоримо, был красив: широкоплечий, с темными волосами. В зале было тусклое освещение, но я рассмотрела квадратную челюсть и зеленые глаза. Увидела, когда он повернулся ко мне в профиль, что его нос самую чуточку вздернутый. Не сдержалась и сделала его в своем воображении героем любовного романа.

– Добрый вечер. Меня зовут Эйден, я с факультета художественной литературы. Это отрывок из короткого рассказа «Дом».

Всего мгновение, и его слова меня пленили. От негромкого, гулкого звука его голоса, наполнившего зал, у меня по спине бежали электрические мурашки. Он рассказывал о маленьком мальчике, никогда не знавшем дома, о том, как долго он искал этот дом в других людях, пока наконец не сдался.

Возможно, я просто скучала по дому, но у меня на глаза навернулись слезы и я расплакалась. Подалась вперед, ловила каждое слово. Он говорил пять минут, но мне казалось, что прошла всего пара секунд, и я хотела большего. Мне хотелось завидовать тому, как естественно он складывает слова и предложения, но я была восхищена.

А потом, в первый день весеннего семестра в прошлом году, он зашел в аудиторию с холода, и на нем был бушлат [2]. Современные мужчины не ходили в бушлатах. Они носили куртки North Face, с логотипами на виду, или худи, заляпанные спереди кетчупом.

Дальше хуже: он снял бушлат и остался в темно-синем свитере, рукава которого закатал до локтя. Он был почти ужасающе привлекателен.

В тот день он сел напротив меня и осторожно ответил на мою улыбку. Я убедила себя, что после занятия непременно приглашу его выпить кофе. Представила в тот миг все в деталях: мы разговорились бы за кофе, я рассказала бы ему, что он приглянулся мне еще на чтениях, он признался бы мне в вечной любви, и я получила бы свое «долго и счастливо». Роман практически сам собой складывался.

Папа говорит, я смотрю на мир даже не через розовые очки, а через очки Рози. Вижу то, что хочу видеть. Взглянула на Эйдена и по уши влюбилась. Сами знаете, что говорят о жизни в розовом цвете – красные флажки не отличить от других.

Мы все по очереди представлялись и рассказывали, что нам нравится писать – от ужасов до комедий. В тот же миг, как я произнесла слово «романтика», Эйден весь переменился. Нахмурился, потеряв даже намек на тепло. Поморщился, будто спрашивая, «серьезно?».

Сам Эйден высокомерно сообщил аудитории, что пишет «художественную прозу». Буквально задрал нос, когда это говорил. И знаете, я не поклонница художки, но фыркать на нее, как Эйден на весь жанр романтики, не стала бы.

Дальше все пошло по наклонной. Мы с Эйденом спорили при любой возможности. Он осуждал каждый принесенный мной текст и непременно ерничал: «И там была только одна кровать? Вот это совпадение!» или «Нет, что ты, разумеется он в тайне принц. Естественно». Мне оставалось только мечтать, что однажды я смогу отплатить ему тем же, и побольнее. Я старалась, но в его текстах придраться было почти не к чему, если честно.

Я совершила жутчайшую ошибку и рассказала Алексе о своей крошечной влюбленности в Эйдена, до того как узнала его получше. С тех пор она никак не хотела верить, что я им переболела, хотя это была абсолютная правда.

– Как прошло занятие? – Алекса оперлась на барную стойку в попытке за нее заглянуть. – У тебя есть вишенки?

Я достала из холодильника под стойкой стаканчик вишенок и высыпала их в ее коктейль.

Мы с Алексой были связаны втройне: она приходилась мне и подругой, и коллегой, и соседкой по комнате. У заботливых перуанских матерей были связи по всему миру. Когда я решила переехать в Нью-Йорк, мама впала в режим паники и принялась обзванивать всех моих tías [3], чтобы узнать, нет ли у них на примете кого-то, с кем я могла бы пожить. Оказалось, что у подруги моей тетушки, отправлявшей нам домашнюю пасту ахи амарийо [4] из Перу, была племянница, которая тоже переезжала в город. Алекса уже нашла тогда квартиру в Ист-Виллидж, и мы быстро сошлись на почве нашего общего непонимания городской жизни. Из соседства выросла странная, неожиданная дружба. Под конец года мы без раздумий продлили аренду.

Конечно, не обошлось без трудностей. Хотя мы легко поладили, Алекса была моей полной противоположностью. Ей нравились тусовки, ночные клубы и спонтанность. Я же предпочитала проводить вечер пятницы, укутавшись в теплое одеяло, и составляла подробные списки дел.

В Теннесси, где ближайший магазин с Inca Kola [5] находился в двух часах езды от города, было трудно не потерять связь со своими перуанскими корнями. У Алексы в квартире всегда был надежный запас Morochas[6], и она научила меня готовить несколько традиционных блюд, ломо сальтадо [7], например, или пойо ала браса [8].

Не считая квартиры и ресторана, мы с Алексой почти не виделись. Она училась на очном в Новой школе, изучала моду и дизайн и в ресторане только подрабатывала: ей повезло, и Новая школа предоставляла ей финансовую помощь. Мне от Университета Нью-Йорка такой щедрости не досталось. Об очной учебе даже думать было непозволительно дорого. Будние дни после учебы я проводила за барной стойкой в ресторане, а по выходным писала и училась.

– Эйден сегодня особенно злобствовал. Мы слегка поругались на семинаре.

Алекса села за стойку, а я положила руки на темную столешницу.