Я умерла в четверг

Глава 1. Опочвальня

Даже под двумя одеялами было холодно. Хотя одеялами это назвать было сложно. Истрепанные десятилетиями и изъеденные молью, эти шерстяные пледы больше всего напоминали половые тряпки, и одеялами они обозначались только в учетной книге кастелянши.

Поверх так называемых «одеял» я накинула свою зимнюю куртку, но и она не особо-то помогала. Ну, хоть зубы перестали стучать. Уснуть бы скорее, во сне все проще. Но сон не торопился ко мне прийти.

Потому я тупо лежала и пялилась в незашторенное окно. Штор для этой комнаты у кастелянши не нашлось, даже убогих. Интересно, может та серая тряпица, которой заткнута дыра в стекле, и есть та самая пропавшая штора. Надо бы как-нибудь на досуге вытащить и развернуть ее. Но только не сейчас. Если еще и обнажить эту дыру, то совсем околею. На дворе начало октября, и днем вполне еще можно проветрить комнату, но только не ночью. Хотя, не думаю, что эта тряпка создает такое уж большое препятствие проникновению холодного воздуха с улицы, но рисковать все же не стоит.

А все-таки, идея укрыться зимней курткой, была вполне хорошей. Вот меня уже почти и перестало колотить. Надо было еще весеннюю куртку накинуть. Но теперь, когда я практически отогрелась, меня из моей импровизированной берлоги на этот холод никакими коврижками не выманишь.

Возможно, здесь бы не было так холодно, даже несмотря на эту дыру в окне, если бы батарея функционировала, как положено. Но с ней, судя по всему, что-то не так. Она была чуть теплой, хотя в остальных помещениях батареи такие горячие, что прикоснуться невозможно. Завхоз обещал посмотреть, что с моей батареей, когда у него будет свободная минута. Но за прошедшую неделю, видимо, ни одной свободной минутки у бедного человека так и не нашлось. А вы что думали? Это вам не хухры-мухры, лампочками заведовать. Без продуху человек работает.

Хотя, может, я все-таки придираюсь. Комната, в которой я нахожусь, не использовалась последние лет шестьдесят, и не предполагалось, что в ней кто-то будет проживать. Это часть чердачного помещения – какие могут быть претензии к состоянию? Все остальные дети размещались в нескольких общих спальнях, где было вполне себе тепло.

Я до недавнего времени тоже там располагалась. До тех пор, пока не стала участницей нескольких драк подряд. Хотя, насколько я помню, действие, в котором четыре человека запинывают одного, обычно называлось избиением, а не дракой. И если вы не поняли, то я была не в составе тех четырех, а на противоположной стороне так называемой «драки».

И вот, теперь те четыре девицы мирно посапывают в своих теплых кроватках под настоящими одеялами. А я вот тут лежу и стучу зубами со своими синяками, дырой в окне, еле живой батареей и номинальными одеялами.

Да и ладно. Зубы уже не стучат. И хоть по вечерам теперь не приходится лицезреть противные рожи своих одноклассниц.

В том, чтобы быть асоциальной, коей нарек меня местный психолог, оказывается, есть свои плюсы.

Вот такая вот «справедливость» обитает в стенах данного заведения, именуемого школой-интернатом для трудных детей имени Святого Владимира. Ничего святого, кроме этого имени в названии, в этом месте, конечно же, не было.

– Ну, как спалось в Вашей опочвальне, прынцесса Анна? – разразилась хрюкающим смехом душа здешней компании Милана.

Да уж. С добрым утречком меня! Вдруг моя берлога из пуховика и полинявших пледов показалась мне самым уютным местом на земле. Все на свете бы отдала, лишь бы не видеть этих скалящихся морд.

К слову, мне за мои недолгие пятнадцать лет жизни уже пришлось поменять кучу школ и мест жительства. И мерзкие сверстники, как ни печально, были везде. Но со всей ответственностью могу заверить, что Милана и ее компашка были самыми отвратительными девицами из тех, что я встречала. И что-то подсказывает мне, что и из тех, что я не встречала, тоже.

Милана. Блин! Да кто вообще додумался вот этому дать такое имя. Я б ее Бронетанком назвала, из тех, что грязи не боятся. Ростом уже под метр восемьдесят, плечищи и ножищи как у быка, маленькие поросячьи глазки и, конечно же, самый смак – розовые бульдожьи щеки, трясущиеся от ее хрюкающего смеха. О да, само изящество… Милана.

– Опочвальня, точно… Хы-хы… Вот это ты выдала, так выдала, Миланка! Жжешь! – поддерживали своего лидера остальные девицы.

Ну да. Прямо интеллектуальная вершина юмора.

– ОпоЧИвальня! – не выдержав-таки, громко произнесла я.

А мне вот всегда было интересно…

Все вылупились на меня.

– Что?

Ну, да ладно. Меня всегда занимал вот какой парадокс: люди, растущие в неблагоприятной социальной среде… О, только не подумайте, что я рассуждаю с надменностью или презрением, я сама прямиком из самого глубокого центра вышеупомянутой среды. Так вот, такие люди обычно жестоки и агрессивны. Оно и понятно: у нас тут естественный отбор, знаете ли, в этой нашей среде. Но мне вот интересно, что этих людей заставляет такими тупыми быть? Ведь логично, что естественный отбор предполагает и умственную составляющую. Кто сообразительнее, тот и выжил, как-то так вроде бы должно быть. Но нет. Если посмотреть на мой класс, так: кто самый тупой, тот и король.

– Что ты сказала? – Сузила свои и без того маленькие глазки Милана.

Ах да, точно, «опочвальня». Я уж и забыла, от чего начались все эти мои размышления.

– «Опо-чи-валь-ня» – так это слово произносится, а не «опочвальня».

Ой-ой, синяки, коими украшено все мое тело, вдруг все разом зачесались. Милана воинственно скрипнула зубами, а ее подружайки тихо и плавно, как хищники, стали окружать мою парту.

Ну да, что-то я загнула про умственную составляющую выживания в данной среде. Она здесь не то, что не пригождается, а даже вредит.

– Васильева?! Аня?! – резко провозгласила входящая в класс историчка, чем спугнула готовящуюся на меня атаку. – Опять потасовку устраиваешь? Мало тебе?

– Я?! – Да-да, потому что Аня Васильева – это я. – Да, й-я-я… – Хотя, чего это я так удивляюсь и глазки выпучила? Ведь только ночью вам рассказывала, как работает справедливость в этом заведении.

– Все по местам! И открыли тетради!

– Вот только дождись перемены, – злобно прошипела Милана и провела линейкой по горлу.

Ну да. Кто бы сомневался? И чего мне спокойно не жилось в «опочвальне»?

Вот так я и заслужила свой сокращенный день. Урок истории стал первым и последним для меня на сегодня. Если подумать, то разбитый нос – не такая уж и большая плата за то, чтобы провести день в уединении и спокойствии.

После очередной так называемой «драки» на перемене фельдшер впопыхах дала мне кусок ваты, чтобы я заткнула кровь, хлещущую из носа, написала мне освобождение от занятий и убежала по каким-то своим срочным делам.

Директрисы сегодня не было на месте, и это мне повезло: даже не пришлось выслушивать часовые нотации по поводу моей асоциальности.

Как же я устала от этого места! Хотя живу тут всего ничего, а кажется, будто уже вечность здесь маюсь.

Я завалилась на кровать и накрылась с головой одним из пледов. Днем солнце светило прямо в окно и прогревало комнату, так что в ней было почти тепло.

А знаете, в этих бесконечных нотациях директрисы все же есть доля правды. Хотя я все равно считаю чудовищно несправедливым то, что взрослые люди-педагоги допускают натуральное избиение одного ученика толпой, каким бы асоциальным этот ученик не был.

Но я и правда была асоциальной. Я сменила немало мест обучения, но во всех всегда и везде была невпопад. У меня никогда в жизни не было друзей. Ну, или почти не было. В других школах были люди, с которыми я разговаривала на переменах и люди, которые иногда смеялись над моими шутками. Еще была… Хотя нет, сейчас не хочу об этом.

Не буду врать и храбриться. Это сложно и порою больно, и это я не про разбитый нос и синяки.

Но всё же раньше было не так. Не до такой степени. А это место буквально раздавливало меня.

И эти бесконечные побои… Хотя, на самом деле, они задевали меня меньше всего. И, что греха таить, в них и правда отчасти была виновата я.

Понимаете, возможно, я была немного избалована, если такое слово можно применить к моей жизни хоть в какой-то степени. Я всегда росла в неблагополучной среде, ну или почти всегда, и все те места, в которых я находилась до этого интерната, были немногим лучше него, но все же все было по-другому. Таких задир, как Милана, я раньше разбивала одним махом. Я могла ранить людей своими язвительными и остроумными комментариями (да-да, от скромности не умру), и мне за это ничего не было. Нет, даже больше: сраженный противник уходил, понурив голову, а я смаковала свою победу с гордо поднятым и даже не разбитым носом.

Только не подумайте, что я была жестокой и злой девчонкой, которая оскорбляла всех подряд. Я всегда только оборонялась или же защищала других. В моей среде мало девочек, которые на примитивное и грубое «уродина» могли ответить что-то, кроме «сама уродина» или нецензурной брани. Я могла. И это было мое оружие. На мерзкие, примитивные оскорбления и насмешки я отвечала изящными, лихозакрученными и разящими в самую суть словами, при этом используя сугубо литературный язык. Нередко мои оппоненты даже не понимали, о чем я говорю. В этом-то и была самая соль: я заставляла их понять собственную тупость и постыдиться.

Но здесь все было по-другому. Этим девицам было плевать на все, и осознание собственной тупости их нисколько не расстраивало. Или они владели каким-то высшим уровнем скудоумия, что даже не догадывались о своей глупости. Они абсолютно точно не понимали смысла всех моих язвительных тирад, только догадывались, что я указываю на их изъяны. То есть я их оскорбляю, и реакция на оскорбления у таких людей всегда одна: показать свое превосходство силовыми методами. А я просто позволяла себя избивать, даже не сопротивлялась. Боец из меня все равно был никудышный. Хотя дело даже не в этом.

Однажды я, как это называется, «дала сдачу». Это было не здесь, и мне тогда было всего двенадцать лет. Можно сказать, моя первая драка. Я даже не помню, как звали ту девочку, только помню, что она налетела первой (хотя этот сценарий в моей жизни неизменен), и она была гораздо габаритнее меня (и этот почему-то тоже). Она выворачивала мне руки, рвала волосы и била по ребрам. И вот в какой-то момент я возьми да и вмажь ей прямо в центр ее мясистого лица. Помню, она завизжала, как дикая, хотя пока она меня мутузила, я даже не пискнула. И у нее как-то неестественно много крови полилось, я даже не поняла, откуда именно: то ли из губы, то ли из носа. Она быстро закрыла лицо ладонями и убежала.

Все происходило на школьном дворе, и вокруг нас к тому времени собралась большая толпа. Когда я ее ударила, все начали подбадривающе кричать и улюлюкать. Когда она убежала, кольцо сжалось вокруг меня. Меня хлопали по плечам, все улыбались мне и кричали, какая я крутая. Все, даже старшеклассники.

Помню, я долго стояла и тупо пялилась на свой все еще сжатый кулак, и не понимала, чего это они все так радуются и восхищаются мной. Что я такого сделала? Я бы гордилась, если бы та девочка убежала после моих слов. Вот тогда я бы победила. Но она убежала не от слов. Я и сказать-то ничего не успела. Она налетела на меня за то, что я якобы нагло пялилась на нее. А так, я ведь всего-то ударила. Я не добралась до ее нутра, я всего лишь немного покорежила ее плоть. Это ничего не значит, я не победила. Это было мерзкое чувство: чувство поражения.

Вот так. С тех пор я больше никогда никого не била и даже не отбивалась.

И когда Милана и ее компашка избивали меня, я не чувствовала ни поражения, ни унижения. Они ведь не добрались до меня, они всего лишь покорежили мою плоть.

И хотя покореженная плоть давала о себе знать все больше и больше, я не могла остановить свои словоизлияния в их сторону. Я не могла просто сдаться. И Милана не могла. Вот так мы и боролись друг с другом разными орудиями, которые не брали ни ту, ни другую. И конца и края этому не было.

Глава 2. Как я здесь оказалась

Мне пятнадцать лет, и меня зовут Анна Васильева. Знаю, с этого стоило начать. Но вы уж извините, мне ведь пятнадцать, и я бываю импульсивна и непоследовательна, а еще асоциальна. Именно так и написано в характеристике в моем личном деле ученицы школы-интерната для трудных детей имени Святого Владимира.

Вы, наверное, хотели бы узнать, как я здесь оказалась. Хотя кто это вообще «вы»? Я, конечно, не специалист в этом, но, кажется, обычно люди в своих личных дневниках не делают обращений к несуществующей публике.

Хотя, может быть, я стану знаменитой… хм… актрисой? Не, это точно нет. Или художницей? Тоже мимо. Стану знаменитой… Хм, в какой же сфере мне бы прославиться? Да ладно, стану знаменитой и слегка чудаковатой кем-то-там. И, разумеется, буду скрывать свое убогое прошлое. А после моей смерти кто-нибудь найдет и опубликует вот этот самый дневник. И это станет скандальной сенсацией.

А быть может, по ночам по интернату снуют эльфы-домовички и в свободное время читают секретные тетрадки девочек. А тут бах! Я обращаюсь в этой самой тетрадке прямо к ним. То есть к вам! Ну что, попались? Раскрыла я вас, мои маленькие ушастые друзья?

Шучу. Я пока еще не до такой степени спятила. Хотя вариант с домовичками и то вероятнее, чем первый.

Думаю, что интернатовская психологиня нашла бы куда более прозаичное объяснение моим обращениям в дневнике: сказала бы, что это прямой указатель на какое-нибудь блабласивное расстройство, что вкупе с моим асоциальным поведением абсолютно точно указывает на какое-нибудь блаблационное отклонение. Точно. Надо бы эту тетрадочку получше прятать, а то мне еще в психушке оказаться не хватало. Хотя, может быть, там поспокойнее.

В этом месте, кстати, еще до того, как оно стало школой-интернатом для трудных детей имени Святого Владимира, был пансионат для душевнобольных имени Святого Владимира. Ох, бедный Святой Владимир! Ну и натерпелся же он, глядя на нас всех. Хотя ему там, наверху, наверное, не так уж и плохо.

Но я отошла от темы.

Итак, школа-интернат для трудных детей имени Святого Владимира, и как я здесь оказалась. Начну с того, что все находящиеся здесь дети не сироты, как вам могло бы показаться. У нас у всех есть родители, какие-никакие, и они от нас не отказывались. Ну, или точнее будет сказать, официально не отказывались. По сути же, им по барабану на нас, иначе ни один родитель не отправил бы ребенка в это место. Ну да ладно.

В общем, это просто школа, в которой дети еще и живут. А на каникулы мы отправляемся домой.

Помню, когда мне было двенадцать, моя семья была почти нормальной. Моя мать почти вышла замуж за нормального человека и почти устроилась на нормальную работу, и почти завязала со своими пагубными привычками. Почти… Но сейчас не о ней. Так вот, тогда, в период, когда мое детство было наиболее близко к понятию «беззаботное», я очень любила один сериал, который шел по телевизору в 16:30 (о, даже время помню). Сериал был как раз таки о подростках, которые жили в закрытой школе-интернате.

Главные героини – три подружки, живущие в розовой комнате, заваленной плюшевыми мишками и блесками для губ. Они ходили в коротеньких клетчатых юбочках, белых рубашках и пиджаках с вышитой эмблемой школы. После уроков они сидели в своем розово-плюшевом раю и обсуждали мальчиков. Или гуляли по огромной территории интерната, вечнозеленой и солнечной, со стрижеными кустами и рыбками в пруду. Просто земля обетованная. И все это без бесконечно ворчащих родителей и скучных обязанностей по дому. Представляете? Как же я тогда мечтала попасть в такое место…

«Бзззз! Вшжжж!» – от звука дрели где-то внизу в моей комнате задрожали стекла, и тряпица вывалилась из дыры в окне. Поток воздуха со свистом пронесся по комнате.

О, завхоз!

Да, в нашем интернате он же и рабочий. Сам отдал поручение – сам же и выполнил. Удобненько, знаете ли. И ни перед кем отчитываться не надо. Где уж там до рыб в пруду?

Пойду скорее поймаю его, чтобы он, наконец, посмотрел мою батарею.

В общем, так как я застигла нашего завхоза-разнорабочего врасплох, и он не успел придумать отговорку: обед уже закончился, а до конца рабочего дня было еще много времени, ему ничего не осталось, как посмотреть мою злосчастную батарею.

Однако ситуацию это особо-то не поменяло. Я не совсем поняла, в чем там проблема, несмотря на все многословные объяснения завхоза. Но совершенно точно было ясно, что решение этой проблемы может быть только одно – замена радиатора. И так как комната официально не предназначена для проживания, да и вообще, это не комната даже, то и денег на замену этой батареи у интерната нет. Но завхоз сказал мне, что это не такая уж и дорогая вещь, и мои родители вполне могли бы ее приобрести. А он бы с радостью проделал всю необходимую работу по замене за символическое булькающее вознаграждение.

М-да. Это тоже не особо-то утешительно, учитывая, что моя мать всеми правдами и неправдами сбагрила меня в этот интернат еще за две недели до начала семестра (то есть в середине августа), усвистела в неизвестном направлении, и с тех пор от нее не было ни слуху ни духу. Но даже если бы я и знала, где она и могла с ней связаться, то на 100% уверена, что никаких денег мать бы мне не выделила. А других родственников у меня нет. Ну, кроме папы-космонавта. Может, маякнуть ему, чтоб скинул мне с орбитальной станции немного деньжат?

Вы, наверное, думаете, что это плохая шутка, да? А вот моя мать так не считает. Потому что она на полном серьезе травит мне эту байку на протяжении всех моих пятнадцати лет. Ну, о том, что мой отец – космонавт.

Конечно, когда мне было пять лет, все это было очень мило, и я искренне в это верила, как в Деда Мороза. Когда мне было девять, и одноклассники из многочисленных школ, все как один, высмеивали меня, то можно было придумать что-нибудь поубедительнее, или хотя бы сказать мне, чтобы я не рассказывала другим о своем папе-космонавте. А спустя пару лет, когда не только все вокруг, но и я сама прекрасно понимала, что нет никакого космонавта, пора было и правду сказать. Или, на худой конец, соврать, что мой папаша, кем бы он ни был, умер еще до моего рождения. Нет, ну правда, это же классика и самый легкий вариант. Почему бы ей просто не выбрать его?

Но мои унижения никогда сильно не беспокоили мою мать. Ее и свои-то унижения, если честно, не особо колыхали. Так что она упорно продолжает толкать свою бредовую байку для пятилетнего ребенка. До сих пор! Вот так-то.

А когда я ее спрашивала, почему она встречается со всей этой бесконечной чередой неудачников, если у нее есть целый космонавт (а она никогда не упоминала, что они расстались), она говорила, что я еще малявка и ничего не понимаю, а мой отец – мудрый человек, и он все-все поймет.

Нет, ну серьезно?! Правда? Да уж! Женщина без образования, работы и вообще какого-либо рода деятельности, страдающая всеми зависимостями, какие только могут быть и космонавт. Классная парочка, колоритненькая такая. Где уж мне понять?

Хотя про все зависимости на свете я, конечно, погорячилась. Моя мать просто алкоголичка, каких тысячи. Да и это я не могу так категорично утверждать. Ее алкогольная зависимость, она… как бы это выразить… Она периодическая. А если быть еще точнее, то ее зависимость не столько от алкоголя, сколько от мужчин, у которых как раз таки и есть самым ярчайшим образом выраженный алкоголизм. А уже ее употребление – это следствие таких отношений, коих у нее было множество. Уж не знаю, почему она из раза в раз выбирает таких мужчин. Наверняка, это тоже какая-то нездоровая психологическая зависимость или отклонение. Я бы спросила у нашей психологини, но, боюсь, вместо ответа получу еще парочку диагнозов в свое личное дело.

В общем, после всего вышесказанного, кажется, уже нет особой надобности объяснять, как я оказалась здесь.

Но, знаете, как бы там ни было, холодными ночами, да и не только ночами, я то и дело думаю о ней… и скучаю. Да, я скучаю по своей матери, какой бы она ни была.

Люди часто восхваляют материнскую любовь. В книгах, песнях и фильмах то и дело говорят, что мать беспрекословно любит своего ребенка. Хм, многие ребята из этого заведения могли бы поспорить с этим. Но сейчас не об этом.

Почему же никто не пишет и не говорит о беспрекословной любви ребенка к своей матери? Мы ведь тоже их любим, вопреки всему. И я сейчас не только о себе.

Ребята здесь часто говорят о своих родителях грубые и жестокие слова. И я часто вижу, как они ссорятся с родителями, когда те навещают их или приезжают, чтобы забрать на каникулы. Но если посмотреть немного глубже, то можно увидеть немного больше. Увидеть, как эти грубые и озлобленные девочки и мальчики тайком разглядывают запрятанные где-то под матрасом семейные фотографии. Или как, убираясь в своих шкафчиках, вдруг натыкаются на какие-то старые игрушки или другие памятные вещи, подаренные им родителями, и незаметно прижимают их к груди. Или как, когда к кому-то приезжают родители, он стремглав бежит по коридорам с сияющими глазами и только перед последним поворотом в холл переходит на шаг и натягивает на лицо гордую озлобленную маску.

И если честно, то мы, наверное, хотели бы не любить их, своих бессовестных родителей. Чтобы не плакать ночами в подушку, вспоминая, как они тискали нас в детстве. Не ждать, как манны небесной, очередных выходных, надеясь, что они приедут, а после испытывать горькое разочарование. Нам бы хотелось не стремиться получить хоть каплю любви и уважения от тех, кто забывает о нас на месяцы. Нам бы хотелось их не любить и не испытывать эту щемящую боль в груди. Хотелось бы… но мы не можем.

Но что касается моей мамы, я не хочу, чтобы вы представили ее себе неправильно. Она не такая уж и плохая, правда. Она, например, никогда не била меня и не позволяла никому из своих дружков этого делать. Знаю, достиженьице из этого так себе. Но я в самом деле встречала много семей, где бить детей считалось нормой.

А еще иногда мы с ней были даже почти счастливы.

Когда мы жили с дядей Валерой. Это тот самый нормальный мужчина, за которого моя мать собиралась выйти замуж. Она была тогда такой доброй…

Жаль, что у них не сложилось.

Но были и другие моменты. Наши моменты.

После разрыва с очередным дружком моя мать обычно устраивала финальную одиночную пьянку – празднование вступления в свободную жизнь. А потом она долго не пила и даже предпринимала какие-то попытки наладить свою жизнь. До встречи с очередным алкоголиком. Но это потом. А первые дни после финальной пьянки она бывала очень тихой и задумчивой, все делала очень медленно, подолгу могла сидеть или стоять, смотря в одну точку. В такие дни она любила принимать ванну. Она мыла волосы самым дешевым на свете шампунем с яблочным ароматом, хотя яблоком там, конечно, и близко не пахло.

Так вот, знаете, самый дешевый на свете шампунь очень плохо мылится. А мама, как я уже упоминала, была очень заторможена в такие дни, и потому не хотела размыливать его сама – звала меня. И вот она лежала в ванной, а я сидела на маленьком стульчике рядом и вспенивала в ее волосах самый дешевый на свете шампунь. Никто из нас ничего не говорил и не рассказывал. Тишина. И было в этих моментах что-то такое… Спокойствие. Это было спокойствие. И оно было волшебным.

А ещё были моменты, когда мы жили с бабушкой. Хотя мать всегда злилась, когда я называла ее так. Потому что она и не бабушка мне вовсе, а просто посторонняя женщина, которая сдавала нам комнату. И чем, кстати говоря, очень выручила нас тогда. Но об этом как-нибудь в другой раз. О чем я вообще говорила-то? Ах да. Так вот, мы жили у бабушки (Ну а что? К моей матери эти перлы точно не попадут.) еще до дяди Валеры. Кажется, между дядей Борей и Вованом (да, без «дяди» он сам настаивал, чтобы его так все называли). Мне тогда было восемь, почти девять.

Бабушка жила в деревянном бараке. Но не подумайте, этот был не из тех бараков, где живут бомжеватые алкаши, и не из тех, в которых зимой приходится ходить в шубах, и с потолка валится штукатурка. Нет, это была вполне себе обычная, пригодная для жилья двухэтажка, просто старая и деревянная. Бабушка жила скромно: вся мебель еще с советских времен, деревянные окна, которые надо было затыкивать на зиму ватой, и стены, побеленные известкой с добавлением синьки. Скромно, но всегда уютно и чисто.

Мама тогда даже устроилась уборщицей в небольшую кафешку. Заведение было семейного формата, так что работала она не допоздна.

У нас даже появилось что-то вроде семейного быта. Мы с бабушкой готовили ужин. Ну, точнее, она все готовила: жарила, варила, пекла и тому подобное. А я сидела за кухонным столом, делала уроки и болтала о том, что сегодня узнала в школе. А потом приходила мама, и мы все вместе ужинали, а затем смотрели дурацкие телешоу на стареньком телевизоре с выпуклым экраном. Бабушка ворчала, что сейчас по телевизору показывают всякую чепуху, а мама тихонько посмеивалась. И знаете, что это было? Да, оно самое. Спокойствие. Тихая, размеренная жизнь, коей моя мать меня редко баловала. Жаль, что длилось это недолго.