Крытый фургон

ГЛАВА II. НА КРАЮ СВЕТА

Более двух тысяч мужчин, женщин и детей дожидались на Миссури, пока зелень окончательно не окрасит травы прерий, лежавших дальше к западу. Убывающий городок Индепенденс за тридцать дней учетверил своё население. Пароходы выгружали свой обычный западный груз на новой пристани, недалеко выше по реке от этого города; но и этого было мало. Мужчины из верхнего Миссури и нижней Айовы пригоняли стада волов, лошадей, мулов; но и их не хватало. Ходили слухи, что сотня фургонов в этом году пойдёт по Платту через Каунсил-Блафс, выше по Миссури; другие присоединятся из Сент-Джо и Ливенворта.

Наступил март, когда дикая индейка кричала и важно расхаживала во всём блеске лесных угодий. Прошёл апрель, и дикая птица улетела на север. Наступил май, и полевые ржанки теперь гнездились по всем прериям. Но фургоны прибывали каждый день, и соседи ждали соседей, запаздывающих к великому сбору. Лагерь, растянувшийся вдоль речного берега, становился всё теснее и теснее. Люди начинали узнавать друг друга, семьи знакомились, начиналось постепенное просеивание и перераспределение общественного положения. Кучки и группы принимались толковать о некоем подобии общепринятого управления для общего блага.

Теперь они были на самом краю закона. Организованного общества не существовало по эту сторону от временного правительства Орегона, задуманного как способ мирного сосуществования во время совместного владения этим огромным краем с Великобританией — соглашение, прекратившееся не более двух лет назад. Между Миссури и Колумбией непременно требовался хоть какой-то закон и хоть какое-то руководство. Среди немалых дрязг мелкой политики Джесси Уингейта дней четыре назад избрали на неблагодарную должность капитана каравана. Хотя эта должность давала мало власти и ещё меньше средств принуждать к исполнению своих распоряжений, тем не менее предводитель каравана обязан был быть человеком мужественным, находчивым и решительным. Те из прибывших раньше, кто проходил мимо его хорошо устроенного лагеря из с лишним сорока фургонов из сангамонского края Иллинойса, говорили, что Уингейт, похоже, знает толк в этом деле. Хозяйство у него шло гладко, снаряжён он был хорошо и казался человеком со средствами. Поговаривали даже, что у него на дне груза припрятано три тысячи в золоте. Более того — а это казалось немаловажным для северного элемента, на ту пору преобладавшего на месте сбора, — он не был ни калхуновским сецессионистом, ни даже бентоновским демократом, а убеждённым, откровенным противником рабства, сторонником свободной земли. А временная конституция Орегона, составленная мыслящими людьми двух великих наций, гласила, что Орегону навеки быть свободной землёй.

Уже в тысяча восемьсот сорок восьмом слышался глухой ропот приближающейся распри, которую некий долговязый молодой адвокат из Спрингфилда, из сангамонского края — по фамилии Линкольн — двумя годами раньше среди своих личных друзей предсказывал как неизбежную. В обществе, составленном из смельчаков с обоих берегов Огайо, политики нельзя было избежать даже в пути; да и не такие это были люди, чтобы политики избегать. Порою у своего костра, после выборов в караване, Уингейт с женой да сын их Джед сверяли свои взгляды — в те времена, когда личные политические убеждения и национальная география значили куда больше, чем нынче.

— Послушай, сынок, — заключил как-то Уингейт. — Все эти разговоры про железную дорогу через эту страну до самого Орегона, конечно, глупость. Но всё это будет одна страна. Говорят, что по договору с Мексикой нам должны отойти земли от Техаса до Тихого океана, и немалый кусок; и всё это забрали ради рабства. С Орегоном не так — этой земле быть свободной вовеки. Все эти толки о том, чтобы расколоть страну на Север и Юг, для меня пустое. Аллеганы её не разделили. Бёрру не удалось её разделить. Миссисипи её не разделила, и Миссури тоже, так что будь спокоен — и Огайо не разделит! И уж тем более Скалистые горы! Железная дорога? Нет, конечно, нет. Но всё же настоящая, пригодная фургонная дорога от свободной земли до свободной земли — вот, пожалуй, какова была моя платформа, вроде того. Она меня и сделала капитаном.

— Да не в том дело было вовсе, Джесси, — сказала жена. — Не потому тебя выбрали капитаном каравана. Это твоё окаянное нетерпение. Кое-кто из тех, что снизу, из южной Айовы — они первыми тебя и выдвинули на том собрании каравана, ну, на сходе, как это у вас называется, — они углядели, что ты тут пахал землю просто чтоб руку не терять. Один из них мне и говорит: «Пашет, значит? Ждать невтерпёж? Ну, за этим мы и едем, разве нет — пахать?» — говорит. «Вот это по-нашему», — говорит. Вот они тебя и выбрали, Джесси. И упаси Господь твою душу!

Теперь же прибытие столь многочисленного нового пополнения — либертийского каравана под началом молодого Баниона — сделало необходимым нечто вроде утверждения итогов выборов задним числом, так что Уингейт счёл своим долгом созвать старших из вновь прибывших на совет — хотя бы из простой учтивости. Он отправил сына Джеда в лагерь Баниона — просить, чтобы Банион, Вудхулл и те из их спутников, кого они пожелают взять с собой, явились в удобный им час. В ответ передали, что либертийские мужи присоединятся к совету у Уингейта около одиннадцати часов того же утра, и тогда же можно будет назначить час выступления.

ГЛАВА III. МЕСТО СБОРА

Времени до выступления великого каравана фургонов оставалось, право, немного. Уже много дней, а кое-где и недель, отряды каравана стояли здесь, на границе, и люди начинали тревожиться. Иные проделали тысячу миль и теперь горели нетерпением тронуться ещё на две с лишним тысячи дальше. Трава уже поднялась. Люди из Иллинойса, Индианы, Огайо, Айовы, Миссури, Кентукки, Арканзаса рвались с привязи.

Вдоль всего извилистого речного берега, по обе стороны от Индепенденса до пристани в Уэстпорте, стоял лагерем или разместился в городе великий весенний караван. Теперь, в последние дни сбора, толпу охватило что-то вроде исступления. Звуки ружейной стрельбы напоминали настоящее сражение — каждый пристреливал своё ружьё. Отовсюду доносились пение и крики. Кто-то, свежий с мексиканской войны, притащил барабан, кто-то ещё — горн. Без всякого уговора эти инструменты принимались подавать сигналы и трубили весь день, всякий раз, когда исполнители могли оторваться от выпивки.

Индейцы дружественных племён — ото, кау, осейджи — приезжавшие торговать, с изумлением наблюдали за разгулом белых людей. Разбросанная улица каждого из ближних приречных городков была забита скопищами фургонов. Тройная линия белых верхов, конец к концу, лежала, точно исполинский змей, изгибаясь вперёд, на Запад. Началось соперничество за место в голове колонны. Звуки горна приводили в судорожное движение тысячу несогласованных колёс. Организация, система были покуда неведомы этой грубой и своевольной демократии. Отсюда и надобность в этой последней сходке ради закона, порядка и власти. Кое-какие фургоны уже снялись с лагеря и вышли на главную наезженную дорогу, ясно видную дальше к западу, среди рощ и полян долины Кау. Каждый хотел первым прийти в Орегон, и никто не желал глотать пыль из-под колёс соседа.

Уингейт изложил все эти дела на сходе каравана, где собралось человек шестьдесят под деревьями его собственного лагеря, в одиннадцать часов того последнего утра. Большинство присутствующих он знал. Банион неприметно уселся поодаль, позади тех, кто сидел на корточках или растянулся во весь рост на траве.

По обычаю неизменного американского городского схода — начала всякого нашего правления — Уингейт призвал собрание к порядку и изложил его цели. Затем он представил собственные соображения о том, как лучше всего организовать путь.

Его план, как он объяснил, давно уже был отработан в караванах старой Санта-Фе. Фургонам предстояло идти сомкнутым порядком. Четыре параллельные колонны, разделённые не слишком большими промежутками, надлежало по возможности сохранять — особенно к ночи. Из них две крайние при устройстве лагеря должны были сходиться вместе, а две другие — заходить наискось, так что фургон заходил за фургон, спереди и сзади, образуя продолговатый загон из фургонов, куда через проём каждую ночь после выпаса загоняли рабочих волов. Палатки и костры полагалось разбивать снаружи загона, кроме случаев тревоги из-за индейцев, когда загон превращался в крепость.

Перевозочный скот каждую ночь надлежало стреноживать. Каждую ночь вокруг загона и лагеря выставлялась охрана. Каждый мужчина и каждый мальчик старше четырнадцати лет по древнему обычному закону прерий подлежал караульной службе, и никто не мог рассчитывать на освобождение от неё, разве что был действительно слишком болен, чтобы ходить; и никто не мог нанять себе замену. Смены полагалось расписать на восемь частей, каждый должен был стоять на страже четверть каждой второй ночи, так что каждому доставалась спокойная каждая другая ночь.

Полагались лейтенанты — по одному на каждое из четырёх параллельных подразделений каравана; а также восемь сержантов караула, каждый из которых должен был отбирать и вести своих людей в смене. После выступления ни один фургон не мог менять своё место в колонне — ни из-за пыли, ни по какой другой причине.

Когда Уингейт закончил своё изложение и оглянулся, ожидая одобрения, стало очевидно, что многие из этих правил встретили неприятие с самого начала. Демократия каравана была такова, что каждый хотел поступать по-своему. Склонившись голова к голове, переговариваясь вполголоса, люди ворчали на всю эту канитель и армейские замашки. Иные из них были друзьями и сторонниками Уингейта на недавних выборах. Уязвлённый их молчанием, а то и невнятным ропотом, Уингейт снова поднялся.

— Что ж, вы выслушали мой план, — сказал он. — Люди Санта-Фе его разработали и годами им пользовались, как вам всем известно. Они всегда доходили. Если тут есть кто-то, кто знает способ получше, да ещё с большим опытом за спиной, я бы хотел, чтобы он встал и сказал об этом.

Молчание встретило и это. Северяне, сторонники Уингейта, неловко поглядывали друг на друга. В конце концов поднялся молодой Вудхулл из либертийского отряда.

— То, что сказал капитан Уингейт, мне кажется дельным, — начал он. — Он мне человек новый — я его до сегодняшнего утра и в глаза не видал, — но наслышан о нём. А что до порядков Санта-Фе, так это я знаю не понаслышке. Как некоторым из вас известно, я бывал в тех краях, вверх по Арканзасу, с Донифаном, за звёздно-полосатый флаг. И насчёт фургонного пути скажу: без настоящей системы всё пойдёт вразнобой. Тут у нас дело вроде как с добровольцами, что записываются на войну. Всегда сперва вроде как предварительные выборы командиров, вроде как утряска да устройство. Меня тут не было, когда выбирали капитана Уингейта — наши фургоны малость запоздали, — но от имени наших людей я предлагаю утвердить его избрание, а значит, и утвердить его правила. Найдётся кто поддержать?

Кое-кто из бородатых мужчин, сидевших вокруг него, зашевелился, но взгляды их обратились к их собственному капитану, молодому Баниону, чью роль представителя присвоил себе таким образом его побеждённый соперник Вудхулл. Быть может, немногие из них подозревали в речи Вудхулла довод ad hominem — точнее, ad feminam.

Только Банион распознал эту заискивающую лесть, распознал и её истинную причину. Дело было в Молли! Соперниками они и вправду были, эти двое, и не в одном только смысле. Но Банион придержал язык, пока не заговорил один тихий отец семейства.

— Думается мне, наш собственный капитан каравана, которого мы выбрали на случай, если бы не присоединились к большому каравану, тоже должен сказать своё слово обо всём этом.

Уилл Банион невозмутимо поднялся и поклонился предводителю.

— Я рад поддержать предложение мистера Вудхулла отдать наш голос и наш караван капитану Уингейту и большому каравану, — сказал он. — Мы утвердим его капитанство, не так ли?

Кивки его товарищей подтвердили согласие, и Уингейту не понадобилось иных подтверждений.

— В целом же я одобряю и план капитана Уингейта. Но позволите ли мне сделать несколько замечаний?

— Конечно же — говорите. — Уингейт привстал.

— Что ж, тогда позвольте заметить, что нам предстоит пройти вдвое дальше, чем торговцам Санта-Фе, и по совсем иной местности — более опасной, менее изведанной, более трудной для пути. У нас во много раз больше фургонов, чем когда-либо бывало в караванах Санта-Фе, и с нами гонят сотни голов гуртового скота. А это значит, что на каждой стоянке трава будет выедена подчистую, а трава нам нужна — иначе караван встанет.

— Помимо нашей собственной надобности в траве, я знаю, что этой весной впереди нас на тропе будет по меньшей мере пять тысяч мормонов — они уже перешли реку отсюда до Блафс и сейчас находятся на Платте. Нам достанется та трава, что оставят они.

— К чему я клоню, капитан, вот к чему: время от времени нам, возможно, придётся разбиваться на более мелкие отряды. Мы не всегда сможем удерживать строй в четыре колонны.

— И тогда мы окажемся открыты для любого нападения индейцев, — перебил Вудхулл.

— Возможно, нам порой придётся и сражаться, да, — отозвался Банион, — но идти нам придётся всё время, и пасти скот нам придётся всё время. На этом одном непременном условии и держится наша безопасность — трава, и трава в достатке. Путь у нас долгий.

— Видите ли, господа, — прибавил он с улыбкой, — я тоже был с Донифаном. Мы усвоили немало вещей. К примеру, я предпочту видеть каждую лошадь на тридцатифутовой привязи, надёжно закреплённой на ночь, нежели полагаться на путы. Затосковавшая по дому лошадь и в путах может пройти за ночь много миль. С лошадьми много хлопот.

— Я вижу, что около четверти наших людей, включая капитана Уингейта, везут груз на лошадях и мулах, а не на волах. Хотелось бы, чтобы все они успели выменять их на волов до выступления. Волы дольше служат и легче переносят путь. Их проще пасти. В первый тяжёлый год в Орегоне их можно пустить в пищу. Индейцы волов не крадут — они больше по бизонам, — но лошадей или даже мулов угонят при первой же возможности. А если угонят, значит, ваши женщины и дети пойдут пешком. Вы знаете историю партии Доннеров, два года назад — пешком, по снегу. Они погибли, а иные и хуже, чем погибли, совсем недалеко от Калифорнии.

Люди из Айовы, Иллинойса, Огайо, Индианы принялись кивать друг другу, одобряя слова этого молодого человека.

— Дело говорит, — раздался чей-то голос.

— Что ж, я знаю, что говорю много, — сказал Банион серьёзно, — но сейчас как раз время и место для таких разговоров. Я, как уже сказал, за то, чтобы примкнуть к каравану Уингейта. Но позволит ли капитан Уингейт добавить ещё несколько слов?

— К примеру, я бы предложил вести учёт всех наших людей. От каждого следует потребовать назвать своё имя и последнее место жительства, а также имена всех в его партии. Он должен доказать, что его фургон в исправном состоянии, с запасными болтами, ярмами, шинами, дугами и осями, и запасной обувью для скота. Каждый фургон должен нести хотя бы половину шкуры сыромятной кожи и обычные орудия для фермы и пути, а также подобающее оружие и достаточно боеприпасов.

— Никому не следует позволять выступать с этим караваном, имея на каждый рот в своём фургоне меньше ста фунтов муки. Сто пятьдесят или даже двести было бы куда лучше — бывают потери и усушка. По моему собственному убеждению, не будет лишним взять хотя бы вполовину столько же бекона, двадцать фунтов кофе, пятьдесят сахара. Примерно вдвое против нормы караванов Санта-Фе — это самое малое, а те, чья перевозочная сила позволяет взять больше припасов, должны выступать с полной загрузкой, ибо никто не может сказать наверняка, сколько продлится этот путь и сколько понадобится продовольствия, прежде чем мы доберёмся до места. Может статься, одному придётся помогать другому.

Даже Уингейт присоединился к открытому одобрению этих слов, и Банион, ободрённый, продолжал:

— Ещё кое-что, друзья, раз уж вы предложили каждому высказаться свободно. Мы не охотники, а устроители нового дома. У каждой семьи, полагаю, есть плуг и семена для первого урожая. Нам следует также разузнать всех наших кузнецов — уверяю вас, они нам понадобятся. Нам нужно иметь с полдюжины горнов и столько же наковален, да немало железа для фургонов.

— Полагаю, вы уже определили и всех своих врачей; а также всех своих проповедников — вовсе не обязательно располагать их всех одним лагерем. Лично я верю в воскресный отдых и воскресные службы. Мы везём с собой, день за днём, друзья, и церковь, и государство, и дом, и закон — мы ведь не просто трапперы и искатели приключений. Пушная торговля себя изжила.

— Я даже полагаю, нам стоит разузнать и наших музыкантов — хорошо бы иметь горниста, если найдётся. А по вечерам, когда люди устанут и падут духом, музыка хорошо помогает держаться сообща.

Бородатые слушатели снова закивали.

— Что до школ — другие караваны, что уходили прежде, Эпплгейты в сорок третьем, Доннеры в сорок шестом, — в каждом, насколько я знаю, были заведены настоящие школы, с занятиями каждый день.

— Как вы находите, прав ли я во всём этом? Я вовсе не хочу обидеть капитана Уингейта. Я не отбираю у него власть. Я лишь пытаюсь её укрепить.

Вудхулл поднялся было, с усмешкой на лице, но чья-то рука усадила его обратно. Перед ним встал рослый миссуриец.

— Прав ты, Уилл! — сказал он. — Голова у тебя старая, ей верить можно. Кабы не то, что капитан Уингейт постарше тебя годами да уже избран, я бы прямо сейчас предложил выбрать тебя капитаном всего этого каравана. А раз уж дело обстоит так, как есть, предлагаю голосовать за то, что говорил дельного Уилл Банион. И предлагаю нам примкнуть к большому каравану, с Джессом Уингейтом капитаном. И предлагаю дать ещё один день, чтоб собрать припасы да снаряжение, да выменять коней, мулов да волов, а после выступить послезавтра поутру, как только затрубит горн. И тогда — ура Орегону!

Раздались крики одобрения и общее вставание с мест, точно после завершённого дела. Джесси Уингейт, несколько сникший и раздосадованный напористостью этого молодого человека, о котором он и слыхом не слыхивал до нынешнего утра, для порядка внёс ещё несколько предложений, попросил верности и преданности и всё такое прочее.

Но запомнилось всем то, что он назначил начальниками своих колонн фургонов Сэма Вудхулла из Миссури; Калеба Прайса, состоятельного человека из Огайо; Саймона Холла, торговца из Индианы, и фермера по фамилии Келси из Кентукки. Уиллу Баниону же начальник каравана поручил самую трудную и неблагодарную обязанность во всём караване — начальство над коровьей колонной, то есть предводительство над юношами и мужчинами, чьи семьи обязаны были гнать гуртовой скот каравана.

В либертийской колонне это вызвало угрюмый ропот. Люди шептались, что не пойдут за Вудхуллом. Что до Баниона, он не жаловался, но улыбался и пожимал руки Уингейту и всем его помощникам, заявляя о своей верности и верности своих людей; а затем отправился к своему собственному маленькому предприятию — полудюжине фургонов, которые он вёз грузом до Ларами: по большей части бекон, мука и сахар; каждый фургон вёл сосед или сын соседа. Среди них уже открыто поднимался ропот недовольства тем, как обошлись с их отрядом. Баниону пришлось улаживать назревавший раскол ещё прежде, чем покатилось на запад по Кау первое колесо.

Люди со схода разошлись по своим соседям и семьям и говорили теперь с бо́льшей серьёзностью, чем прежде. Ружейная стрельба стихла, к вечеру того дня поубавилось и веселья. В прежние времена лодочники, отправлявшиеся на запад, выступали с песней. Погонщики вьючных караванов пушной торговли шли с криком и стрельбой, а беспечное веселье караванов Санта-Фе вошло в поговорку. Но теперь, здесь, в великом орегонском караване, всё обстояло иначе. С ними шли женщины и дети. Всех отметила невесёлая серьёзность. Когда сумеречный бархат прерийной ночи опустился почти на последний день сбора, он принёс общее чувство тревоги, страха, беспокойства, опасения. Теперь-то, наконец, все они поняли, что за дело они на себя взяли.

А к и без того естественным опасениям мужчин и женщин, пускавшихся в столь громадное предприятие, добавлялись всевозможные слухи, беспрестанно перелетавшие от одного отряда к другому. Говорили, будто пять тысяч мормонов, вооружённых до зубов, перешли реку у Сент-Джозефа и залегли в засаде на Платте, полные решимости отомстить за гонения, которые претерпели в Миссури и Иллинойсе. По другому рассказу, индейцы кау, до сих пор дружелюбные, сговорились для грабежа и лишь дожидаются появления каравана. Ещё более распространённая история гласила, будто несколько англичан поспешили вперёд по тропе, чтобы подстрекнуть всех дикарей устроить засаду и уничтожить караваны, дабы отомстить янки за потерю Орегона от лица Англии. Немало тревог порождали и слухи, трудноуловимые по источнику, о том, что весь Орегон — это сплошная ошибка; что на деле это ужасная страна, вовсе не годная для человеческого жилья, и уж наверное станет могилой для всякого, кому посчастливится пережить ужасы пути, о которых ещё никто не рассказал правду. Кое-кто из путешественников, вернувшихся с Запада, из-за Скалистых гор, слонявшихся у пристани, только подливал масла в огонь, рассказывая якобы подлинные случаи из собственного опыта.