Крытый фургон

ГЛАВА IV. ЛИХОРАДКА НОВЫХ УДАЧ

Звуки горна, высокие и чистые, пропели зорю на рассвете. Теперь настала пора спешных сборов для тех, кто замешкался. Улицы двух пограничных поселений были забиты воловьими упряжками, лошадьми, фургонами, прогоняемым скотом. С прилавков пограничных лавок смели последние запасы. Ещё один день — и в Орегон!

Уингейт снялся со своего лагеря рано поутру и вышел в открытую степь к западу от пристани, устроив последний привал там, где предстояло встать голове каравана. Он попросил четырёх своих помощников присоединиться к нему там же. Холл, Прайс и Келси подтягивались с отставшими фургонами, образуя ядра своих колонн; но утро близилось к концу, а миссурийцы, теперь под началом Вудхулла, всё ещё не снялись с лагеря. Уингейт мрачно ждал.

Теперь, на самом краю дела, человеческие опасения начали заявлять о себе, особенно среди женщин. Даже стойкая миссис Уингейт поддалась сомнениям и страхам. Муж застал её в десять часов утра сидящей на дышле фургона с передником у глаз, а горшки и сковородки так и остались непереложенными.

— Что? — воскликнул он. — Уж не слабеешь ли ты духом? Разве у тебя меньше храбрости, чем у тех мормонских женщин, что идут впереди? Иные, слыхал, толкают ручные тележки.

— Они это ради веры делают, Джесс. Орегон мне не вера никакая.

— И всё же для мужского уха в нём звучит своя музыка, Молли.

— Полно тебе! Наслушалась я этого за последние два года. Что случилось с Доннерами два года назад? А четыре года назад Эпплгейты снялись из старого доброго Миссури и подались в Орегон. Кто теперь знает, где лежат их косточки? Погляди на землю, что мы оставили — жирную, чёрную, жирную не хуже любой на свете. Какая кукуруза, какая пшеница родилась — да у нас в Иллинойсе всё родилось на славу!

— Да, а холера пониже нас косила людей, и распря из-за рабовладения всё сильнее разгоралась вверх по реке, и солнце летом палило нещадно, а зимой мы мёрзли!

— Ну, а насчёт еды — во всём Кентукки не видали мы такой травы, как здесь, ни вполовину. Индеек там у нас вовсе не было, а тут, где мы жили, хоть в любой час, когда токуют, стреляй сколько хочешь. Голуби гнездились не дальше четырёх миль от нас. В лесах вдоль реки даже женщина могла набить енотов и белок, сколько нам надобно, — не приходилось есть кроликов, как мормонам. Птичий наш двор тянулся на пятьдесят миль. Молодняк к августу уже летал вовсю — а по осени старицы чернели от уток да гусей. Всего у нас было вдосталь, ещё и на запас; и земля наша только раскрывалась; и Молли учила в школе, двенадцать долларов в месяц наличными за это получала, и Джед выучился на кузнеца, ещё не дожив до восемнадцати. Чего же ещё нам было желать? Что лучшего найдём мы в Орегоне?

— Ты всегда обливаешь Орегон холодной водой, Молли.

— Так ведь далеко же он как!

— А почём нам знать, что далеко? Мы знаем, что мужчины и женщины его уже пересекли, и знаем, что земля там богатая. Пшеница родит по пятьдесят бушелей с акра, деревья высотой со шпили молитвенных домов, рыбы в реках миллионы. А зим со снегом там почти не бывает. Человек может там жить, а не гнуть спину до самой смерти.

— К тому же, — и тут в нём заговорил уже настоящий фронтирсмен, — здесь земля слишком старая, слишком давно обжитая. Мой отец бил и лося, и бизона в Кентукки; но это было ещё до меня. Я хочу бизона. Мне не терпится увидеть равнины, Молли. Какой настоящий американец этого не хочет?

Миссис Уингейт закрыла лицо передником.

— Орегонская лихорадка тебя околдовала, Джесси! — воскликнула она сквозь сухие рыдания.

Уингейт помолчал немного.

— Кукурузе в Орегоне полагается расти, — сказал он наконец.

— Да, а растёт ли?

— Не слыхал, чтобы не росла. Земля там богатая, и можно занять шестьсот сорок акров. Вот тебе и дарственный участок, вчетверо больше всего, что можно получить здесь. Мы продали своё по десять долларов за акр — больше, чем оно на самом деле стоит, да и когда-нибудь будет стоить. Это только спекулянты твердят иное. Пусть подавятся, а мы двинемся дальше. Так деньги и делаются, так всегда и делались, по всей Америке.

— Ха! Сам ты рассуждаешь прямо как земельный спекулянт!

— Ну а кто же страну обживает, если не переселенцы? Если мы не заселим Орегон, долго ли мы его удержим? Проповедники прошли до Орегона на лошадях. Небось и Эпплгейты как-то провели свои фургоны. Небось прошли же. Я хочу увидеть эту страну, пока не поздно ухватить хороший шанс, Молли. Не успеешь оглянуться, как и там на Западе бизон начнёт переводиться, как олень переводился у нас на Сангамоне. Надо дать своим детям такой же шанс, какой был у нас самих.

— Такой же шанс! А разве у них не было такого же шанса, как был у нас? Разве наша земля не подорожала втрое с доллара с четвертью? Может, ещё раз подорожает втрое, покуда они не доживут до наших лет.

— Долго ждать.

— Долго целую жизнь прожить, да только всем приходится её проживать.

Она стояла и глядела на него.

— Ты погляди, сколько здесь хорошей земли! Тут у нас и орех, и гикори, и дуб — целые миры этого добра. И сассафрас у нас, и папайя, и лещина. Орехов гикори да пекан вдосталь набираем каждую осень. Дикая слива у нас лучше всякой кентуккийской; а виноград — с большой палец величиной, и тысячами, прямо по реке. Погоди, увидишь, какое я варенье из сливы да винограда сварю этой осенью!

— Женщины — всё им только варенье на уме!

— Да у нас тут все травы, какие надобны, — и костянка, и сассафрас, и индейское зелье, и кора от лихорадки. Нет такого, чего бы у нас не нашлось, здесь ли, на Сангамоне ли, а ты всё толкуешь о заботе про наших детей. Ха! Мы переезжали пять раз с тех пор, как поженились. Только устроились в хорошем краю, где женщина могла кукурузу сушить да варенье варить, а мужчина мог свиней разводить — так нет же, тебе снова переезжать приспичило, прямо в Орегон! Говорю тебе, Джесси Уингейт, свинья куда надёжнее, чем бизон, чтоб к ней привязываться! Ты так говоришь, будто тебе непременно нужно заселить Орегон!

— А разве не нужно? Как-то так выходит, что человек и сам не решает, когда трогается на Запад. Отец мой переезжал дважды в Кентукки, раз в Теннесси, а после в Миссури, а уже после того, как мы с тобой поженились, — в Индиану, а после в Иллинойс. Он мне говорил — и я знаю, что это правда, — он и сам не мог толком сказать, кто это или что это запрягало упряжку. Но не успевал он оглянуться, глядь — старый фургон уже стоит перед домом, весь под тентом, плуг сзади подвешен, дегтярное ведро под фургоном, и собака тут же. Всё, что ему оставалось, говорил отец, — влезть на переднее сиденье да сказать слово упряжке. А мать моя влезала на сиденье рядом с ним. И трогались — на Запад. Ты же знаешь, Молли. Мать моя влезала на переднее сиденье…

Жена вдруг обернулась к нему, слёзы всё ещё стояли у неё в глазах.

— Да, Джесси Уингейт, и ты это знаешь, — твоя жена не хуже твоей матери! Когда фургон стоял, тент натянут, а ты на переднем сиденье, я лезла к тебе, Джесс, как всегда лезла и всегда буду лезть. Разве не так всегда бывало? Ты это знаешь. Только женщинам эти переезды тяжелее даются. Им дороже дом, что не течёт в непогоду.

— Знаю, что так, Молли, — серьёзно сказал муж.

— Стало быть, придётся мне уложить своё варенье в ящик да в фургон, делать нечего. — Она вытирала глаза.

— Да уж, пожалуй, так. А ещё пригодятся в пути мешка два сушёной кукурузы.

— Одно скажу, — она обернулась к нему в супружеском гневе, — не смей мне мешать взять с собой через всю дорогу мой комод и все шесть стульев! И семена мои огородные, все, что я сберегла, тоже не смей. И корни розовых кустов, что я беру с собой, тоже. Нам нужен дом, Джесс, — нам нужен настоящий дом! Вон Джед с Молли идут.

— А где сейчас Молли? — вдруг спросил муж. — Ей бы сейчас тебе помогать.

— Ох, в лагере, наверное, — она и Джед. Я велела ей нарвать одуванчиковой зелени да принести сюда. Небось резвится с этими молодчиками. Ха! Скоро у неё поменьше времени будет на это. Раз Джеду придётся стадо гнать, Молли достанется присматривать за той упряжкой больших мулов, да ещё и весь день их на лёгком фургоне погонять. Думаю, если ей ещё и вечернюю школу вести придётся, не так уж весело ей будет.

— Говорят, люди и женятся в пути, — прибавила она, — не говоря уж о том, что и хоронят. В одной книжке писали, будто на Платте, два года назад, в одном караване за один час, да ещё и на одной миле пути, случились и свадьба, и рождение, и похороны. Вот тебе и Орегон!

— Что ж, это, поди, и есть жизнь, разве нет? — отозвался муж. — Одно скажу: не по душе мне, чтобы Молли слишком уж заглядывалась на этого молодого Баниона — того, что, говорят, был предводителем либертийских фургонов. Ха, теперь-то он уже не предводитель!

— Тебе больше по нраву для Молли Сэм Вудхулл, Джесс?

— В чём-то да. Он больше сходится с моими взглядами. Не такой, чтоб затевать смуту в пути. Он меня поддержал на последнем сходе, всё время.

— Вот как поддержал? Что ж, отец его когда-то был шерифом, а дядя, судья Генри Д. Шоуолтер, в Конгресс попал. Политика! Но иные говорили, что Банионы — семья получше. Кентуккийцы они были. Ну а что до того, кто кого поддержит, Джесс, так, думаю, сама Молли в этом деле больше значит, чем кто из них двоих или кто из нас с тобой. Ей уже за восемнадцать. Ещё год — и в старых девах останется. Уж если и быть свадьбе в пути…

— Не бывать этому, — коротко сказал муж. — А если и быть, так не ей с Уильямом Банионом, это я тебе прямо говорю.

ГЛАВА V. ЧЁРНЫЙ ИСПАНЕЦ

Между тем молодёжь, о которой шла речь в откровенном разговоре Уингейта с женой, коротала по-своему последний день в лагере. Молли, набрав полную корзину одуванчиковых листьев, не спешила покидать тень рощи у ручья, а у Джеда нашлись дела с той упряжкой рослых мулов, которых Молли предстояло гнать в пути.

Что до либертийского каравана, его овал стоял по-прежнему нетронутым, мужчины и женщины сидели в тени фургонов. Снаряжались они так тщательно, что к последнему дню почти ничего не осталось доделывать, но степенные мужи их отряда вовсе не рвались в путь. Кучками там и сям люди перебрасывались угрюмыми односложными фразами. Они хотели присоединиться к большому каравану и проголосовали за это; но бесцеремонное отстранение их избранника Баниона — который у всех на глазах на сходе показал себя способным вести людей, — и хладнокровное назначение на его место Вудхулла, поразмыслив, показались им слишком уж самоуправным делом. Теперь они об этом говорили вслух.

— Где теперь Вудхулл-то? — спросил бородатый мужчина, что заступался за Баниона. — Вижу, Уилл вон коров своих сгоняет, а Сэм Вудхулл и пальцем не пошевелил, чтоб запрягаться да выходить к западу от города вместе с прочими.

— Это дело нехитрое, — усмехнулся другой. — Сэм Вудхулл там, где ему всегда и место, — крутится возле уингейтовской девчонки. Он сейчас в их лагере.

— Ну, я его за это не так уж и виню, признаться. И пусть себе там сидит, мне-то что. А я так вот скажу: не пойду я ни за каким Вудхуллом, а уж тем более за Сэмом Вудхуллом, солдат он там или не солдат. Выступлю, когда сам буду готов, а мне и завтрашнего утра довольно. А там уж примкнём, коли захотим.

Кто-то приподнялся на локте, кивнул через плечо. Донёсся стук копыт. Подъехал Банион, только что со своей новой работы при стаде. Он спросил про Вудхулла и, узнав, где тот, направил коня рысью через разделявшую их поляну.

— Уж и конь у него, надо сказать, — заметил один из мужчин.

— И наездник под стать коню, — кивнул другой. — Ещё может статься, что он и впереди каравана поедет, а не позади него.

Молли Уингейт сидела на траве в маленькой рощице, сплетая цепочку из стеблей одуванчика. Неподалёку, в своём лучшем наряде, лежал на дёрне Сэм Вудхулл, жадно её разглядывая, с тусклым огнём в тёмных глазах. Он был так увлечён девушкой, что почти ни на что другое уже не годился. Уже несколько недель он не отходил от неё далеко. Не то чтобы Молли уделяла ему особое внимание или поощряла его. Просто, по женскому обыкновению, ей не нравилось отсылать прочь любого внимательного к ней мужчину. Сейчас же она чувствовала неловкость. Она догадывалась, что если бы не присутствие поблизости её брата Джеда, этот человек непременно объяснился бы с ней без обиняков.

Если безопасность в присутствии посторонних и была её главной заботой, то, быть может, именно поэтому взгляд Молли Уингейт вспыхнул, когда она услышала, как копыта коня Уилла Баниона плещутся в ручейке. Она вскочила на ноги, весело махнув рукой.

— А, вот и вы! — воскликнула она. — Я всё гадала, успеете ли вы заглянуть, прежде чем мы с Джедом отправимся в прерию. Отец с матерью уже перебрались к западу от города. Мы совсем готовы к выступлению. А вы?

— Да, завтра с восходом, — сказал Банион, соскакивая с седла и вовсе позабыв, зачем он сюда явился. — Тогда — в Орегон!

Он кивнул Вудхуллу, который едва удостоил его взглядом. Молли подошла к коню Баниона, кивавшему головой и беспокойно бившему копытом, как ему было свойственно. Она погладила его по морде, потрепала по взмокшей от пота шее.

— Какой у вас красивый конь, майор, — сказала она. — Как его зовут?

— Я зову его Пронто, — улыбнулся Банион. — Это значит «скорый».

— Имя ему подходит. Можно мне на нём прокатиться?

— Что? Вам — на нём?

— Ну да, конечно. С удовольствием. Я на чём угодно могу ездить. Это ваше чудно́е седло вполне подойдёт — гляньте, какая большая и высокая лука, не хуже вилки дамского седла.

— Да, но стремя!

— Я поставлю ногу между клапанами, повыше стремени. Поможете мне сесть, сударь?

— Лучше бы не стоило.

Молли надула губы.

— Скупой!

— Но на этом коне ни одна женщина ещё не ездила — да и не всякий мужчина, кроме меня. Не знаю, что он выкинет.

— Есть только один способ узнать.

Джед, подойдя, вступил в разговор.

— Я на нём катался, — сказал он. — Ходкий, что верно то верно, но не злой.

— Не знаю, как он поведёт себя с дамой, — всё ещё возражал Банион. — Эти испанские лошади всегда с норовом. Никогда полностью его не теряют. Тут наездник нужен настоящий.

— Думаете, я не наездница? Сейчас прокачусь и покажу вам! Я лошадей не боюсь.

— Вот это верно, — вмешался Сэм Вудхулл. — Но, мисс Молли, я бы на вашем месте не стал за этого коня браться. Возьмите моего.

— А вот и возьмусь! Уж месяц как я в седле не была. А нам всем предстоит тысячу миль либо верхом, либо в упряжке, либо пешком. Я и на этом седле, мужском, прекрасно поеду. Поможете мне сесть, сударь?

Банион подошёл к коню, тот ткнулся ему в бок головой, тереясь мягкой мордой то вверх, то вниз.

— Смирный он вроде, — сказал он. — Я его сегодня утром порядком объездил. Ну, если вы уверены…

— Поможет мне кто-нибудь сесть?

Подскочил Вудхулл, подхватил её под руки и поднял её приятную тяжесть в седло. Левая нога её по счастливой случайности угодила в вырез стременного крыла, правую ногу она перекинула через высокую луку, поспешно прикрыв её схваченной юбкой, в то же мгновение уже вцепившись в тяжёлые узловатые поводья. Было уже поздно. Ехать пришлось.

Банион, увидев поступок Вудхулла, успел ухватить коня за нащёчный ремень, и на мгновение конь стал безопаснее. Но то ли от испуга, то ли от гнева на непривычную ношу, с трепещущей юбкой и без опоры на бока, животное взвилось на дыбы и вырвалось у всех из рук. Ещё мгновение — и он уже мчался через ручей к открытой поляне, низко пригнув голову.

Он ещё не переходил к короткой, жёсткой на ногах повадке настоящего брыкуна, но делал длинные, размашистые, низкоголовые броски, ища собственной свободы этим способом — быть может, отчасти в неком своём лошадином недоумении. Тем не менее рывки, ломавшие спину девушки, и рычаг, давивший на её незащищённое согнутое колено, были очевидны и жестоки.

Конь снова и снова вставал на дыбы, высоко, лягаясь, когда она осаживала его. Он приходил уже в ярость, оттого что всадница всё ещё держалась в седле. Затем, одним свирепым боковым рывком головы за другим, он бросался то так, то этак, шёл зигзагом к открытой прерии. Это уже походило на настоящий побег, а для коня такого норова и выносливости это могло означать лишь одно, сколько бы оно ни оттягивалось.

Всё случилось в одно мгновение. Банион схватился за повод слишком поздно, побежал следом — конечно, слишком медленно. Девушка молчала, потрясённая, но всё ещё держалась в седле. Ни один пеший уже не мог ей помочь.

Одним прыжком Банион оказался в седле коня Вудхулла, оставленного тут же, с брошенным поводом. Он вонзил шпоры и погнал через поле во весь опор быстрого поджарого гнедого — тому, пожалуй, было не сравниться с чёрным испанцем, дай тот полную волю, но сейчас угол сближения был на его стороне.

Молли не издала ни слова, ни крика — ни коню, ни в мольбе о помощи. По правде говоря, она была слишком напугана для этого. Но она услышала грохот копыт и высокий голос Баниона позади себя:

— Хо, Пронто! Пронто! Vien' aqui!

Это было почти чудом — и являло собой пример подлинного содружества человека и коня, знакомого лишь тем, кто прошёл вместе тропу; но вдруг обезумевший вороной прекратил свои броски. Развернувшись, он побежал рысью, тихо ржа, будто прося помощи, — покорный команде хозяина: «Иди сюда!» Ещё мгновение — и Банион уже держал его за нащёчный ремень. Ещё одно — и он уже спешился, с Молли Уингейт, в глубоком обмороке, на руках.

К этому времени и остальные уже увидели происшествие со своих мест в лагере фургонов. Мужчины и женщины бежали к ним. Банион уложил девушку наземь, попытался приподнять ей голову, отогнал обеих лошадей, бросился со своей шляпой к ручью за водой. К тому времени подоспел и Вудхулл, опередив людей из лагеря.

— Ты что творишь, чёртов дурак, самовольно берёшь мою лошадь без спросу! — вскинулся он. — Если она мертва — этот проклятый дикий конь — ты имел наглость…

Терпение Уилла Баниона наконец лопнуло. Он ответил одним-единственным действием, вложив в него всё своё знакомство с Сэмом Вудхуллом, всё своё мнение о нём, всё своё будущее отношение к нему.

Он бросил на землю шляпу, сдёрнул мокрую перчатку с одной руки и одним долгим тыльным взмахом ударил краем её Сэма Вудхулла наотмашь через всё лицо.

ГЛАВА VI. ВЫЗОВ БРОШЕН

В седельных кобурах у Вудхулла лежали драгунские револьверы. Он рванулся за оружием — и вправду, звук пощёчины был так хлёсток, что ближайшие мужчины подумали, будто прогремел выстрел, — но каким бы стремительным ни был его прыжок, он не поспел. Длинная, жилистая рука бородатого миссурийца стиснула его запястье в тот самый миг, когда он схватился за рукоять пистолета. Он обернул к нему побелевшее лицо, встретив холодный, узкий взгляд синих глаз.

— Нет, Сэм, так не пойдёт! — сказал этот человек, первым подоспевший бегом.

Пока какая-то худощавая женщина склонилась поднять голову Молли, та же жилистая рука развернула Вудхулла лицом к Баниону, который не сделал ни единого движения.

— У Уилла нет оружия, и ты это знаешь, — продолжал тот же невозмутимый голос. — Ты чего задумал — убийство, что ли, впридачу?

Он кивнул в сторону девушки. К этому времени толпа уже хлынула между двумя противниками, поднялись голоса.

— Он меня ударил! — выкрикнул Вудхулл. — Пустите! Он меня ударил!

— Знаю, что ударил, — сказал вступившийся. — Сам слышал. Не знаю за что. Но из-за девушки это было или нет, а мы не дадим пристрелить этого второго, пока не разберёмся получше. Можете сойтись после…

— Разумеется, в любое время.

Банион как раз натягивал перчатку. Женщина подняла Молли, оправила на ней одежду.

— Вся кровь! — сказал кто-то. — Эта луковица седла! И зачем она села на эту тварь?

Испанский конь стоял теперь напротив них, навострив уши, и в его взгляде из-под чёлки читалось скорее любопытство, чем гнев. Мужчины растащили противников в стороны.

— Слушай, Сэм, — продолжал высокий миссуриец, всё ещё держа Вудхулла за запястье. — Мы обоих рассудим по чести. Драться тебе, конечно, придётся — таков закон, и я его не зря усвоил в пушной торговле в Скалистых горах, да и вы тут, в поселениях, тоже его знаете. Но одно тебе скажу, Сэм Вудхулл: сделаешь хоть шаг раньше, чем мы скажем тебе как и когда, — уложу тебя на месте, вот те крест, меня зовут Билл Джексон. Обоим вам придётся подождать. Мы выступаем, а выступать нельзя как сброду. Не спешите.

— В любое время, любым способом, — просто сказал Банион. — Никто не смеет меня оскорблять безнаказанно.

— А как вы, господа хорошие, желаете драться? — осведомился человек, назвавшийся Биллом Джексоном, — один из пушных промысловиков Скалистогорной компании, человек, стяжавший себе имя в приключениях на равнинах и в горах: охоте, торговле и разведке. — Оружие, полагаю, за тобой, Уилл. Вызвал-то он тебя, сдаётся мне.

— Мне всё равно. С любым оружием у него против меня нет ни единого шанса на равных, и он сам это знает.

Джексон отпустил своего пленника и задумчиво пожевал табачную жвачку.

— Дело-то из-за девицы, — сказал он наконец рассудительно. — Дело непростое; но раз уж девица выбирает промеж мужчин не по тому, кто из них скорей стреляет, а, может статься, по тому, кто сильней, или что-то в этом роде, — так как насчёт того, чтоб на кулаках сойтись, кто кого, а мы проследим, чтоб по-честному? Один из вас, видать, за девицу бьётся. Но не сейчас. Обождите, пока не выйдем на тропу да не окажемся вне досягаемости закона. Слыхал я, шериф тут где-то поблизости ошивается.

— Буду драться, как ему угодно, или как вы скажете, — сказал Банион. — Не я это затеял. Я его только по щеке хлопнул за то, что он поносил меня за то самое дело, которое ему бы самому следовало сделать. Да, я взял его коня. Не сделай я этого, девушку бы убило. Не его заслуга, что этого не случилось. Я вовсе не хотел, чтобы она садилась на этого коня.

— Сдаётся мне, дело тут не столько в коне, сколько в девице, — рассудительно заметил Билл Джексон. — Драться вам всё едино придётся. Ну, раз уж дело в девице, так на кулаках, верно я говорю?

Он окинул взглядом остальных, собравшихся тут же бывалых пограничных бойцов. Те кивнули степенно, но с блестящими глазами.

— Ну что ж, господа, — теперь он уже отпустил Вудхулла, — даёте слово оба, что не сделаете ни шагу, пока мы не скажем? Дня через два-три, скажем так?

— Меня устраивает, — свирепо сказал Вудхулл. — Шею ему сверну.

— Когда джентльмену будет угодно свернуть мне шею, меня это вполне устроит в любое время, — равнодушно сказал Уилл Банион. — Назначайте срок, друзья. А сейчас мне надо приглядеть за своими коровами. Сдаётся мне, нашему караванному начальнику тоже не мешало бы приглядеть за своими фургонами.

— Вот это дело! — одобрил Джексон. — Вот это дело! Сэм, ступай-ка по своим делам, не то тебе и вовсе в либертийском караване не бывать! И не вздумай затевать чего в темноте особенно, потому как мы тебя где угодно выследим. Уж на этот-то раз дерись по-честному — а драться будешь, никуда не денешься!