Крытый фургон

Быт и транспорт переселенческого лагеря

ГЛАВА VII. ПРЫЖОК В НЕИЗВЕСТНОСТЬ

С первой тонкой полоской розового света койоты, теснившиеся по краям огромного лагеря, подняли свой извечный приветственный вой навстречу рассвету. Их гомон заглушил новый, более суровый голос — звуки горна, призывавшего вчерашних спящих к обязанностям первого дня пути. По цепи от сторожевого поста к посту передавалась команда прерий: «Запрягай! Запрягай!» Наступило утро выступления.

У фургонных артелей и семейных биваков затеплились маленькие костерки. Мужчины, мальчишки, босоногие девчонки выходили в мокрую от росы траву собирать перевозочный скот. Час этот отметился великой сумятицей, нестройной толчеёй неумелых усилий. Но спустя час ожидания, когда всё наконец пришло в некое подобие порядка, по цепи передалась следующая команда:

— Трогай! Трогай!

И вот наконец начался поход на Орегон! Первую пыль, поднятую воловьим копытом, взметнул щелчок бича босоногого мальчишки в джинсах, который и не мечтал, что однажды займёт видное место в советах своего штата, на берегу океана, какого ни один степной мальчишка вовсе и не воображал.

Стрелка компаса тропы, выходившей из лесных рощ, указывала в море зелени вдоль долины Кау. Трава, ещё не настолько высокая, чтобы по-настоящему колыхаться волнами, как это будет через две недели, стояла, покачиваясь, над чёрной выжженной землёй, что оставили осенью полуцивилизованные индейцы. Её усеивали цветы, порой белые, точно осколки старой слоновой кости на этом необъятном пенном ковре, — розовая вербена, дикий индиго, живокость и дикая герань — всё сплетено в дивный расшитый узорами ковёр. Порой попадались и робкие бутоны дикой душистой розы, прекраснейшего цветка прерии. Высокие смолёвки уже поднимались буйно, заросли подсолнухов готовились раскинуть свои жёлтые стяги на многие мили вширь. Щедрая, манящая земля лежала бесконечной чередой пологих волн, простираясь без края до дальних горизонтов — в такой смене исполненных изящества и очарования картин, что вызывала восторг даже у этих простых людей, граничащий с исступлением.

Здесь лежал Запад — дикий, изобильный, прекрасный. Уж он-то, казалось, не мог принести вреда никому.

Людям недоставало опыта походного строя, животные были непослушны. Строй каравана — неуклюже пытавшийся подчиниться приказу Уингейта идти в четыре параллельные колонны — вскоре расстроился. Порой фургоны останавливались, чтобы перестроиться заново. Начальники скакали взад и вперёд, увещевая, понукая и мало-помалу восстанавливая хоть какое-то подобие системы. Но имели они дело с людьми независимыми. Впереди пейзаж выглядел настолько безмятежным, что для большинства дорога на Дальний Запад казалась не более чем увеселительной прогулкой. Уингейт и его ближайшие помощники изрядно вымотались, когда к середине дня они остановились, пройдя пятнадцать миль от Уэстпорта.

— Какого дьявола вы так рано встаёте? — угрюмо потребовал ответа Сэм Вудхулл, подскакав от своей колонны, шедшей далеко позади, и обратившись к начальнику каравана. — Мы вполне можем пройти ещё пять миль, а то и все десять. Этак мы вовек не доберёмся.

— Вот таким-то путём мы как раз и доберёмся, — возразил Уингейт. — Пока я капитан, я и буду решать, когда трогаться и когда вставать. Но я рассчитывал на тебя, Вудхулл, что ты примкнёшь ко мне и поможешь всё уладить.

— Что ж, сдаётся мне, ты как всегда порядком дерзок, — заметил другой голос. Билл Джексон подошёл и встал рядом с капитаном. Весь день он держался неподалёку от Вудхулла. — Ты чёртов дурак от природы, Сэм Вудхулл, — сказал он. — Кто это тебя выбрал капитаном каравана, и когда это было? Коли тебе не по нраву, как ведётся этот караван, — ступай вперёд да заводи свой собственный, коли уж так тебе угодно. Выступай хоть нынче ночью. Что скажешь, кэп?

— Я и вправду не могу никого удержать ни от того, чтобы повернуть назад, ни от того, чтобы уйти вперёд, — ответил Уингейт. — Но я рассчитывал на Вудхулла, что он удержит эти либертийские фургоны вместе. Всякий, кто знает прерии, скажет вам: маленький отряд сильно рискует.

— С каких это пор ты стал знатоком прерий? — насмешливо бросил недовольный, на этот раз позабыв в собственном угрюмом раздражении свою обычную политику заискивания перед Уингейтом. Он весь день так и не смог поговорить с Молли.

— Что ж, коли он ещё и не знаток прерий, так станет им, а я вот прямо сейчас им и являюсь, Сэм Вудхулл. — Джексон встал прямо напротив своего начальника. — Я говорю, он дело говорит человеку, у которого дела в голове нет. Я тоже был с Донифаном. Мы находили способы, а?

Его прямой взгляд выдержал взгляд противника, и тот развернулся и поехал прочь. Но в ту же самую ночь восемь человек, тайно подстрекаемых или ободряемых Вудхуллом, их предводителем, явились к костру начальства с совместной жалобой. Они требовали себе мест в голове колонны, иначе грозились взбунтоваться и уйти вперёд все вместе. Они говорили, что хорошим мульим упряжкам не пристало глотать пыль из-под воловьих фургонов.

— Что скажете, друзья? — беспомощно спросил начальник каравана своих помощников. — Я склонен пустить их вперёд.

Остальные молча кивнули, многозначительно переглянувшись. Уже начинали складываться кружки и партии.

Вудхулл, впрочем, слишком многим рисковал, чтобы затевать открытую распрю с начальником каравана. Своё место у офицерского костра он ценил дорого, ведь оно держало его поблизости от фургонов Уингейтов и хоть на виду — если не более того — у Молли. Та молодая особа за весь день не сказала ему ни слова и, едва отужинав, рано задёрнула полог своего фургона, отказавшись принимать кого бы то ни было.

Что до Баниона, он находился за много миль позади, в лагере при своих собственных фургонах, которые Вудхулл бросил, и в ту ночь нёс дежурство при стаде — уже пастухом, а не предводителем людей. Сам он был достаточно мрачен, когда, привязав плащ за седлом, выехал верхом на своём вороном коне в тени. Он не знал, что в ту ночь старый горец Джексон, закутавшись в одеяло, устроил собственный, никому не ведомый караул.

Сотни костров растянувшегося на пять миль по рощам и полянам каравана, к концу первого беспорядочного дня пути, угасали, тлели и гасли совсем. Позади остался первый день пути на Орегон, и все порядком устали. Вскоре отдельные лагеря затихли, и только слышалось похрапывание или покашливание привязанного скота да заунывный вой рыскающих поблизости койотов. В миссурийском лагере, замыкавшем караван и возглавлявшем большой прогон скота, крепкие поселенцы фронтира, по своему обыкновению, вскоре последовали за солнцем на покой.

Ночь тянулась, невероятно медленно для новичка, впервые заступившего на стражу по закону прерий. Небо уже слегка розовело, и тени становились светлее, когда вдруг тьму прочертила вспышка огня, а тишину разорвал треск пограничного ружья. А затем раз за разом донёсся более тяжёлый лай драгунского револьвера — из тех, что как раз начинали появляться на западных рубежах.

В лагере поднялась суматоха. Уилл Банион, только что подъехавший, чтобы наконец занять своё запоздалое место в постели, едва не сбил с ног рослую фигуру Билла Джексона с ружьём в руках.

— Что случилось, приятель? — потребовал ответа Банион. — В мула стрелял?

— Нет, в человека, — прошептал тот. — Он побежал вон туда. Видать, промазал. Трудно прицелиться по мушке в темноте, я тут больше по пистолету пальнул наудачу. Бежал он быстро.

— Кто это был — вор какой?

— Похоже на то. Крался к твоему фургону, я его окликнул, а он бежать.

— Не знаешь, кто это был?

— Нет. Погляжу на следы, как рассветёт. Иди ложись. Я тут ещё посижу, парень.

Когда рассвело, ещё не окончив своего долгого бдения, Джексон уже склонился над отпечатками ног на влажных местах почвы.

— Высокий человек, молодой, шёл чисто, — пробормотал он себе под нос. — Щегольские сапоги, каблук небольшой. Жаль, промазал!

Но он ничего не сказал ни Баниону, ни кому другому. Это был уже двадцатый раз, когда Билл Джексон, один из людей Сабле́тта и племянник одного из его компаньонов, пересекал равнины, и одиночество нравилось ему больше всего. По большей части он сам себе был законом и присоединился к этому каравану лишь потому, что так ему было удобнее, ведь старые вьючные караваны пушной торговли теперь ушли в прошлое. Сам он замышлял осесть в восточном Орегоне — краю, что когда-то, давным-давно, ещё в дни бобрового промысла, мельком видел, лет двенадцать назад. Восточные поселения довольно долго его удерживали, армейская служба была слишком скучна, даже при Донифане.

— Видать, старею, — пробормотал он себе под нос, направляясь к костру, где готовился завтрак. — Промазал — с семидесяти-то шагов!

ГЛАВА VIII. ЧЕЛОВЕК ПРОТИВ ЧЕЛОВЕКА

Более двух тысяч душ насчитывал великий караван, растянувшийся на много миль по упругому дёрну и тучным приречным землям. Здесь было больше тысячи детей, больше сотни младенцев на руках, больше полусотни девиц на выданье, преследуемых жадными до них ухажёрами. Были тут души смелые и слабые, упряжки крепкие и хилые, грузы тяжёлые и лёгкие, соседские кружки и содружества единой крови или единого духа.

У рядовых участников хватало причин для перестановок в колонне. Возниц по имени Хелен насчитывался целый десяток — причин для тщеты всех попыток навязать произвольный порядок движения было предостаточно. Человеческие уравнения, человеческие частицы неизбежно, хотят они того или нет, находили себе своё место. Потому-то в первые три-четыре дня пути великий караван мало чем отличался от сброда. Четыре колонны распались уже к середине первого дня. Слабо сплочённая организация катилась вперёд неровной, вспенившейся волной, по десять, пятнадцать, двадцать миль в день, и теперь во главе шли люди с лошадьми и мулами. Далеко позади, замыкая одну лишь коровью колонну, брели худощавые люди из Либерти, шагая рядом со своими раскачивающимися воловьими упряжками, то и дело понукая их однообразным «Цоб-цобе, пошёл, Бак да Стар!» Вскоре они миновали развилку, где орегонская дорога отходила от тропы на Санта-Фе, и поднялись на водораздел, что отделял их от большей долины Кау.

Полдень пятого дня привёл их к разлившемуся потоку этой самой реки, у переправы, известной как Папинский паром. Здесь у полуцивилизованных индейцев и торговцев имелся единственный грубый паром — плоскодонка, которую двигали то шестами, то силой течения, упираясь в трос. Немногословные индейцы не давали никаких советов насчёт брода. Им нужен был заработок с переправы. Прошёл слух, что в нескольких милях выше есть и другие броды. Царила всеобщая нерешительность, и теперь караван начал скапливаться на южном берегу реки.

Ближе к вечеру разведчик Джексон прискакал обратно к стаду, где как раз трудился Банион, и осадил коня, явно чем-то недовольный.

— Уилл, — сказал он, — пусть парни теперь сами едут, а ты давай наверх, к нам. Ты нам нужен.

— Что стряслось? — потребовал ответа Банион. — Ещё что-то худое?

— Да. Старый дурень затеял свару из-за парома. Этим путём нас всех перевозить — да тут и за две недели не управишься. Он объявил, что будем переправлять всё хозяйство вброд, со всем скарбом. Чтобы сберечь несколько долларов, он погубит уйму грузов да утопит уйму женщин и детей — вот что он затеял. Кое-кто из нас велел остановиться и настоял на совете. Хотим, чтоб ты тоже поднялся.

— Вудхулл там, — добавил он. — Он, само собой, на стороне старика. Весь день до сих пор проездил на одном сиденье с той девушкой. Бог весть, что он там наговорил или натворил. Не пора ли уже, майор?

— Пора, — тихо сказал Уилл Банион.

Они поехали бок о бок мимо больше чем мили крытых фургонов, теперь почти сомкнутых один за другим, — колонны непрестанно сближались. У берега реки, у головы переправы, они застали толпу человек в пятьдесят. Ряды расступились, пропуская Баниона и Джексона, но Банион не пытался вступить в совет, на который его не приглашали.

Полдюжины цивилизованных индейцев из племени кау, владельцев или же операторов парома, сидели невозмутимой шеренгой поперёк носа плоскодонки у причальной сходни, не глядя ни вправо, ни влево, в ожидании воли белых людей. Банион подъехал прямо к ним.

— Насколько глубоко? — спросил он.

Они понимали, но отвечать не желали.

— Прочь с дороги! — крикнул он и направил коня прямо на них. Они разбежались. Он пришпорил коня, чёрного испанца, провёл его через сходню и по всей длине палубы плоскодонки, тот фыркал; на дальнем конце он вонзил шпоры и намеренно бросил его в стремительный, мутный поток.

Конь скрылся под мутной поверхностью воды. Видно было, как всадник погрузился по самые подмышки; видно было, как он соскользнул с седла и поплыл против течения. Отважный конь взял было курс на самую стремнину, но хозяин вскоре повернул его вниз по течению, к берегу. Сотней ярдов ниже они выбрались на отмель и вскарабкались на берег.

Банион подъехал к кругу совета и сел, весь мокрый насквозь. Он привёз не речь, а действие, не теорию, а факты, и не сказал при этом ни слова.

Взгляд его быстро прошёлся по собравшимся, задержавшись на фигуре Сэма Вудхулла, сидевшего на корточках. Словно в ответ на вызов этого взгляда, тот поднялся.

— Господа, — сказал он, — я лично не руководствуюсь одним лишь пустым бахвальством. Да, это вплавь придётся, любой дурак это поймёт, кроме вон того одного. Но я вот что скажу: нам не по средствам тратить здесь время, возясь с этой лодкой. Придётся плыть. Я согласен с вами, Уингейт. Эту реку переходили вброд караваны уже годами, и не вижу причин быть трусливее тех, кто прошёл её в прошлом году и раньше. Это старая переправа пушных торговцев, здесь переходили мормоны, перейдём и мы.

Молчание встретило его слова. Люди постарше смотрели на разбухший поток, потом переводили взгляд на всадника, который только что его испытал.

— А что скажет майор Банион? — раздался чей-то голос.

— Ничего! — таков был ответ Баниона. — Разве я состою в вашем совете?

— Состоишь, не хуже любого здесь, — заговорил Калеб Прайс, и Холл с Келси прибавили своё согласие. — Слезай. Иди сюда.

Банион бросил повод Джексону и вошёл в круг, поклонившись Джесси Уингейту, который восседал председателем.

— Разумеется, нам всем интересно, что скажет мистер Банион, — сказал тот. — Он уже доказал часть дела делом. Мне всегда говорили, что у Папинского парома можно частью пройти и вброд. Сейчас непохоже на то.

— Река высокая, мистер Уингейт, — сказал Банион. — Если спросите меня, я предпочту переправу лодкой, а не вброд. Я бы переправил женщин и детей на этой лодке. Можно сколотить ещё несколько из ящиков фургонов. Если потекут — обошьём шкурами. На лесопилке при миссии есть немного досок. Давайте сколотим ещё лодку-другую. Уж лучше перестраховаться, чем потом жалеть, господа; и поверьте, там впереди вода тяжёлая.

— Никогда не видал Кау такой полноводной, — подтвердил Джексон, — а я переходил её раз двадцать в весенний паводок. Делайте как хотите, а старый Миссури пойдёт медленно да с оглядкой.

— Половина вас, либертийских, просто шайка чёртовых трусов! — усмехнулся Вудхулл.

Наступило молчание. Его прервал ледяной голос.

— Полагаю, это относится ко мне? — сказал Уилл Банион.

— К тебе и относится, если желаешь принять это на свой счёт, — отозвался его недруг. — Не считаю нужным, чтобы один-два труса задерживали весь караван.

— Оставим вопрос о задержке каравана — сейчас никто никому не мешает переправляться. Я лишь хочу спросить тебя: ты считаешь меня трусом только за то, что я советую осторожность?

— Это ты тут всех придерживаешь.

— Отвечай мне! Это ты мне говоришь?

— Тебе и говорю, да, тебе именно! — вспыхнул Вудхулл.

— А я тебе скажу, что ты лжец, и ты сам это знаешь, Сэм Вудхулл! И если это будет угодно твоим друзьям и моим, я бы хотел, чтобы сейчас распорядились насчёт незавершённого дела.

Не все присутствующие поняли, о чём речь, ибо лишь немногие знали о происшествии на месте сбора — миссурийцы держали язык за зубами в растянувшемся, разрозненном караване, где люди порой не встречались по нескольку дней. Но Вудхулл знал, и вскочил на ноги, схватившись за револьвер. Рука Баниона столь же быстро потянулась к мокрой седельной кобуре, к которой он бросился, — и, быть может, тогда бы кто-то из двоих был убит, если бы не Билл Джексон, врезавшийся между ними верхом.

— Сделаешь хоть шаг — уложу! — крикнул он Вудхуллу. — Ты дал слово.

— Ладно, сдержу, — прорычал Вудхулл.

— Уж постарайся! А теперь слушайте! Видите вон тот высокий тополь, в полумиле вниз по реке — тот, с плоской верхушкой-зонтиком, вроде кипариса? Видите? Так вот, через полчаса будьте там с тремя своими друзьями, не больше. Я буду там со своим человеком и тремя его друзьями, не больше, и одним из этих троих буду я сам. Полагаю, наше дело — проследить, чтоб всё было по-честному. И полагаю, что незавершённое дело останется незавершённым не долее, чем до заката.

— Тебя это устраивает, Уилл?

— Таково наше обещание. Офицеры обычно не дерутся таким манером, но вы сказали, что так тому и быть, и мы оба согласились. Я согласен и сейчас.

— А вы, остальные, все держитесь в стороне, — мрачно сказал Билл Джексон. — Это дело маленькое, и мы, миссурийцы, уладим его сами, на свой лад и в своём лагере. Не ваше это дело. Наше, и с лихвой хватит.

Люди повскакивали на ноги по всему берегу реки. Индейцы поднялись, украдкой спустились вниз по берегу.

— Драка!

Слово быстро полетело по рядам. То был день личных столкновений. Собрание это по большей части состояло из людей, привычных к схваткам. Но некое чувство приличия побудило сторонников поспешить прочь, подальше от глаз и ушей женщин.

Тополь с куполообразной кроной стоял на небольшой прогалине, что уже лет тридцать служила местом дуэлей. Трава была ровной и плотной шагов на пятьдесят в любую сторону, и свет в этот час не благоприятствовал ни одному из противников.

Для Баниона, явившегося без промедления, Джексон привёл с собой двух человек. Один из них был плантатор по фамилии Диллон, другой — не кто иной, как дородный Калеб Прайс, один из избранных капитанов Уингейта.

— Не позволю превратить это в политику, — сказал он. — Я северянин, но мне по душе, как повёл себя этот молодой человек. Начальство каравана обошлось с ним нечестно. Теперь пусть будет честно.

— Мы за то, что так и будет, — мрачно сказал Диллон.

Он был при полном оружии, как и все секунданты. За Вудхулла выступили кентуккиец Келси, юный Джед Уингейт — последний по настоятельной личной просьбе самого Вудхулла — и второй капитан каравана, Холл. Так что, по-своему, личная распря этих двух горячих голов в известной мере затронула весь караван.

— Разденьте своего человека, — скомандовал рослый горец. — Мы готовы. Драться до тех пор, пока кто-нибудь не запросит пощады; стоять по-честному, пятка к носку, никаких ударов головой или тычков в глаза. Первый, кто нарушит эти правила, получит пулю. Так ли вы это понимаете, господа?

— Именно так мы это понимаем, да, — подтвердил Келси.

— Так и проследите, чтоб соблюдалось, потому как мы своё дело сделаем, — заключил Джексон.

Он отступил назад. С противоположных сторон оба противника шагнули вперёд. Не было ни ринга, ни хронометриста, ни единого судьи. Не было раундов, не было установленного времени. Это был мужчина против мужчины, ради самой древней и самой горькой из всех причин — женщины.

ГЛАВА IX. ЗВЕРЬ

Между двумя рослыми мужчинами, стоявшими друг против друга, раздетыми до брюк и обуви, выбрать было почти не из чего. Вудхулл, пожалуй, имел небольшое преимущество в весе и, по правде говоря, без одежды выглядел куда менее неуклюжим, чем в ней. Его мускулатура была длинной и жилистой. Он был в отличной форме.

Банион, моложе своего соперника на два года, был сам по себе крепок и строен, поджар в боках, чуть шире и полнее в плечах. Руки его перекатывались лёгкими лентами мышц, тело было закалено природной силой молодости и жизнью на вольном воздухе. Взгляд его неотрывно был устремлён на противника. Он не говорил и не отворачивался, а просто пошёл вперёд.

Не было ни предисловий, ни промедления. В одно мгновение начался этот саксонский суд поединком. Оба бойца сошлись стремительным рывком.

В центре ристалища они сцепились, тело к телу, в кружащей свалке. Ни тот ни другой не владел настоящей наукой бокса, да и подобная манера драки была неведома в этих краях — главным было нападение, а защита оставалась делом второстепенным. Глухой стук кулака о лицо, синяки, вздувавшиеся от диких ударов, кровь, сочившаяся и разлетавшаяся брызгами, — всё это доказывало, что боевая кровь обоих этих безумцев взыграла, так что они не чувствовали боли, как не знали и страха.

В первой схватке, как выразились бы очевидцы, преимущество не досталось ни одному, и оба вышли из неё изрядно помеченными. В бою того времени и того места не было ни правил, ни периодов, ни передышек. Раз уж их отправили в бой, дело было целиком в руках самих бойцов, с весьма немногими ограничениями насчёт запрещённых приёмов.

Они сходились и расходились, окровавленные, задыхающиеся, раз, другой, добрый десяток раз. Банион бился медленно, осторожно.

— Сделаю без правил, коли посмеешь! — выдохнул наконец Вудхулл.

Они снова разошлись — обоим просто не хватало дыхания. Он имел в виду, что не станет ничего запрещать; вернётся к тем временам Буна, Кентона и Гирти, когда волосы, глаз, любая часть тела считались честной мишенью.

— Ты меня не смеешь пугать! — отозвался Уилл Банион. — Как скажут мои секунданты, так и будет.

Юный Джед Уингейт, вдруг побледнев, стоял рядом и не возражал. Лицо Келси было каменно-спокойно. Маленькие глазки Холла сузились, но и он придерживался этикета невмешательства в дело мужчины с мужчиной, хотя происходившее здесь могло обернуться смертью. Увечье, гибель могли теперь последовать, а не просто поражение. Но все ждали слова другой стороны.

— Готов ли ты на это, Уилл? — спросил наконец Джексон.

— Я его не боюсь, как бы он ни пошёл, — ответил Уилл Банион. — Мне это не по душе, но всё это мне навязали силой.

— Как бы не так! — воскликнул Келси. — Я слышал, как ты назвал моего человека лжецом.

— А он моего назвал трусом! — вмешался Джексон.

— Он и есть трус, — усмехнулся Вудхулл, задыхаясь, — не то не мешкал бы сейчас. Боится, что я ему глаз вырву, чёрт бы его драл!

Уилл Банион обернулся к своим друзьям.

— Мы вообще джентльмены или нет? — сказал он. — Нам что, откатываться на сто лет назад?

— Если твой человек боится, объявляем победу за нами! — воскликнул Келси. — Готовь своего бойца!

— Быть по сему! — сказал Уилл Банион. — Не беспокойся обо мне, Джексон! Я его не боюсь, и думаю, что могу его одолеть. Пусть будет без правил! Я тоже ничего не запрещаю, и он не может! Отойдите!

В следующей схватке первым бросился Вудхулл, уверенный в своём умении драться без правил. Он ощутил у своего горла горизонтальную руку врага. Он вырвал его запястье собственной рукой, но получил тяжёлый удар в висок. Оборона противника привела его в слепую ярость. Он забыл обо всём, кроме контакта, бросился вперёд, сомкнулся и стиснул противника в мускулистых объятиях. Бой тотчас превратился в борцовскую и потасовочную схватку фронтира. И правил не было! Каждый мог убить или искалечить, если бы сумел.