Приключения в заповеднике: спасатели русалочек

Глава 8

Лекарство для домового

— Смотри, реснички задрожали. Щас оклемается.

Голос был скрипучий, но не злой — такой, будто говорящий привык к тишине и разучился пользоваться связками. Алиса не открывала глаз.

— Первый раз таку нежну кикимору вижу.

— Я же говорил — она королева. А королевы все нежные.

«Опять началось. Господи, помоги мне. Вот начитаешься ерунды всякой на ночь, а потом мерещится всякое непонятное».

Алиса замерла. Подушка была тёплой, одеяло — сбитым в комок, ночник всё ещё горел — она чувствовала свет даже сквозь закрытые веки. В комнате стояла тишина. Даже часы перестали тикать — или ей так показалось.

«Сейчас открою глаза — и ничего такого нет. Никого нет».

Только она собралась поднять веки, как снова услышала:

— Знаешь, давай я её сначала сам разбужу. Ты пока не показывайся, спрячься вон там, за тумбочкой. Она меня не испугается — родня всё-таки.

«Снова началось. Сейчас, наверное, буду кричать. Только сначала посмотрю кто там».

— Алиса, Алис, проснись. Дело есть. Ну, вставай же, кикимора.

Голос Дениски. Она открыла глаза.

Точно: перед кроватью стоял брат — в пижаме с нарисованными динозаврами, в тапочках на босу ногу, с лицом одновременно виноватым и крайне заинтересованным. В комнате больше никого не было — на первый взгляд.

— Ты кто? — спросила Алиса на всякий случай.

— Ты что, своих уже не узнаёшь? Это же я, Денис.

Она села на кровати, поправила сбившуюся набок пижамную куртку и выдохнула. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но голос Дениски звучал как обычно — громко и с готовностью немедленно рассказать что-то чрезвычайно важное.

— Господи, Дениска, мне тут такое померещилось — ни в сказке сказать, ни пером описать. Я...

— Ты подожди, Алис. — Дениска замялся, переступил с ноги на ногу, потрогал пальцем край ночника. — Я что тебе хочу сказать... ты только не пугайся. Я тут познакомился... ну, как бы это сказать... с одним человеком. Ой, нет, не с человеком. А... как бы мне его назвать... ну, я прямо не знаю.

— Кхе-кхе. Та со мной он познакомился.

Алиса взвизгнула, вскочила на кровати во весь рост и прижалась спиной к холодной стене. Дениска отступил на шаг. Из-за тумбочки, нервно теребя концы длинного шарфа, намотанного вокруг шеи, показался... кто-то. Ростом поменьше Дениски, весь обросший длинной шерстью — только на ручках и коротеньких ножках мех был короче. Совсем без шерсти были только лицо и кисти рук. Из взлохмаченной головы торчали маленькие круглые ушки. Лицо — чудное, как смесь старичка с младенцем: курносый нос, пухлые, как у ребёнка, губы, и глаза — чёрные, блестящие, похожие на бусины. В них сейчас читалось крайнее смущение и немного обиды.

Алиса медленно сползла по стене обратно на подушку и уставилась на гостя.

— Поздравь меня, дорогой Дениска, — сказала она деревянным голосом. — У меня началась белая горячка.

— Ой, а я не знаю, что теперь делать. Та-а-ак... — Дениска наморщил лоб. — Мама, помню, читала нам лекцию: у тех, кто много пьёт, бывает белая горячка. Вот!

— Что «вот»?

— Бражничать не ладно, мала ишо, — подал голос мохнатый гость и шмыгнул курносым носом.

Алиса перевела на него совершенно круглые глаза. Дениска, ничего не понявший из слов старичка, продолжал с энтузиазмом:

— Помнишь, сколько ты вчера компота выпила? А? И бабушка говорила тебе, что будет плохо и может случиться авария, и ты ночью поймаешь рыбку. Тебе рыбки не мерещатся ещё?

— При чём тут компот и рыбки? — почти простонала Алиса. — Тут уже такое мерещится... Столько компота выпить невозможно, чтобы видеть то, что я вижу.

— А что ты видишь?

— Дениска, повернись назад.

Дениска обернулся. Постоял. Пожал плечами.

— Ну?

— Что «ну»? Что ты там видишь?

— Домового, — ответил Дениска.

— Кхе-кхе, — подтвердил тот, кого назвали.

— Так, снова слуховые галлюцинации, — Алиса зажмурилась. — Недаром мне так не хотелось ехать сюда. Как чувствовала!

— Да успокойтесь вы, дамочка... — гость осёкся, поправился: — То есть, простите, кикиморочка. Я вовсе не люцинация и не горячка... ммм... как яё там... белая. Я домовой Еремей — Еремейка я. Кхе-кхе. Можно просто Ерема.

Он потупился, опустил глаза к полу и пошаркал лохматой ножкой. Шарф, невероятного серо-буро-красного цвета, размотался на один виток и свесился концом до пола.

В комнате наступила минута молчания. Она растянулась на добрых пять.

Алиса сидела и смотрела. Еремей стоял и переминался. Дениска крутил головой от одного к другому, как зритель на теннисном матче. Наконец домовой не выдержал:

— Я никак ни скумекаю — она чаво? Аки спит с открытыми глазами али чаво?

— Нет, — шёпотом ответил Дениска. — Мне кажется, она думает просто.

— Разумная, поди, раз так долго думает. Кхе-кхе. Я так долго никогда ещё не думал, — уважительно произнёс Еремей. Потом, подождав ещё немного, добавил: — Большой разум приводит к умовредию.

— Она у нас не дурочка, в школе на одни пятёрки учится, — поддакнул Дениска.

— Во делы! — Еремей всплеснул ладошками. — Кикиморы уже и в школу ходють. Куда цивилизация пошла!

— А что значит «умовредие»? — спросил Дениска.

— Безумие это значит, — пробормотал домовой и, кажется, даже покраснел под шерстью.

— Алис, — Дениска повернулся к сестре и заскулил совершенно жалобно, — ты прекращай, пожалуйста, так долго думать. А то ещё умовредие наступит, и как нам тогда быть?

Алиса не отвечала. В тишине стало слышно тиканье часов на стене. Каждый удар казался громче предыдущего. Дениска открыл было рот, но тут послышался шёпот.

— Дэня, — тихо спросила Алиса, — я правильно поняла, что я всё это, по правде, и вижу, и слышу?

— Правильно.

— Так-так... — она медленно перевела взгляд на домового. — И где ты его откопал?

— Он меня не откапывал, — с достоинством ответил Еремей. — Жив я покудова ещё. Кхе-кхе. Я с чердака спустился. Занедужил маненько. Пока отлёживался, спускаюсь — и прямо на мальца наткнулся. Делать нечего, пришлось баять. Я ж не знал, что сюда столько народу понаехало. Недужил я. Кхе-кхе...

Он зашёлся в долгом, сухом кашле и закутался в шарф поплотнее.

— Алис, ему травы надо, — вмешался Дениска и дёрнул сестру за рукав.

— Ты предлагаешь мне сходить и нарвать ему травы? — Алиса подняла бровь.

— Ага, — с готовностью подтвердил Дениска.

— Да не просто травы, а хвоща болотного, — уточнил Еремей, прокашлявшись. — Он на болоте токмо растёт. Кхе-кхе. Мы, домовые, от всех болезней токмоо хвощем болотным лечимся. Верное средство.

— То есть, — медленно произнесла Алиса, и в голосе её прорезалась надежда, — если я правильно поняла... я принесу этого хвоща, и ты прекратишь мне мерещиться? И всё снова станет по-прежнему?

— Коли вам так угодно будет — не покажуся боле, — пообещал Еремей и даже голову склонил.

Тут Дениска не вытерпел. Он встал рядом с Еремеем, упёр руки в бока и возмутился:

— А мне не угодно! Мне с ним интересно! И потом, он же заболел, его лечить надо. Ты как хочешь, а я друга в беде не брошу. Ничего себе — ни разу в жизни домового не видел, наконец повезло — и отказаться от него?! Нет, я так не могу!

— «Ни разу в жизни», — передразнила Алиса, но без злости. — Да их вообще никто ни разу не видел. Их не бывает. Это выдумка, сказка просто. Ты что, не понимаешь?

— То есть как этоти «выдумка»? Кхе-кхе-кхе... кхе-кхе-кхе...

Еремей зашёлся кашлем таким яростным, что шарф съехал набок и открыл лохматое горло. Дениска бросился поддержать его под локоток.

— Выдумка! — прохрипел домовой, отсмеявшись кашлем. — Почти триста лет живу — и выдумка! Это ж надо такое ляпнуть. Вот деревня! Та меня, между прочим, уже второй раз видют. Съела? Выдумка! Огрех вот такой со мной вышел, понимаешь, второй раз. Всё простуда эта окаянная, будь она не ладна. Тепереча мне на болото надо, за хвощем, а там кикиморы. Я уже раз сунулся было — не пустили, озлобились чавой-то. А мне хвоща надо. Назад шёл — тута малец меня споймал. Бает, что в избе, пока я болел, кикиморская королевишна на лето поселилась. Решил я у тебя попросить хвоща болотного, дабы ты своим-то сказала, и они мне дали сорвать. А ты... ты... — он задыхался от возмущения. — Ты, отроковица, как я посмотрю, совсем старость не уважаешь! Вежливости тебя не учили! Выдумка! Стыдно должно быть тебе таперича!

Алиса сидела, открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Еремей, закончив тираду, тяжело дышал и поправлял шарф. Наконец Алисе удалось выдавить:

— Дениска. Там, на полке, толковый словарь. — Она помолчала и добавила медленно, словно пробуя голос: — Будь хорошим мальчиком, подай мне его.

Дениска поспешно вскочил, подбежал к полке и застыл перед рядом книг.

— А как мне узнать, где словарь? Я ж читать не умею.

— Самая толстая. Самая большая синяя книга. Подай её, пожалуйста.

Видимо, после обвинений в невежливости у Алисы прорезалась повышенная уважительность ко всем окружающим — включая брата. Дениска с натугой вытянул с полки тяжёлый том и принёс сестре.

Алиса открыла книгу. Пальцы у неё чуть дрожали, но перелистывала она страницы быстро и деловито. Еремей и Дениска замерли. Нашла нужное слово — провела пальцем по строке.

— «Отроковица — девочка-подросток». — Она захлопнула словарь. Хлопок получился громкий, как выстрел. — Когда надо идти?

— Ранехонько поутру, до рассвета, — оживился Еремей. — Днём я не могу. Мы, когда болеем, дневной свет плохо переносим. Отдыхайте покудова. Я вас разбужу, кадысь нужно будет.

Он сладко зевнул — мелькнули маленькие острые зубки, — запахнул шарф и посеменил к двери. Смотреть ему вслед было странно: лохматый, низенький, с оттопыренными ушами и шарфом до полу, он напоминал не то маленького медвежонка, не то оживший моток старой пряжи. «И чего я, собственно говоря, так испугалась? — подумала Алиса, глядя, как он по-утиному переваливается через порог. — И вовсе он даже не страшный. Я бы сказала, что он очень даже симпатичный. Только вот быть всего этого не может!»

— Я тоже пойду, — сказал Дениска и двинулся следом. У двери обернулся. — Алис, а можно мы Лёню с собой возьмём?

— Ты думаешь, он поверит?

— Это я беру на себя, — пообещал Дениска и исчез в коридоре.

Он прокрался в свою комнату, стараясь не наступать на скрипучую половицу. Лёня спал, накрывшись одеялом с головой; торчала только макушка. Дениска нырнул под одеяло, поёжился от холодных простыней и тихо позвал:

— Лёнь. Лёня. Проснись, пожалуйста.

Тишина.

Кровати стояли углом, изголовье к изголовью — бабушка поставила так, чтобы мальчишкам было удобнее болтать перед сном. Дениска протянул руку и осторожно потряс Лёню за плечо.

— Лёня, проснись.

— Ну чего тебе? — донеслось из-под одеяла. — Вот уж действительно — ни днём, ни ночью от тебя покоя нет. Говори, чего надо.

— Ты пойдёшь с нами на болото?

— А ты завтра спросить не мог об этом?

— Завтра поздно будет.

— Это ещё почему?

— Туда рано идти нужно. Когда ещё солнце не встанет.

Лёня наконец выпростал голову из-под одеяла и уставился на Дениску. Вид у него был крайне недовольный.

— Интересно, — медленно произнёс он, — зачем вставать в такую рань, да ещё и на болото идти?

— Домовому срочно болотный хвощ нужен, а тамошние кикиморы не дают.

Лёня закрыл глаза. Открыл. Снова закрыл. Потом сел в постели и сказал с большим чувством:

— Ой, ну давай хотя бы ночью не будем играть в вашу дурацкую игру. Это уже слишком.

— А я и не играю. — Дениска ответил так тихо и серьёзно, что Лёня на секунду замер. — Я теперь по правде тебе говорю: помочь ему надо. Он старый и больной. Сам я боюсь, а Алисе одной страшно. Так ты поможешь или нет? Тебя будить?

— Помогу, помогу, — Лёня рухнул обратно в подушку. — Буди. Иди уже спать.

Он пробормотал это уже в полусне — и через секунду задышал ровно. Ему и в голову не пришло, что Дениска говорит серьёзно. Ведь ни один нормальный человек никогда не поверил бы в то, что сказал сейчас младший брат.

А Дениска улыбнулся в темноте, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. Завтра предстояло болото.

Глава 9

Пора в путь-дорогу

Еремей сладко зевнул, потянулся всем своим лохматым тельцем и откинул крышку старого сундука, служившего ему постелью. Сундук стоял в самом тёмном углу чердака, за старой прялкой и кипой пожелтевших журналов «Нива». Пахло трухлявым деревом, мышами и сушёной мятой — бабушка развешивала пучки под крышей.

Домовой взглянул на настенные часы со сломанной кукушкой. Стрелки показывали начало пятого. Домовые, известное дело, видят в темноте не хуже кошек, так что циферблат Еремей разобрал без труда.

— Кхе-кхе, — покашлял он в шарф и начал выбираться.

Но не тут-то было. Нога запуталась в дыре на ветхом пуховом платке, который заменял ему одеяло. Сам платок зацепился за ржавый гвоздь, предательски торчавший изнутри сундука. Еремейка охнул, завозился — и в следующую секунду повис вниз головой.

Шарф размотался и свесился до пола.

— Охо-хо-хо, — печально вздохнул домовой. — Старею, видать.

Он поболтал руками в воздухе. Кончики пальцев не доставали до пола примерно на ладошку.

— Как быть-то таперича? Придётся, видать, до утра висеть здеся. Можа, малец вспомнить про меня, глянеть, чего я не пришёл. А можа и не вспомнить — погибну тогда в полном расцвете сил своих старческих…

Он вздохнул, покашлял и принялся раскачиваться — вправо-влево, вправо-влево, как связка лука под крышей амбара. Больше ничего не оставалось.

Внизу, в своей комнате, Алиса перевернулась на спину в третий раз. Потом на правый бок. Потом на левый. Подушка нагрелась и стала неудобной. Одеяло сбилось в ногах. Она взглянула на часы: пятый час.

«Пора бы ему уже и будить нас. Может, проспал?»

Она села на кровати. Мысль мелькнула радостная и лёгкая: «Да мне же всё это приснилось! Просто сон — и всё. Не было никакого домового. Алиса в Зазеркалье на ночь — вот тебе и результат».

Она улыбнулась.

Потом перестала улыбаться.

Слишком уж явно всё было. И прутик. И шарф. И «люцинация». И словарь, который теперь лежал возле ночника, не стоял на полке.

Она подождала ещё минут десять, глядя, как лунный свет медленно ползёт по стене. Потом решила: чем так мучиться — было не было, лучше пойти на чердак и проверить. Если никого нет — значит, сон. Если есть… Что ж, тогда придётся поверить.

Она сунула ноги в тапочки и выскользнула в коридор. Половицы под половиком едва слышно поскрипывали. Мимо комнаты бабушки и дедушки, где дедушка похрапывал размеренно и густо, как шмель в банке. Мимо комнаты мальчишек.

У лестницы на чердак пахло сильнее — сухим деревом, пылью и чем-то ещё, острым и немного смолистым, как будто в щелях застрял запах тайги. Алиса поставила ногу на первую ступеньку.

Ступенька скрипнула.

Она замерла. Сердце бухнуло так громко, что, казалось, слышно на весь дом. Но никто не проснулся. Тишина стояла такая глубокая, какая бывает только под утро, когда даже сверчки уже устали, а птицы ещё не начали свое пение.

Остальные ступеньки оказались посговорчивее.

Алиса приоткрыла дверцу на чердак. В лицо дохнуло густым, стоячим воздухом — пахло старой бумагой, шерстяной ветошью, мышами и всё той же сушёной мятой. Кромешная тьма — хоть глаз выколи.

— Ну и темень, — прошептала она, вытягивая руки вперёд.

Пальцы нащупали что-то шерстяное — кажется, старый бабушкин полушубок. Она сделала ещё два шага и уже решила спуститься за фонарём, как вдруг услышала:

— Малец, малец, это ты? Кхе-кхе…

Голос доносился откуда-то из угла.

Алиса остановилась. Выдохнула. Значит, правда. Всё правда.

— Нет, — сказала она негромко. — Это я, Алиса.

— А-а-а, кикимора… — Еремей завозился. — А я вота повис.

— Как это — повис?

— Как-как… вот так. — Он болтнул ногой, запутанной в платке. — Вниз умом и выбраться не могу. Кхе-кхе. Ты бы вытащила мяня, а, кикиморка?

— Сейчас, только за фонарём схожу. Тут темно, как… как у тебя на чердаке ночью.

— Я не боюся, — заметил Еремей с некоторым достоинством.

Алиса спустилась на кухню. Там пахло вчерашними пирогами и черникой. Взяла большой бабушкин фонарь — тот, что с жестяной ручкой и стеклом, засиженным мухами, — зажгла свечу внутри и поднялась обратно.

Жёлтый свет качнулся по стенам, выхватывая из темноты старые коробки, прялку, кипу журналов и маленький сундук в углу. Из сундука торчали лохматые ноги, а ниже свисал Еремей собственной персоной — шарф до полу, уши в стороны, взгляд обиженный.

— И как это тебя угораздило? — Алиса поставила фонарь на пол и принялась выпутывать его ногу из платка.

— Дак с кем не бывает-то…

— Вот со мной такого ещё не было.

— Дак ты и не спишь в сундуке на чердаке, — хмыкнул Еремей и зашёлся в кашле.

— Что верно, то верно, — улыбнулась Алиса.

Наконец она высвободила мохнатую ногу. Еремей шмякнулся на пол, потёр затёкшую ступню, деловито поправил концы дырявого шарфа и снова превратился в почтенного хозяина чердака.

— Айда мальца будить, не то поздно будет — Ярило скоро встанет. — Он заковылял к выходу, потом обернулся. — Ах да, благодарствую тебе, отроковица. Кхе-кхе.

— Ярило, ярило, ярило… — повторяла Алиса, спускаясь следом и силясь понять.

— Солнце это, по-вашему, — бросил Еремей через плечо.

Они прокрались в комнату мальчишек. Алиса зажгла ночник. Еремей заглянул в кровати — и ахнул, отшатнувшись:

— Оюшки святы! Их же тута двое!

На одной кровати спал Дениска, разметавшись поперёк матраса. На второй — Лёня, аккуратный, прямой, как солдатик, с одеялом, подоткнутым со всех сторон.

— Ну да, — шепнула Алиса. — Мы забыли сказать, что с нами ещё Лёня приехал. Не бойся, он свой парень. И Дениска ему всё объяснил. Чем больше нас пойдёт на болото — тем вернее дело.

— Кхе-кхе… двое, значится. Ну-ну… — Еремей покосился на Лёню с некоторым сомнением.

Алиса потрясла Дениску за плечо. Тот открыл глаза сразу — будто и не спал.

— Что, уже пора?

— Давным-давно пора. Ты Лёне рассказал?

— Угу. Сказал, что пойдёт с нами. Я пока оденусь, а ты его буди.

Дениска скатился с кровати и начал суетливо натягивать штаны. Алиса подошла к Лёне. Тот спал сном человека, твёрдо уверенного в том, что до завтрака вставать не придётся. Она потрясла его за плечо — никакой реакции. Потрясла сильнее — Лёня пробормотал что-то про школу и повернулся на бок.

Тогда Алиса взяла со стола стакан с водой, набрала в рот глоток и брызнула ему в лицо.

Лёня подскочил, как ошпаренный: