- -
- 100%
- +
О верности долгу в эпоху социальных потрясений
С.А. Бережной
Секретарь Союза писателей России, член редакционного Совета православного портала интернет-журнала «Русское воскресение», лауреат российских и международных литературных премий
Детективной литературы, издаваемой в современной России, более чем достаточно, а вот хорошей несравнимо меньше, нежели в Советском Союзе. За перо берутся авторы, не знающие ни криминальной среды, но особенностей профессии сыщика, но на потребу конъюнктуры выдают горы макулатуры, книг-однодневок. Увы, коммерциализация сознания общества сыграла злую шутку, опустив планку читательского вкуса.
Особняком стоят повести Андрея Кивинова (Пименова), но это уже постсоветская Россия. Неслучайно именно они легли в основу сериала “Улицы разбитых фонарей”, подкупая своей правдивостью, неприкрашенных героикой и романтикой будней милиции, тонким юмором. Неслучайно первые повести легли в основу сценариев сериала. Но, увы, затем пришла коммерция, перенасытив творчество низкопробностью, начисто лишив экранных представителей профессии сыщика ореола героики и романтики, а тем самым и художественности.
И тем не менее лет десять назад началось возрождение литературы и на страницы книг вернулись принципы нравственности, долга и чести, совести и духовности. Пришла проза прошедших Кавказ, войны на окраинах бывшего Союза, порой жесткая в своей реалистичности, потому и притягательная своей правдивостью сродни послевоенной “прозе лейтенантов”. Девяностые дали не только уголовно-криминальную литературу с героизацией “реальных пацанов”, но и противостоящую ей прозу милицейскую. Да, она не коммерческая, она малотиражная, но она востребована, потому и берут в руки перо вчерашние опера и следователи. Им не надо придумывать сюжеты - сама жизнь была остросюжетна. Им не надо придумывать героев - они повседневно окружали их, они были сами героями своих произведений.
Повесть Александра Кичигина “Дневник провинциального сыщика” из этого ряда. Её нельзя отнести в чистом виде к жанру детективной литературы. Это скорее “милицейская проза” сродни прозе Эвара Хантера, более известного под псевдонимом Эда Макбейна. Есть жанр авторской песни, а есть проза авторская, свидетелем рождения которой мы становимся. Она подкупает непридуманностью сюжета, реальностью описываемых событий, осязаемостью героев, не плакатных, изъясняющихся лозунгами и параграфами, а самых что ни на есть не очень заметных, не броских, будничных, а потому близких читателю. Она подкупает искренностью. Образы выписаны ярко, выпукло, хорошим литературным языком, которым так не блещет современная литература.
Автор изнутри знает скрытую от большинства жизнь людей в погонах, эти порой непростые отношения, этот психологизм и драматизм - непременных спутниках профессии. Можно бы отнести повесть к мемуаристике с её хронологией событий, жёсткостью языка и образов. Но это художественная проза, причём высоко художественная, отличающаяся прекрасным слогом, богатством языка.
Привлекает само название, ну а когда погружаешься в мир героев и череду событий, трудно оторваться. Герои повести однажды присягнули на верность закону и остались верны этой присяге на всю оставшуюся жизнь. И никакие соблазны не смогли свернуть их с выбранного пути, хотя время описываемых событий ой какое непростое. Время социальных потрясений, эпоха великого предательства, но тем и притягивают не растворившиеся в этой эпохе Климов, Сумохин, Федин, Виталик и Глеб и многие другие герои этой повести. И служат они по призванию, противостоя злу, самоотверженные, чистые и искренние в своих помыслах, далеко не идеальные, но способные на поступок и самопожертвование. В этом их сила. Они как раз из тех, “с кого надо делать жизнь”, как сказал поэт, на кого равняться.
Эта книга по праву должна стать настольной для каждого сотрудника полиции, потому что учит она гражданской позиции, учит и психологии, столь необходимой следователю и сыщику, и методике раскрытия и расследования преступлений. По большому счёту это образец, если хотите, эталон поведения сотрудника, его взаимоотношения с коллегами, с людьми, по той или иной причине преступивших черту дозволенного. И всё же для Климова и его друзей они по-прежнему остаются людьми, поэтому это ещё и схватка за их дальнейшую судьбу, за возвращение их в общество.
Повесть “Дневник провинциального сыщика” достойна признания не только за свою художественную ценность, не только правдивость и реалистичность, но и воспитательным началом. Она не затеряется, потому что непременно будет востребована и займёт достойное место в ряду современной литературы. Настоящей литературы.
Предисловие автора
«Как-то в пятницу поздним зимним вечером полковник полиции Климов Федор Степанович, начальник кафедры одного из престижнейших вузов МВД, чтобы снять накопившуюся за неделю усталость, решил заехать в местный боулинг, пригласив для компании тройку своих старых друзей, с которыми не виделся уже около месяца. Двое из них, пенсионеры МВД Воронов Виталик и Велиев Глеб, уже несколько лет находились на заслуженном отдыхе, а самый молодой, Федин Олег, имея собственную строительную фирму и туристическое агентство, занимался предпринимательской деятельностью. Всех их связывали длительные дружеские отношения, совместная работа в прошлом на почве борьбы с преступностью и, конечно, общность взглядов и интересов.
К сожалению, всех собрать в этот вечер не удалось – Глеб с семьей уехал в очередной раз на отдых куда-то к берегам Италии, а Олег, как обычно, горбатился на работе допоздна, чтобы погасить многочисленные кредиты. Только Виталик отдыхал в своем загородном доме после посещения престижного спортзала с сауной, мечтая в тесном дружеском кругу расслабиться хорошим пивком с карибскими омарами. Именно поэтому он с радостью отозвался на предложение увидеться, хотя от боулинга отказался, сославшись на усталость, предложив встретиться в тесном, но уютном пабе по улице Мокроусова. Климову ничего не оставалось, как согласиться. Бросив ключи от новенького БМВ в ящик рабочего стола, он вышел на улицу и пешком направился в паб, который находился в метрах трехстах от работы. Виталик подъехал на такси минут через двадцать. К тому времени Климов уже успел выпить кружечку доброго чешского пива и в приподнятом настроении наблюдал за мажорной публикой, собравшейся сегодня в баре…»
Так начинался дневник Федора Степановича Климова, моего нового знакомого по несчастью, хотя по сей день благодарен случаю за эту встречу, назвать судьбоносной которую будет огромным преувеличением, а вот приятной и значимой – как раз в точку!
Предугадываю массу вопросов по поводу описанного выше, особенно удивленные глаза сотрудников правоохранительных органов, главный из которых: «Что за бред вы несете по поводу жизни полицейских?» А более придирчивый читатель еще и заметит: «Почему дневник написан от третьего лица?»
На первый из них я, пожалуй, отвечу сразу – эти строки не более, чем веселые фантазии друзей, имеющие отношение к 2011 году в преддверии реформы МВД, когда со следующего года полицейским было гарантировано безбедное существование. И потому далее Климов со свойственной ему иронией повествует: «Жаль только, что 2012 год, увы, еще не наступил… Не лучше ли вернуться на землю, в настоящее время…»
И рассказывает про настоящее, как все происходило на самом деле.
«Как-то в пятницу поздним зимним вечером полковник милиции Климов Федор Степанович, начальник кафедры одного из многочисленных вузов МВД, чтобы снять накопившуюся за неделю усталость, решил выпить пивка с тройкой старых друзей. Пенсионеры МВД Виталик и Глеб восприняли эту затею с радостью и согласились встретиться через часок в пивной забегаловке по улице 5 Августа, а предприниматель Олег, имеющий собственную строительную фирму и туристическое агентство, как всегда, оказался в районе берегов Италии на отдыхе с любовницей.
Ровно в назначенное время друзья встретились возле бара, тепло обнялись, словно братки на стрелке, и зашли в прокуренное и проспиртованное помещение, забитое почти до отказа сомнительной и полунищей публикой из ближайших окрестностей.
Как обычно, дежурившая за стойкой в этот день почти квадратная тетя Рая встретила друзей своей приветливо-ироничной улыбкой, разогнала на уютном столике в углу алкашей, смела с него грязной тряпкой рыбью чешую и хлебные крошки, после чего почтительно поставила на стол три кружки светло-пенистого разливного «Пикура»1 и приветливо к ним поманила… Не успели они сделать и по глотку, как на столе появились бутерброды с красной рыбой и развесные крабовые палочки.
– На здоровье, ребятки! Что-нибудь еще?
– Спасибо, все как обычно.
Обычно друзья выпивали по три-четыре бокала, успев за это время рассказать друг другу все, что накопилось с прошлой встречи, вспомнить прошлое и помечтать о будущем… А накопилось много всего: ход милицейской реформы, очередной скачок цен, обострившаяся международная обстановка, расслоение и деградация населения и многое-многое другое.
– Что про пенсионеров слышно? – задал свой самый больной вопрос Виталик.
– Да говорят, что пенсии индексируют всем независимо от того, уволился ли ты из полиции или из милиции. Короче говоря, одинаково всем платить будут, – поделился слухами Федор.
– Ага, верь им, – усомнился Виталик, – говорили, что налог на машины уберут, а на бензин акцизы повысят. В итоге и бензин подорожал, и налог поднялся… Да еще как! Хоть «Ласточку» продавай…
– И еще: многие бегут сейчас на пенсию, чтобы до 55 лет потом не служить… Черт его знает…
– А ты?
– Мне же год еще до 50! Недотягиваю маленько… Да ладно, где наша не пропадала! И куда идти? Где нас ждут с распростертыми объятиями?
Виталик трудился на местном ЖБК2 рабочим. Шпалы из бетона ваял. Поэтому из всех выделялся стройностью и накаченностью, хотя и являлся инвалидом второй группы по желудочным болезням (пиво, однако, употреблял как здоровый). Правда, и зарабатывал относительно прилично. Глеб же работал преподавателем ОБЖ в ПТУ за копейки, но рохлей не был, следил за собой, занимался спортом, а выпивал мало и редко. Увы, язва… Федор был самым старшим, выглядел не так спортивно, но молодцевато. Это от природы. Долгое время казался самым молодым и только в последнее время начал седеть, слегка тучнеть, но в душе продолжал оставаться задорным мальчишкой, способным на безобидные розыгрыши и даже мягкие безумства, чем славился с молодых лет.
– Да, развалили великую державу, – сокрушался Глеб, признанный интеллектуал и единственный человек, как казалось друзьям, разбирающийся в политике, – кавказцы заполонили все! И ведут себя, как хозяева…
Глеб испытал чеченскую войну на себе, прошел три долгих кавказских командировки с автоматом в руках и потому мог судить гораздо больше о происходящих событиях в стране, чем обыватели у телевизора. Все это страшно угнетало его, провоцировало язвенную болезнь и повергало в постоянное уныние. Хотя, как настоящий мужчина, да еще с немалой примесью восточной крови, он по-прежнему оставался человеком, на которого можно было в трудную минуту положиться полностью без остатка, доверить самое сокровенное и, конечно же, как говорится, пойти в разведку. К чеченцам он относился неоднозначно: чаще с явной неприязнью, но при этом, постоянно восхваляя их сплоченность и верность обычаям, позволяющим сохранять на протяжении многих веков свою исключительную живучесть. Федор же и Виталик к национальному вопросу подходили по-ленински, так как были воспитаны с детства в духе интернационализма. Они ведь сталкивались в жизни только с мирными мусульманами, проживающими в России, чаще рыночными торговцами, показательно доброжелательными и щедрыми. А Федор в советское время в Москве и вовсе в институте учился в окружении кавказцев, которые, как правило, были из зажиточных и интеллигентных семей, на деле показали себя мужественными парнями, верными друзьями и вообще соответствовали образу усредненного советского человека, коими, несомненно, являлись и наши герои. Поэтому для них не существовало «плохих и хороших» национальностей, а имели значение лишь личные качества конкретного человека.
– Реформа, конечно, нужна, – рассуждал Климов, – сколько дерьма в милицию затесалось, прямо удивляешься! Помните, в розыске какие ребята были? Дружней и порядочней коллектива не сыщешь! Я, когда пришел, сразу понял – повезло конкретно, в хорошие руки попал. А потом ОБНОН3, УБОП4 – оказывается, везде настоящие мужики-альтруисты, за идею служили беззаветно, ни у кого и мыслей ни о какой-то выгоде, да еще преступной, не возникало! Ну могли морду начистить кому-нибудь, и то ради дела, ну выпить лишнего, тихонько подурачиться – все мы люди… Но чтобы дела гнусные воротить! Да мы ж таких просто за пару дней выживали, вспомните! Лично я за реформу, если она снова даст возможность честно и плодотворно работать без кумовства и коррупции.
Глеб, проработавший большую часть службы в оперативных подразделениях, дослужившийся до начальника криминальной милиции одного из отделов города, недавно только ушедший на пенсию в сорокалетнем возрасте, был полностью солидарен с Климовым. Не задумываясь, убежал он от захлестнувшего вдруг милицию бюрократического маразма, формализма, возведенного в самоцель, пресловутого главенства «палочной»5 системы, которая постоянно отменялась, перерастая в «галочную», от трусоватых дураков-начальников и просто случайных людей, приблудившихся в органы из корыстных целей, осознав, что в это смутное время и здесь можно поживиться, используя служебное положение.
Все честные и нормальные сотрудники понимали, что реформа необходима, но сомневались, сможет ли ее провести нынешнее руководство страны, настолько формальное и беззубое, попираемое олигархами и монополистами, клановостью и равнодушием обывателей, что поломать, а главное – построить новую систему в кратчайшие сроки казалось невозможным. Тем более, что за основу, как обычно, принимались модели западного и заокеанского образца. А ведь ни для кого не секрет тот факт, что в России, как ни в одной стране, очень популярна криминальная культура: едешь в маршрутке – обязательно звучит блатняк, переименованный почему-то в шансон. Им же забито и радио, и телевидение… Уголовный жаргон в своей речи применять считается стильным… Сообщить о преступлении – стукачество, хотя в Европе это норма, помогающая весьма эффективно бороться с преступностью. Разве теперь не понятно, что реформа МВД – это реформа не только МВД?
Впрочем, нельзя сказать, что старые друзья-оперативники уж очень скептически воспринимали предстоящую реформу – продолжительная работа сыщиками не только закалила их морально и физически, но и наложила неизгладимую печать оптимизма. Постоянные лишения и самоотдача, подкрепленные смекалкой и опытом, связанными с долей риска и приличной порцией адреналина, воспитали их людьми не только уверенными в своих силах, но и в том, что добро все равно в конце концов побеждает зло! Поэтому об окончательных результатах изменений в целом из них никто глобально не задумывался – главное, что какое-то движение началось, а значит, что-то сдвинулось с места и есть надежда на улучшения!»
Простите, уважаемые читатели, однако прежде чем продолжить дневник Федора Степановича Климова, который вас, несомненно, заинтересовал, хочу хоть и ненавязчиво, но все же рассказать немного и о себе, о нашем знакомстве с Климовым, а вернее о том, что явилось причиной опубликования этих, с позволения сказать, необычных записок, заодно ответив и на вопрос придирчивого читателя: «Почему дневник написан от третьего лица?»
Почти перед самым Новым годом меня угораздило попасть в больницу. И не просто в какое-нибудь лор-отделение с банальным гайморитом или даже не в хирургическое с пугающей неизбежностью операции. Непредсказуемость судьбы неожиданно забросила меня в доселе невиданное отделение травматологии, куда я вообще не планировал никогда в жизни попадать по причине обычной человеческой самонадеянности, считая, что подобные вещи могут случаться, но только не с нами…
Представьте уныние, граничащее с отчаянием, когда я неожиданно очнулся на больничной койке под белым потолком с загипсованными ногами и замотанной бинтами головой, при этом, как ни странно, досконально помня предшествующий этому эпизод с посадкой в такси, поездкой по ночному городу, характерный скрип тормозов с последующим глухим ударом и даже, как сквозь сон, чьи-то заботливо-деловые рекомендации:
– Осторожно мужчину на носилки кладите! Голову пониже – видите, рана кровоточит…
И вот теперь больница, да еще в незнакомом городе, куда я был направлен редакцией два дня назад для освещения события, которое посетить уже не смогу по причине наступления его только завтра… А может, сегодня уже и есть завтра? Или послезавтра? Или и вовсе прошло уже несколько дней?
Под бинтами непроизвольно выступил холодный пот…
– Ну вот вы и пришли в себя, – послышался где-то сбоку незнакомый заботливый женский голос, – вы меня слышите? Как самочувствие?
– Не знаю, вроде жив еще… – пытаясь по обыкновению острить, попробовал я улыбнуться.
– Будете жить и даже очень долго! – весело защебетал женский голосок, – сейчас я позову доктора, и он переведет вас из реанимации в общее отделение.
С доктором я познакомился несколько позже, уже в двухместной довольно приличной для провинциального города больничной палате, с запахом недавнего ремонта, после которого, скорее всего, в помещении еще никто не лежал. Палата словно ожидала VIP-больных, коим я вполне мог оказаться, как журналист известного столичного издания. Впрочем, когда меня везли по многочисленным коридорам, я успел обратить внимание, что и там все на высшем уровне.
«Белгород, – рассказывали мне многие, кому посчастливилось здесь побывать, – небольшой, но очень культурный город: красивый, чистый, добрый. Его еще называют европейским. А главное – в нем нет столичной суеты, и оттого очень приятно душевно отдыхать…».
«Вот теперь придется долго и нудно отдыхать вдали от работы, семьи и, хоть и суетного, но устоявшегося уклада жизни… на больничной койке», – в отчаянии только успел подумать я, как вошел доктор.
– Меня зовут Виктор Николаевич, – представился тихим душевным голосом на вид очень усталый мужчина лет пятидесяти пяти.
– Очень приятно, – попробовал я улыбнуться и даже безнадежно привстать, – Александр Иванович…
– Лежите, лежите! – в испуге замахал руками доктор. – Вы ведь только что перенесли серьезную операцию! Так, сейчас посмотрим… Ножки хорошие… Головокружения, тошноты нет?
– Нет…
– Я тоже думаю, что не должно быть – на голове лишь легкая ссадина…
– А с ногами что, Виктор Николаевич?
– Открытый перелом правого бедра, перелом левой лучевой кости голени со смещением. Пришлось вас сразу оперировать. Пластиночку специальную на кость наложили, саморезики… Ничего, все будет хорошо. Через полгодика все лишнее уберем, а еще через полгодика спляшете!
– Не очень-то радостные перспективы…
– Да бросьте вы! Операция прошла успешно, и вообще, спасибо, что так… Живы, в общем…
– Спасибо, доктор! Вы оперировали?
– Да. И месяца полтора настраивайтесь под моим присмотром здесь находиться, ничего не поделаешь… Медсестра Наташа вам вещи в палату принесла: сумочку, мобильный… Сможете с семьей связаться, может, и приедут…
– Конечно приедут. Спасибо вам большое! Буду настраиваться.
– Болей пока нет?
– Нет.
– Это пока обезболивающее действует. Дня три как минимум «Трамалчик» придется поколоть… Аллергия есть на лекарства, если да, то на какие?
– Да вроде нет…
– Ну и славненько. Сколько полных лет?
– Сорок три.
– Вы еще совсем молодой человек. Если слушаться будете – встанете раньше! Я пойду, а если что понадобится – вот кнопочка медсестру вызывать. Ну, сами понимаете, в туалет там или еще чего…
Оставшись наедине, я вновь почувствовал прилив безнадежного отчаяния, но, вспомнив о лежащем на тумбочке мобильнике, судорожно схватил его, легким нажатием заставил светиться и с радостью обнаружил, что в нем еще теплилась жизнь – немного зарядки оставалось. Очевидно, что телефон был выключен чей-то заботливой рукой, иначе представляю, как бы он разрывался в тихих больничных покоях…
Пропущенных звонков было немало – в основном из редакции, ведь, судя по дате, после аварии прошло два дня. Я представил, как коллеги сходили с ума от неизвестности, а о том, что происходило дома, и вовсе страшно было подумать! Масса эсэмэсок о пропущенных звонках, естественно, были и от жены. Бедная, что она сейчас переживает! Телефон издал прощальный электронный писк и потух…
И (о счастье!) не успел я расстроиться по очередному поводу, зажмурив от отчаяния глаза, как чья-то нежная рука осторожно легла на влажный от пота лоб. Медсестра?
– Саша, это я…
– Ты? – я не верил своим глазам. – Какими судьбами здесь?
– Приехала к тебе… На поезде…
Голос у жены звучал тихо, спокойно и даже, как мне показалось, привычно, по-домашнему. Хоть она и выглядела устало, особого расстройства на лице я не заметил. Напротив, мне показалось, что Рита была счастлива находиться здесь и видеть меня в этом беспомощном и жалком состоянии… Ну конечно, понял я, она ведь представляла себе по дороге самую страшную картину, а я жив, хоть и не совсем здоров, и даже могу разговаривать! Да и умеющий профессионально успокаивать врач Виктор Николаевич наверняка успел пообщаться с Ритой.
– А как же твоя работа? – спохватился я. – Ведь ты даже на час не могла ее…
– Оказывается, есть вещи поважнее, – опустила Рита глаза, – жаль, что раньше я этого не понимала.
Ощущение беспомощности вновь привело меня в отчаяние.
– Я и сам не понимал, а вот теперь…
– Ничего, все проходит… Главное, что ты жив и что мы сейчас вместе.
Столь забытую за годы совместной жизни в трудах и суете идиллию неожиданно прервал звук несмазанных колес больничной каталки в коридоре, после чего дверь распахнулась и в палату ввезли нового вынужденного постояльца. Им оказался мужчина примерно моих лет с перебинтованной ногой ниже колена, со страдальческой миной на лице, как у большинства находящихся в подобном заведении, пока, как я уже понял, им не сделают обезболивающий укол.
Нам с женой пришлось минут двадцать молча наблюдать, как ловкие медсестры во главе с Виктором Николаевичем, уложив травмированного в кровать, возились над каким-то хитрым приспособлением, предназначенным, как вскоре стало очевидно, для поддержания перебинтованной ноги в приподнятом положении.
– Ничего не поделаешь, придется вам пока на растяжечке полежать, – по своему обыкновению успокаивал хирург вновь прибывшего, – а, если будете слушаться, через полгодика спляшете…
– Полгодика?! – ужаснулся мужчина. – Доктор, я не могу полгодика – через пять дней Новый год!
– А вы что, Дедом Морозом работаете? – не меняя интонации, пошутил доктор.
– Ну уж точно не Снегурочкой! – нашел в себе силы поддержать шутку мужчина, и я сразу же профессиональным чутьем понял, что моим соседом будет сильный и неунывающий человек.
– Переломчик у вас такой, что рана подзажить в течение определенного времени должна, а потом уже можно будет и операцию делать, – серьезно пояснил Виктор Николаевич.
– Да, вижу, что влип… – как бы обращаясь к себе, но чтобы слышали все присутствующие, огорчился доставленный.
– Родные знают, что вы здесь? – поинтересовался доктор.
– Наверняка. Мобильник разбился, но водитель, что меня привез, обещал позвонить домой… Впрочем, если можно продублировать, буду очень признателен – я ведь имею право на один звонок?
– Что за зоновские шутки? – усмехнулся Виктор Николаевич. – Наташенька, запишите номер телефона, пожалуйста.
Но, видимо, по части супружеских встреч этот вечер поистине благоволил – не успела медсестра достать листок и ручку, как в палату влетела с заплаканным лицом женщина в небрежно наброшенном на плечи белом халате, растерянно поздоровалась со всеми, после чего решительно устремилась к мужчине с подвешенной ногой.
– Ну, ну, никаких поминок! – бодро попытался отрезвить ее тот. – Не пришло время еще по мне слезы лить…
– Что с тобой? Как это случилось? – начала она забрасывать его традиционными в данной ситуации вопросами.
– Не поверишь – на ровном месте! Шел, упал…
– …очнулся – гипс! Прекрати поясничать! Я чуть с ума не сошла…
– Света, ну когда я обманывал?! – возмутился больной. – Скажите, доктор! Иду по Щорса домой, телефон зазвонил. Я достал и как…упал, в общем… Телефон вдребезги! На улицах лед сплошной!
– Да ты пьян, похоже? – принюхалась Светлана. – От тебя за версту разит!