Альманах ужаса: Славянские мифы

Марфа подошла к ней. Посмотрела на шею — ничего видимого. Просто шея. Зинаидина шея, ничего на ней нет.

— Ты уверена? — спросила Марфа.

— Уверена. — Зинаида вдруг выдохнула — резко, как будто только сейчас смогла. — Марфа. Ты что сделала?

— Ударила его ножом.

Зинаида смотрела на неё.

— И всё?

— Всё.

Зинаида молчала. Потом — неожиданно, без предупреждения — опустилась на скамейку у крыльца и закрыла лицо руками. Не плакала — просто сидела, закрыв лицо. Плечи поднялись, опустились.

Марфа постояла рядом. Потом тоже села — на край скамейки, чуть в стороне.

Они сидели во дворе. Солнце прошло через тучи, ненадолго — осветило огород, мокрые после ночного дождя листья картошки, поленницу у забора.

— Он жив? — спросила Зинаида из-за ладоней.

— Не знаю, — сказала Марфа. — Сидит на болоте. Голову держит рукой.

Зинаида опустила руки. Смотрела перед собой.

— Вернётся?

Марфа думала.

— Наверное, — сказала она.

Зинаида кивнула. Как будто другого ответа и не ждала.

Они помолчали ещё. Солнце снова ушло за тучи.

— Спасибо, — сказала Зинаида тихо.

Марфа не ответила. Встала.

— Поешь сегодня нормально, — сказала она. — И спи. Ты не спала несколько дней.

— Знаю.

— Вечером приду проверю.

Она пошла к калитке. На пороге остановилась, обернулась — Зинаида сидела на скамейке, руки на коленях, смотрела на огород. Голова прямо. Спина прямо.

Марфа вышла.

Дома она вымыла нож. Тёмное, почти чёрное — смылось под водой, ушло в раковину. Она смотрела, как уходит, и думала: что это вообще было. Была ли у него кровь. Было ли то, что она сделала — убийством. Можно ли убить то, что пустое внутри.

Она не знала.

Вытерла нож, убрала под кровать в ящик.

Поставила чайник.

Сидела за столом и ждала, пока закипит. В окне — серое небо, ветер в огороде. Обычный день в Харино. Совершенно обычный.

Только затылок. Затылок — тихо, фоново — ныл. Не больно. Просто — ныл. Как напоминание.

Марфа потёрла шею. Подумала: давление. Или продуло. Или просто — возраст, семьдесят два года, что-то всегда ноет.

Чайник закипел. Она налила, выпила.

Затылок не переставал ныть.

Вечером она пошла к Зинаиде, как обещала. Зинаида поела — Марфа увидела тарелку в раковине. Выглядела лучше, чем утром — не серая, не белая. Просто усталая. Обычная усталость, человеческая.

Они пили чай. Говорили немного — ни о чём особенном. О том, что скупщик приедет через неделю, что надо ещё набрать клюквы, что у Кузнецовых, кажется, захворала собака.

Марфа не говорила про затылок.

Зинаида не спрашивала.

Перед тем как уйти, Марфа спросила:

— Ты завтра на болото не пойдёшь?

— Нет, — сказала Зинаида. Твёрдо. — Никогда больше.

— Правильно.

— А ты?

Марфа надела пальто. Застегнула пуговицы.

— Мне клюква нужна, — сказала она.

Зинаида смотрела на неё.

— Марфа.

— Что.

— Не ходи.

— Зина. Мне клюква нужна.

Зинаида молчала. Потом сказала:

— Он же там ещё.

— Знаю.

— Ты сказала — он сидит и держит голову. Это не значит, что он сдался.

— Знаю.

— Тогда почему?

Марфа застегнула последнюю пуговицу. Взяла со стола платок, повязала.

— Потому что если я не пойду — он выиграл, — сказала она.

Зинаида смотрела на неё долго. Потом отвернулась.

Марфа вышла.

Ночью затылок болел сильнее.

Не сильно — терпимо. Но больше, чем вечером. Марфа лежала на спине и прислушивалась к этой боли — пыталась понять, откуда она. Давление, возраст, нервы. Или что-то другое.

Она вставала дважды. Не потому что хотела — просто вставала, шла на кухню, стояла у окна. Смотрела на тёмный огород.

На третий раз, когда поймала себя на том, что смотрит под ноги — ищет что-то на полу — она остановилась. Стояла посреди кухни и смотрела на свои руки.

Что она ищет.

Она не знала.

Просто что-то. Потерянное.

Марфа подняла голову. Посмотрела прямо перед собой — в стену, в тёмное окно, в потолок. Взяла себя за шею — пальцами, прощупала. Ничего. Просто шея, тёплая, с пульсом под пальцами.

Ничего нет, сказала она себе.

Ничего нет.

Вернулась в кровать. Легла. Закрыла глаза.

Затылок ныл.

Утром она пошла на болото.

Вышла в шесть, как всегда. Корзина, палка. Нож в кармане — тот же, охотничий. Туман лежал низко, осока мокрая от росы, запах торфа.

Всё как обычно.

Она шла через поле и думала: ничего нет. Просто давление. Просто возраст. Затылок ноет у всех, кому за семьдесят.

Через изгородь. Под ногами мягко, пружинисто.

Клюкву нашла на своём месте. Присела, начала собирать. Пальцы знали работу. Ягоды падали в корзину — шорох, монотонный, привычный.

Голову держала прямо.

Прошёл час. Корзина тяжелела.

Он появился, когда она дошла до края пятака. Сидел на кочке — той самой. Но по-другому теперь. Раньше голова просто клонилась вперёд под своим весом — теперь он держал её рукой. Правой рукой, прижав ладонь к боку головы, чуть придерживал. Без руки она, видимо, заваливалась.

Он смотрел на неё.

Марфа остановилась.

Смотрела на него.

Он выглядел хуже, чем вчера. Рваньё потемнело — мокрое, облепило его ещё плотнее. На том месте, куда она ударила ножом — у основания шеи сзади — что-то тёмное засохло, твёрдое.

Но он был здесь.

— Пришла, — сказал он. Голос изменился — тише, суше. Как будто что-то в нём надорвалось.

— Пришла, — сказала Марфа.

— За клюквой.

— За клюквой.

Он смотрел на неё. Рука не отпускала голову.

— Ты умеешь ходить прямо, — сказал он.

— Умею.

— Долго умеешь.

— Посмотрим.

Они смотрели друг на друга. Ветер прошёл по осоке — сухой шорох, как чужое дыхание.

— Ночью вставала, — сказал он.

Марфа молчала.

— Смотрела под ноги.

— Я заметила, — сказала Марфа.

— Значит, знаешь.

— Знаю что?

Он молчал. Голова качнулась — он поддержал её. Белёсые глаза смотрели на неё без выражения.

— Ты меня ударила, — сказал он наконец. — Но не убила.

— Вижу.

— Я пустой. Меня не убивают ножом.

— Тоже вижу.

— Тогда что ты думаешь делать?

Марфа опустила корзину на мох. Взяла палку двумя руками.

— Ты мне ночью что-то сделал, — сказала она. — Пока я спала.

Он молчал.

— Затылок болит, — сказала Марфа. — Встаю ночью. Ищу что-то.

Он смотрел на неё.

— Я не наклонялась, — сказала Марфа. — Ни разу. Как ты это сделал.

Долгое молчание. Только ветер в осоке.

— Ты злая, — сказал он тихо.

— Нет. Я просто спрашиваю.

— Ты не спала много ночей, пока думала про соседку. Голова устала. Я подождал, пока устанет.

Марфа стояла и слушала его. Внутри что-то холодело — не страх, а понимание. Медленное, как вода, заполняющая яму.

— Ты не прыгал, — сказала она. — Ты просто ждал, пока я сама согнусь.

Он не ответил. Но в молчании был ответ.

Марфа смотрела на него. На руку, которая держала голову. На тёмное пятно у основания шеи.

— Сколько, — сказала она. — Сколько я уже ношу.

— Вторые сутки, — сказал он. — Почти.

Марфа стояла и держала это слово. Вторые сутки. Она не наклонялась. Она не давала ему условие — открытую шею. Но пока она думала про Зинаиду, пока не спала, пока стояла ночью на кухне и смотрела под ноги — он просто сел. Тихо. Без прыжка. Потому что она сама согнулась внутри.

— Не болит, — сказала она вслух. — Почти не болит. Только ноет.

— Ты сильная, — сказал он. — Таким поначалу почти не болит.

— А потом?

Он молчал.

Марфа подняла руку, потрогала затылок. Ничего там не было — никакого веса, никакого существа. Только ноющее место, размером с ладонь, чуть выше шеи.

— Слезь, — сказала она.

— Нет.

— Я тебя ударила один раз, — сказала Марфа. — Ударю снова.

— Ты не можешь ударить то, чего не видишь сзади, — сказал он. — Ты не знаешь, где я.

Это было правдой.

Марфа стояла посреди болота и понимала, что он прав. Пока он был перед ней — она могла что-то сделать. Но теперь он был где-то за ней, на затылке, которого она не видела. Нож не поможет — не попасть, не дотянуться так, как нужно.

Она смотрела на кочку, где он сидел.

Кочка была пустая.

Когда он успел — она не поняла. Просто говорила с ним, смотрела на него — и он исчез с кочки. Пока она смотрела прямо на него.

Марфа медленно выдохнула.

Затылок ныл.

Она стояла посреди болота, с корзиной и палкой, и думала: вот и всё. Вот и весь её план, весь её прямой позвоночник и непреклонный взгляд. Две недели она держала голову прямо — и он просто подождал, пока она устанет думать.

Пелагея говорила: он ждёт. У него времени нет — он всё время ждёт.

Марфа подняла корзину.

Пошла к выходу с болота.

Не быстро, не медленно. Ровным шагом. Спина прямо — привычка уже, тело само держало. Голова прямо.

Затылок ныл.

Она шла и думала: что теперь. Зинаида свободна. Зинаида выспится, поест, встанет завтра и будет жить как раньше. Клюква у неё в корзине — килограмма три, хороший сбор. Скупщик приедет через неделю.

Всё это было правдой.

И затылок ныл — тихо, постоянно, как фоновый шум.

Через изгородь. Поле. Трава под ногами твёрдая, нормальная.

Марфа шла домой и думала: выпрямиться резко. Зинаидина мать говорила — через боль выпрямиться и держать. Зинаида не смогла — боль была уже сильная, он уже вкусился глубоко.

Но у неё — вторые сутки. Почти.

Может, ещё не поздно.

Она шла и думала об этом. И чем дольше думала — тем больше понимала, что не попробует. Не потому что боится боли. А потому что если попробует и не получится — станет хуже. Он вкусится глубже. И тогда — через неделю, через месяц — она пойдёт на болото и попросит кого-нибудь нагнуться.

Зинаиду.

Марфа остановилась посреди поля.

Стояла и смотрела на деревню впереди. Дымок из одной трубы — кто-то топил уже, хотя не холодно ещё. Ворона на крыше у Кузнецовых.

Затылок ныл.

Она думала: что если не пытаться сбросить. Что если просто — жить с этим. Держать спину прямо. Не смотреть под ноги. Не давать боли вырасти до той отметки, когда уже всё равно.

Может, можно так. Может, если всё время держаться — он так и останется тихим, фоновым, еле слышным.

Может.

Марфа потёрла затылок. Перехватила корзину в другую руку.

Пошла дальше.

Деревня. Калитка. Двор.

Козы требовали корму — орали из загона, как всегда. Куры разошлись по двору. Всё на месте, всё обычно.

Она поставила корзину в сени. Разулась. Прошла на кухню.

Налила воды. Выпила.

Не садилась — стояла у окна, смотрела на огород. День шёл своим ходом. Солнце немного, ветер, запах земли через открытую форточку.

Затылок ныл.

Тихо. Как будто кто-то прижал большой палец к основанию черепа и держит. Без давления почти — просто держит. Напоминает.

Марфа стояла у окна и держала кружку.

Думала: завтра надо опять на болото. Клюквы ещё полно — то место, куда она не успела дойти сегодня. Скупщик через неделю. Деньги нужны.

Она пойдёт.

Будет держать спину прямо. Голову прямо. Не смотреть под ноги без нужды.

И затылок будет ныть.

И она будет об этом знать.

И ничего не изменится.

Марфа поставила кружку на стол. Пошла кормить коз.

Полевик. Смертельный полдень

Жара в тот день не поднималась с земли — она уже стояла. С шести утра солнце легло на поле тяжёлым, непрозрачным пластом, и к полудню воздух перестал быть воздухом, превратившись в вязкую, раскалённую массу, которую приходилось проталкивать через ноздри, как горячий песок. Максим вышел за калитку в одиннадцать сорока. Кроссовки уже прилипали к раскалённой дорожке. Футболка из хлопка, ещё сырая от утренней стирки, высохла на спине за первые десять метров, ткань прилипла к лопаткам, стала жёсткой, как накрахмаленная. Он шёл к покосу — триммер ждал у сарая, бензин был залит, шнур стартера висел ровно, но рука на нём остановилась. Не потому что передумал. Потому что взгляд упал за забор. Он перекинул шнур на крюк. Мотор пусть постоит, остынет. Пять минут. Просто глянуть.

За канавой начиналось поле. Оно не было засеяно лет десять, может больше. Колхозные границы давно стёрлись, межи заросли бурьяном, но земля помнила плуг. Теперь на ней стоял подсолнечник — дикий, выше двух метров, с жёсткими, почти деревянистыми стеблями, стоявшими так плотно, что между рядами едва протиснулось бы плечо. Головы тяжёлые, опушённые вниз, лепестки пожухли от солнца, края свернулись в тёмные трубочки. Поле казалось жёлтым издалека, но вблизи было цвета старой пыли, ржавчины и выцветшей газеты. Под стеблями земля трескалась мелкими пластинами, между ними ползали муравьи, сухие, тёмные, деловитые, тащили что-то невидимое. Пахло печёной землёй, сухой травой и чем-то сладковатым, тяжёлым — как перегретая смола или старая солома на солнцепёке. Запах не уходил. Он оседал на языке, забивал ноздри, смешивался с пылью, которую ветер поднимал от дороги тонким, рыжим облаком.