- -
- 100%
- +
Наполовину выпрямилась — и снова согнулась. Резче, чем в первый раз. Стол скрипнул от её хватки.
— Всё, — сказала Зинаида. — Не могу. Темнеет.
Марфа помолчала секунду. Потом дотянулась и стала домативать кору — быстро, плотно, до конца. Зинаида не мешала, сидела согнувшись и тяжело дышала.
Марфа закончила, закрепила конец — подвернула под предыдущий виток. Шея Зинаиды была полностью закрыта корой, от затылка до основания, белёсая, неживая на вид.
Они ждали.
Тишина на кухне. Тиканье часов на стене. Где-то во дворе — ветер в листьях.
Ничего не происходило.
Зинаида сидела согнувшись, держась за стол. Через минуту подняла голову — медленно, с усилием.
— Болит, — сказала она. — Так же.
— Подожди.
— Я жду. Болит так же.
Марфа смотрела на кору на её шее. На белые полосы, плотно намотанные. Всё правильно сделано. Пелагея сказала — берёза, плотно, от затылка до плеч. Всё так.
Но ничего не происходило.
Прошло ещё пять минут. Зинаида сидела. Голова поднялась немного — не полностью, но чуть выше, чем была. Марфа подумала: может, действует. Может, медленно.
Потом Зинаида сказала:
— Чешется.
— Кора?
— Нет. Под корой. Там, где он сидит. Чешется и жжёт.
— Это хорошо, может быть.
— Может быть, — сказала Зинаида без интонации.
Они ждали ещё. Прошло, наверное, полчаса. Марфа сидела напротив, смотрела на Зинаиду. Зинаида то поднимала голову немного, то снова опускала. Кора никуда не делась. Боль никуда не делась — это было видно по лицу Зинаиды, по тому, как она сидела.
— Не работает, — сказала Зинаида наконец.
Марфа не ответила сразу.
— Может, нужно больше времени.
— Марфа. Не работает.
Марфа встала, подошла, тронула кору. Плотная, холодная. Правильно намотана.
— Пелагея говорила...
— Пелагея говорила то, что её мать говорила. Которая тоже не проверяла.
Марфа молчала.
— Сними, — сказала Зинаида. — Неудобно. Дышать тяжело немного.
— Подожди ещё.
— Марфа.
— Ещё немного. Пожалуйста.
Зинаида вздохнула. Осталась сидеть.
Прошло ещё двадцать минут. Потом Марфа молча начала разматывать кору. Аккуратно, полосу за полосой. Открылась шея Зинаиды — красная от давления, с белыми полосами от краёв коры.
Зинаида осторожно повернула голову влево, вправо.
— Больно, — сказала она. — Как было.
Марфа сидела с корой в руках. Смотрела на неё.
Ничего не вышло. Пелагея, мать Пелагеи, берёза, правила — ничего.
Она ушла от Зинаиды в полдень. На улице было ветрено, тучи шли с севера — к вечеру дождь, наверное. Марфа шла домой и думала.
Кора не сработала. Значит, либо Пелагеина мать ошибалась, либо что-то сделано не так. Либо — Марфа остановилась у своей калитки — либо это вообще не работает на того, кто уже взял. Может, берёза работает как защита — до. Не снять, а не дать сесть.
Тогда — что снимает?
Она зашла в дом. Поставила чайник. Стояла у плиты и думала.
Пелагея сказала: он ищет тепло, пульс, живую плоть. Кора холодная — не взяла. Значит, холод работает как барьер, но уже засевшего — не сгонит. Ему уже не нужно искать, он уже нашёл.
Тогда что?
Сила не поможет — это Марфа понимала. Его нельзя сорвать руками, нельзя ударить. Он часть веса теперь. Зинаидина мать говорила — он становится частью твоего веса. Это значит, что он встроился. Его не выдрать снаружи.
Изнутри?
Марфа налила чай, села. Смотрела в окно.
Он пустой. Это она помнила. Оболочка без веса — ему нужна чужая шея, потому что внутри нечего. Он присасывается к чужой жизни, чужому теплу, чужому пульсу. Паразит.
Паразита убивают не снаружи — паразита делают ненужным. Убирают то, на чём он держится. Шею не уберёшь. Но можно убрать то, за чем он пришёл — тепло, пульс, живое.
Марфа поставила кружку.
Она не знала, правильно ли думает. Но другого у неё не было.
Вечером она снова пошла к Пелагее.
Пелагея была на том же месте — у окна, с котом. Увидела Марфу, ничего не сказала, только кивнула.
Марфа села.
— Кора не помогла, — сказала она.
— Жалко, — сказала Пелагея.
— Я думаю вот о чём. Он пустой. Ищет тепло и пульс. Что если убрать это — охладить. Не кору снаружи, а саму шею. Холодом.
Пелагея молчала. Кот перебрался с колен на подоконник.
— Лёд? — спросила Пелагея.
— Или холодная вода. Сильно, долго. Чтобы кровь отошла, тепла не было.
— Это опасно.
— Может быть.
Пелагея думала.
— Мать не говорила про холод, — сказала она наконец. — Но она говорила про воду. Что он не любит проточную воду. Стоячее болото — его, а проточная — нет.
Марфа смотрела на неё.
— Проточная. Живая вода.
— Мать так говорила. Родник или река — не болото.
— У нас нет реки близко.
— Ручей есть. За полем, к западу. Помнишь, где?
Марфа помнила. Небольшой ручей, в ольшанике, метрах в семистах от деревни. Она давно там не была, но помнила — чистый, холодный, со дна бьёт, ключевой.
— Что с ним делать?
— Не знаю, Марфа. Мать говорила — он не любит. Может, голову окунуть, может, просто рядом встать. Я не знаю. — Пелагея помолчала. — Ты сама думаешь.
— Думаю.
— Осторожнее думай. Он чует, когда его гонят. Зинаидина боль усилится, если ты будешь делать что-то, что ему не нравится.
— Она и так не слабеет.
— Это правда.
Марфа встала.
— Завтра попробую.
— Погоди. — Пелагея взяла её за руку — неожиданно, цепко. Рука была сухая, тёплая, сильная. — Ты сама осторожнее. Ты ему нравишься.
— Что?
— Он приходит к тебе на болото. Ты говоришь — каждый раз. Нормальный человек увидит его один раз и обойдёт. А он к тебе возвращается. — Пелагея смотрела на неё. — Ты ему интересна. Ты не наклоняешься, ты не боишься — это для него странно. Необычно. Он привыкает к таким.
— Привыкает?
— Начинает следить. Ждать другого момента. Не корзинку просить — другое придумает. Что-то, что заставит тебя нагнуться.
Марфа смотрела на старуху.
— Что именно?
— Не знаю. Но он придумает. Они умеют. — Пелагея отпустила её руку. — Иди. И смотри.
Ночью Марфа не спала почти.
Лежала и думала про ручей. Про проточную воду. Про то, что Пелагея сказала — он ей интересна.
Это было неприятное слово. Интересна. Как будто между ней и этой тварью было что-то личное, что-то, что она не замечала.
Она прокрутила в голове все встречи. Первый раз — корзинка. Второй раз — у ёлок, молча смотрел. Потом каждый день на болоте — одно и то же, корзинка, спина, нагнись. Потом разговор, когда она пришла сама — он встал при ней, смотрел на палку. Удивился.
Ты не боишься.
Боюсь. Но не наклонюсь.
Она думала: что если Пелагея права? Что если он выжидает? Что если он сделает что-то с Зинаидой — сделает ей больнее, или Зинаида не выдержит и пойдёт на болото сама, и попросит первого встречного — и тогда Марфа побежит за Зинаидой, и будет торопиться, и оступится, или просто наклонится за чем-нибудь по дороге.
Марфа открыла глаза. Смотрела в потолок.
Нет. Она не оступится.
Но мысль осталась.
Утром — пасмурно, сыро, дождь ночью прошёл и земля была мокрой. Марфа оделась плотнее, взяла резиновые сапоги. Пошла к Зинаиде.
Зинаида открыла дверь — и Марфа сразу увидела, что хуже. Не просто хуже — значительно. Зинаида стояла, держась за дверной косяк обеими руками, голова опущена почти к груди. Лицо серое, губы бледные.
— Зина.
— Заходи, — сказала Зинаида. Голос почти без звука.
Марфа вошла. Зинаида с трудом добрела до кухни, опустилась на табурет.
— Ночью совсем не спала, — сказала она. — Хуже стало. Намного. Голова — как будто внутри что-то давит. Не снаружи, а изнутри. Я боюсь.
— Слышишь что-нибудь?
— Что?
— Голоса. Или — ищешь что-то?
Зинаида помолчала.
— Ищу. Ночью всё время ходила по дому, смотрела. Понимала, что это бессмысленно — а всё равно ходила и смотрела под кровать, под стол.
— Что искала?
— Не знаю. Что-то. Потерянное. — Зинаида закрыла глаза. — Марфа, я не могу так долго. Скоро пойду на болото и попрошу кого угодно нагнуться. Скоро.
— Не пойдёшь.
— Откуда ты знаешь.
— Потому что там никого нет, кроме него.
Зинаида открыла глаза. Смотрела на Марфу.
— Он тоже годится.
Марфа замолчала. Это было новое — что она хочет передать его обратно ему самому. Глупость, конечно. Но в этом была какая-то логика отчаяния, которую Марфа понимала.
— Зина, — сказала она. — Сегодня попробуем ручей. Помнишь ручей в ольшанике?
— Помню.
— Пелагея говорит — проточная вода. Он не любит проточную. Попробуем.
— Что делать с ручьём?
— Не знаю точно. Может, голову опустить. Может, просто встать в воду.
Зинаида смотрела на неё долго.
— Сегодня, — сказала она. — Прямо сейчас?
— Прямо сейчас.
Они шли через поле. Медленно — Зинаида шла плохо, каждые несколько минут останавливалась, стояла, держась за Марфу. Марфа шла рядом, держала её за локоть. Земля была мокрой после ночного дождя, сапоги чавкали.
Молчали почти всё время. Говорить было не о чем — всё сказано, и лишних слов не хотелось.
Ольшанник начинался за кустами — тёмный, сырой, ольха росла плотно, ветки смыкались над головой, капли с листьев летели на плечи. Здесь пахло иначе, чем на болоте — не торфом, а прелью, глиной, холодной водой.
Ручей нашли быстро. Он был узкий — перешагнуть можно — но глубокий, наверное по колено, и вода в нём была прозрачная, с чуть зеленоватым оттенком от водорослей на камнях. Бежал быстро, журчал.
Марфа остановилась на берегу.
— Вот. Проточная.
Зинаида стояла рядом. Смотрела на воду.
— И что?
— Заходи. В воду.
— Холодная.
— Я знаю.
Зинаида помолчала. Потом начала снимать сапог. Марфа держала её за плечо, пока та балансировала на одной ноге. Второй сапог. Носки.
Зинаида осторожно зашла в ручей. Охнула — вода была ледяная, ключевая, с такой не привыкаешь. Стояла по щиколотку, потом присела — глубже, по колено.
— Голову, — сказала Марфа.
— Что?
— Голову в воду опусти. Затылок.
Зинаида посмотрела на неё. Потом на воду. Потом — медленно, придерживаясь руками о дно — начала наклоняться.
Марфа стояла на берегу и смотрела.
Зинаида опустила затылок в воду. Вода поднялась ей до ушей, волосы разошлись в стороны. Лицо осталось над поверхностью — запрокинутое, бледное.
Прошло несколько секунд.
Потом Зинаида вскрикнула.
Не громко — скорее выдохнула, резко, со звуком. Руки её, которыми она держалась о дно, соскользнули, она дёрнулась — Марфа успела схватить её за плечо, не дала упасть вперёд.
— Зина!
— Больно! — Зинаида выпрямилась, рванулась из воды — Марфа помогла, вытащила её на берег. Зинаида сидела на траве, мокрая, тяжело дышала. Волосы облепили лицо. — Больно как...
— Он давил?
— Да. Как будто голову сжали. Внутри черепа. Я думала — лопнет.
Марфа смотрела на неё. На мокрые волосы, на бледное лицо, на трясущиеся руки.
— Но он не слез.
— Нет, — сказала Зинаида. — Нет. Больно было — и всё.
Марфа стояла над ней.
Ручей журчал. Ольха капала. Где-то высоко, за облаками — кричала птица, далеко, не разобрать какая.
Не сработало снова.
Марфа смотрела на воду. Думала.
Он не любит проточную воду — так сказала Пелагея. Но это не значит, что вода его убивает. Не любит — это значит, ему некомфортно. Неприятно. Он давит сильнее, как давил с корой — но не уходит.
Тогда что?
Марфа подумала про то, что сказала Пелагея ночью. Про то, что он ей интересен. Что она ему интересна.
Она смотрела на воду и думала.
Он пустой. Ему нужна живая шея, тепло, пульс. Зинаида — это то, что он взял. Но Зинаида с каждым днём слабее. Значит — что? Значит, ему нужна другая. Свежая.
Он всегда искал свежую.
Марфа думала это и параллельно думала кое-что ещё. Что-то холодное и отдельное, как посторонняя мысль.
Что если использовать это.
Что если дать ему то, что он хочет — не Зинаиду, а кого-то другого. Свежего. Прямую шею, не согнутую. Тёплую. С пульсом.
Зинаида подняла голову. Смотрела на Марфу снизу вверх, мокрая, со слипшимися волосами.
— Марфа. Что ты думаешь?
Марфа не ответила сразу.
Что-то в ней медленно складывалось в форму.
Не план. Ещё не план. Но что-то.
— Думаю, — сказала она. — Обувайся. Пойдём домой.
Они вернулись в деревню. Зинаида дошла до своего двора, Марфа проводила её до крыльца. Зинаида была совсем плохая — мокрая, белая, держалась за Марфину руку почти всю дорогу.
— Ложись, — сказала Марфа. — Я вечером приду.
— Хорошо.
— И никуда не ходи.
— Марфа, — сказала Зинаида. — Я сегодня ночью, наверное, пойду. Всё равно пойду. Не могу больше.
— Куда?
— На болото. Или ещё куда. Неважно. Найду кого-нибудь. Первого встречного.
— Зина.
— Я понимаю. Я знаю, что не надо. Но ночью — ночью мне всё равно. Понимаешь? Ночью мне на всё наплевать, только бы это прекратилось.
Марфа смотрела на неё.
— Ночью не ходи, — сказала она. — Слышишь? Я разберусь. Сегодня.
— Сегодня?
— Сегодня.
Зинаида смотрела на неё. В глазах было что-то — не надежда, не доверие. Просто усталость, которая позволяла согласиться.
— Хорошо, — сказала она.
Марфа подождала, пока та зашла в дом. Услышала, как закрылась дверь. Постояла.
Потом пошла домой.
Дома она выпила воды, сидела за столом. Думала.
У неё было несколько часов.
Она думала о том, что знала про него. Пустой. Ищет живое. Тянется к тем, кто не смотрит вниз — потому что это странно, потому что большинство смотрит. Он охотник, а охотник замечает то, что выбивается из правила.
Она выбивалась.
Значит — он будет там, где она. Будет следить. Ждать.
Это можно использовать.
Марфа встала. Прошлась по кухне. Остановилась у окна.
Нельзя позволить ему прыгнуть. Нельзя наклониться. Это правило первое и главное, и оно не меняется.
Но что если дать ему возможность попробовать — и в этот момент сделать что-то с ним самим.
Что можно сделать с тем, кто собирается прыгнуть.
Пелагея сказала: если выпрямиться резко и держать — он теряет опору. Слетает. Больно, но возможно. Зинаида не смогла — боль уже слишком большая, слишком вкусился. Но свежий захват — первые секунды — может быть, тогда?
Марфа думала.
Нет. Это слишком рискованно. Даже первые секунды — он уже на шее, уже давит, и боль приходит сразу. Она это знала по тому, что рассказывала Зинаида. Голова как обухом. Тёмные в глазах. Сразу.
Значит — нельзя позволить ему прыгнуть. Значит — нужно сделать что-то до.
До того, как он прыгнул.
Марфа сидела и смотрела в стол. В трещину на деревянной столешнице, давнюю, с тех пор как они с мужем переехали в этот дом, сорок три года назад.
Он пустой. Он оболочка.
Что убивает оболочку?
Что убивает то, что не имеет веса внутри?
Марфа не знала. У неё не было ответа на этот вопрос. Она была простая деревенская баба семидесяти двух лет, с больной поясницей и двумя козами. Она не знала, как убивают болотных тварей. Этому нигде не учили.
Но нож у неё был.
И он был маленький. Хилый. Руки доставали до колен — значит, руки длинные, но тонкие. Тело под рваньём — узкое, почти детское.
Марфа взяла нож, посмотрела на лезвие.
Она не знала, можно ли его порезать. Не знала, есть ли у него кровь. Но она знала, что он двигался как живой — вставал, шёл, балансировал под тяжестью головы. Значит, у него было что-то, что двигалось.
Что держит голову — если голова тяжёлая, непропорционально тяжёлая, если шея тонкая?
Ему нужно опереться. Не на шею жертвы — на что-то своё. Пока он не прыгнул, пока он ещё сидит или стоит — его собственная шея держит голову. Тонкая, слабая шея под огромной головой.
Марфа смотрела на нож.
Она думала: если голова — это он сам, весь он, то без поддержки снизу...
Это была дикая мысль. Прямая, простая и дикая.
Она положила нож в карман.
На болото она пошла в три часа дня. Небо было облачное, солнце за тучами, ветер. Корзину не взяла — не было смысла притворяться.
Взяла палку. Нож в кармане. И ещё — верёвку. Короткую, крепкую, метра полтора. Нашла в сарае, из тех, что для вязки дров.
Зачем верёвку — она до конца не знала. Просто взяла.
Через изгородь. Болото. Запах торфа, осока, мох под ногами.
Он появился быстро. Быстрее, чем обычно — как будто ждал именно сегодня. Стоял в двадцати шагах, у той же кочки. Смотрел на неё.
Марфа остановилась.
Они смотрели друг на друга.
Он не сказал про корзинку. Сегодня — молчал. Просто смотрел.
— Знаю, что ты ждёшь, — сказала Марфа. — Не дождёшься.
Он молчал.
— Соседка моя сегодня ночью пойдёт тебя искать, — сказала Марфа. — Если я ничего не сделаю. Ты это знаешь, наверное.
Он смотрел на неё. Рот чуть приоткрылся.
— Знаю, — сказал он.
— Значит, сегодня — либо она, либо я.
Пауза.
— Ты умная, — сказал он. Без интонации, как факт.
— Нет. Просто деваться некуда.
Она сделала шаг вперёд. Держала палку в правой руке. Нож — в кармане, под рукой.
Он не отступил. Смотрел.
Марфа думала про одно: не наклоняться. Спина прямо. Голова прямо. Что бы ни случилось.
Она подошла ещё ближе. Метров пять между ними.
И тут он сделал то, чего не делал раньше.
Не сказал про корзинку. Не попросил нагнуться.
Он упал.
Просто — подломились ноги, и он рухнул на мох. Медленно, как мешок, набитый чем-то нетяжёлым. Лёг лицом вниз. Голова — огромная, неправильная — ударилась о кочку.
И лежал.
Марфа остановилась.
Смотрела на него.
Он лежал и не двигался. И что-то в ней — то самое, что всегда говорило правильные вещи, — сказало сейчас: не подходи.
Но он лежал. Не двигался. Маленький, хилый, рваньё облепило мох.
Марфа стояла и считала секунды.
Один. Два. Три.
На пятом она увидела, что его пальцы — длинные, тёмные пальцы — медленно загребают мох. Тихо, почти незаметно. Он не был без сознания. Он ждал.
Ждал, когда она наклонится над ним.
Марфа выдохнула.
— Нет, — сказала она вслух.
И не наклонилась.
Глава 4
Он лежал на мху и ждал.
Марфа стояла в пяти шагах от него и тоже ждала. Держала палку. Смотрела на его пальцы — они больше не загребали мох, замерли. Но она знала, что он не потерял сознания. Он просто ждал терпеливее, чем она.
Прошла минута. Две.
Ничего не менялось.
Марфа думала. Он лежит — и это ловушка. Самая простая ловушка, какая есть. Лечь, притвориться немощным, подождать, когда над тобой наклонятся. Он это умеет — она видела, как он сидел на кочке в первый день, как выглядел беспомощным. Это его способ.
Значит, наклоняться нельзя. Она это знала.
Но стоять и ждать тоже было не выходом. Зинаида к ночи сорвётся — это она сказала сама, и Марфа ей верила.
Марфа переступила с ноги на ногу. Мох чавкнул под сапогом.
Она думала про шею. Про то, что его шея держит эту голову. Тонкая, узкая — она видела это, когда он стоял перед ней. Голова на тонкой шее — как тыква на жёрдочке. Как это вообще держится.
Держится потому, что ему нужна чужая. Как только найдёт — своя уже не нужна.
Марфа смотрела на него. На рваньё, облепившее мох. На длинные руки, вытянутые вдоль тела. На голову, которая лежала боком на кочке, тяжёлая, неподвижная.
Она сделала шаг в сторону — не к нему, а вбок. Обошла его по дуге, метрах в четырёх. Смотрела на него сбоку.
Он не двигался. Следил за ней — она чувствовала это, хотя не видела глаз.
Она обошла его ещё — теперь оказалась сзади него. Смотрела на затылок. На то место, где его собственная шея встречалась с основанием черепа.
Тонкая. Тоньше, чем у ребёнка.
Марфа вытащила нож из кармана.
Она не знала, будет ли от него толк. Не знала, есть ли у него кровь, есть ли у него что-то, что можно перерезать. Но она знала одно: эта голова держится на чём-то физическом. И она сейчас сзади него, и он лежит, и его шея открыта.
Единственный момент, когда она может сделать что-то — не наклонившись.
Она опустилась на одно колено. Не нагибаясь — именно на колено, держа спину прямо. Нож в руке.
Он дёрнулся.
Почувствовал — не увидел, почувствовал — что что-то изменилось. Рваньё зашевелилось, руки пришли в движение, он начал разворачиваться.
Марфа не дала ему времени.
Она ударила ножом в шею — туда, где голова встречалась с телом. Удар был неточный — она не охотник, не мясник, рука не была набита для такого — но попала. Лезвие вошло во что-то, что было не совсем плотью и не совсем пустотой. Не мягкое, не твёрдое — что-то среднее, как мокрая глина.
Он издал звук.
Не крик — скорее выдох, резкий и влажный. Руки его взметнулись вверх, он перевернулся на бок — Марфа отпрянула, встала на ноги, отступила на шаг. Спина прямая. Голова прямо.
Он лежал на боку и дёргался. Голова моталась — тяжёлая, неуправляемая, она тянула его, перевешивала, и он не мог встать из-за неё. Его собственная голова была его тюрьмой.
Марфа смотрела.
Из места, куда вошёл нож, не было крови. Было что-то тёмное — не красное, тёмное, почти чёрное, но немного. Очень немного.
Он пытался встать. Руки упирались в мох, ноги толкались, но голова перевешивала — он заваливался снова и снова. Белёсые глаза смотрели на неё — теперь в них было что-то, чего не было раньше. Не боль. Что-то другое. Удивление, может быть. Или злость.
— Ляжешь, — сказал он. Голос изменился — стал гуще, влажнее. — Всё равно ляжешь.
Марфа не ответила.
Она смотрела на него и думала: недостаточно. Она ударила один раз, попала, но недостаточно. Он дёргается, но не уходит, не слабеет по-настоящему.
Надо ещё.
Он всё-таки встал — каким-то образом поднялся, покачиваясь, опираясь на все четыре конечности. Голова свисала вниз — уже не держалась прямо, клонилась к земле. Он смотрел на неё снизу вверх.
— Нагнись, — сказал он. Голос совсем другой теперь — хриплый, с присвистом. — Нагнись и посмотри, что ты сделала.
Марфа сделала шаг к нему. Держала нож.
Он прыгнул.
Не так, как она ожидала — не вверх, не на неё. Он прыгнул в сторону, откатился, и вдруг оказался не там, где был. Мелькнуло рваньё — и он уже стоял сбоку от неё, метрах в трёх, и смотрел. Голова моталась, он поддерживал её рукой — длинной рукой, которая теперь прижимала подбородок к плечу. Держал собственную голову рукой.
Это было странно — видеть, как он держит собственную голову. Как будто без руки она упала бы.
Марфа повернулась к нему. Не отводила взгляда.
Он смотрел на неё. Потом медленно — очень медленно — убрал руку от головы. Голова качнулась, накренилась. Он снова поднял руку, поддержал.
— Что ты сделала, — сказал он. Не вопрос. Что-то другое.
— То, что могла, — сказала Марфа.
Он молчал. Держал голову рукой. Смотрел на неё.
Потом развернулся и пошёл — в сторону болота, туда, где начиналась настоящая вода. Шёл медленно, одной рукой придерживая голову. Пошатывался.
Марфа смотрела ему вслед.
Он дошёл до края — там, где мох уходил в воду, где стояли редкие сухие стебли прошлогоднего камыша. Остановился.
Потом сел. Медленно опустился на кочку — ту самую, где она видела его в первый раз. И стал держать голову двумя руками. Молча, неподвижно.
Марфа стояла и смотрела на него.
Он не уходил. Он просто сидел — теперь по-другому, не притворяясь немощным, а действительно немощный. Держал голову. Белёсые глаза смотрели куда-то мимо неё.
Прошла минута.
Потом Марфа почувствовала — не увидела, почувствовала — что что-то изменилось. Не здесь, не рядом с ней.
В деревне.
Она не могла объяснить, как это — просто что-то изменилось в воздухе. Какое-то давление спало. Как когда долго сжимаешь кулак, а потом разжимаешь, и не сразу понимаешь, что разжал.
Зинаида.
Марфа развернулась и пошла к выходу с болота. Быстро, насколько можно. Не оглядываясь — она знала, что он сидит там, держит голову, и никуда не идёт. Пока.
Через изгородь. Поле. Деревня.
Зинаида стояла посреди своего двора.
Стояла — прямо. Голова поднята. Не держалась за забор, не держалась ни за что. Просто стояла посреди двора и смотрела на руки — как будто видела их впервые.
Услышала скрип калитки, обернулась на Марфу.
Марфа смотрела на неё.
— Зина. Как голова?
Зинаида смотрела на неё. Потом медленно подняла руку и потрогала затылок.
— Не болит, — сказала она. Голос странный — тихий, неуверенный, как будто не верит тому, что говорит. — Марфа, не болит.
— Совсем?
— Совсем. — Она снова потрогала затылок. — Только что было — и вдруг прошло. Я стояла в доме, и вдруг просто — прошло. Как будто кто-то снял что-то.