- -
- 100%
- +
Затылок ныл. Слабо, как фоновый шум — она и не заметила бы, если б не знала теперь, что обращать внимание.
На следующий день она всё-таки пошла. Не сразу, не с утра — сначала тянула, делала дела, потом сказала себе, что нечего тянуть, клюква не ждёт, и собралась.
Взяла корзину. Взяла палку. Подумала и взяла ещё нож — охотничий, покойного мужа, лежал в ящике под кроватью, она иногда брала его в лес, просто так, по привычке. Положила в карман фартука.
До болота дошла за двадцать минут. Изгородь, примятая трава, запах торфа.
Она была в порядке. Никакого страха — ну, почти. Что-то сидело в животе, холодноватое, но это Марфа умела не замечать.
Клюкву нашла быстро, пошла работать. Голову не поднимала лишний раз, смотрела под ноги, но не так, чтобы сутулиться — она следила за этим специально: спину держала, голову выше плеч. Смешно, наверное, выглядело — бабка ходит по болоту с прямой спиной, как на параде.
Час прошёл нормально. Корзина тяжелела.
Он появился, когда она дошла до дальнего края пятака — туда, где болото понижалось и начинался настоящий мох, зыбкий. Стоял у кромки, как в прошлый раз. Маленький, скрюченный, голова набок.
Марфа остановилась. Смотрела на него.
Он смотрел на неё.
— Корзинку, — сказал он. — Вчера потерял.
— Нет у тебя корзинки, — сказала Марфа.
Он помолчал.
— Тяжело тебе, — сказал он снова, как в прошлый раз. — Спина болит. Нагнись, отдохни немного.
— Нет, — сказала она.
И пошла в другую сторону. Не бегом, не оглядываясь — ровным шагом, с прямой спиной.
Она почувствовала его взгляд между лопаток — плотный, как давление пальца. Шла и считала шаги. На двадцатом взгляд пропал.
Она не оглянулась.
Набрала ещё полкорзины и пошла домой.
Так продолжалось четыре дня. Каждый раз, когда она приходила на болото, он появлялся. Иногда сразу, иногда через час. Сидел или стоял, смотрел, говорил про корзинку, про спину, про то что тяжело. Один раз сказал что-то другое — что у неё дочка в городе, что дочка не приедет, что некому помочь. Марфа не поняла, откуда он знает про дочку — та действительно была в городе и последний раз приезжала полгода назад. Не ответила. Ушла.
На пятый день он не появился. Марфа собрала клюкву спокойно, дошла до ёлок и обратно — никого. Подумала: может, ушёл. Может, нашёл кого другого.
Мысль была неприятная.
Она пошла домой и по дороге завернула к Зинаиде — просто так, узнать как та. Постучала в калитку, Зинаида вышла на крыльцо.
Марфа посмотрела на неё.
Зинаида стояла немного согнувшись. Не сильно — просто чуть вперёд, голову опустив. Смотрела в землю, потом подняла взгляд на Марфу, и в глазах у неё было что-то — усталость, или боль, или что-то ещё, что Марфа сразу узнала, хотя не видела раньше.
— Зина, — сказала Марфа тихо. — Ты на болото ходила?
Зинаида помолчала. Потом сказала:
— За черникой ходила. В лес. Там мужик какой-то сидел, просил помочь кошелёк найти. Я наклонилась.
Голос у неё был ровный, почти спокойный. Только рука, которой она держалась за столб крыльца, сжималась и разжималась.
— Голова? — спросила Марфа.
— С утра, — сказала Зинаида. — Встать не могла. Кое-как.
Марфа посмотрела на неё — на эту согнутую спину, на опущенную голову, на белые костяшки пальцев на столбе.
— Заходи, — сказала Марфа. — Чай поставлю.
Глава 2
Зинаида сидела за столом и держала кружку двумя руками. Пальцы у неё были белые на суставах — она давила на фарфор сильнее, чем нужно, чтобы держать кружку с чаем. Голову она не поднимала. Смотрела в стол, в скатерть с синими цветочками, которую Марфа стелила только когда приходили гости.
Марфа налила чай, села напротив. Смотрела на соседку.
Зинаида с утра была в работе — это видно было по рукам, по фартуку, по тому, как перемазаны голенища её сапог. Огород, значит. Копала. И при этом — согнутая, голова вниз, держится за что попало.
— Давно болит? — спросила Марфа.
— Со вчерашнего вечера. Сначала думала — просто давление. Выпила таблетку, легла. Утром встала — хуже.
— Ты его видела? Когда прыгнул?
Зинаида помолчала. Пальцы на кружке чуть разжались.
— Нет. Я наклонилась посмотреть под куст — кошелёк он говорил, потерял. Я подумала — мало ли, кто-то обронил. Наклонилась, смотрю в траву. И всё. Голова как обухом. Я даже не поняла сначала, встала — а боль такая, что темно в глазах. Пошла домой, кое-как дошла.
— А он?
— Не видела. Может, там и не было никого — может, почудилось. — Зинаида наконец посмотрела на Марфу. Глаза у неё были красноватые, воспалённые. — Только голова с тех пор не отпускает.
— Где болит?
— Затылок. Виски. — Она поморщилась. — Как тиски.
Марфа отпила чай. Думала.
— Мать твоя, — сказала она, — она говорила, как от него избавиться?
— Говорила, что надо другого человека.
— Чтобы наклонился.
— Да.
Помолчали.
— Я не буду этого делать, — сказала Зинаида. — Чтоб ты знала. На кого-то другого его переводить — не буду.
— Я и не прошу.
— Просто чтоб ты знала.
Марфа кивнула. Встала, налила ещё чаю, хотя у Зинаиды кружка была полная. Просто надо было что-то делать руками.
— Мать ещё что говорила? — спросила она. — Кроме этого.
Зинаида думала. Потом сказала:
— Говорила, что есть способ. Другой. Не через человека. Что если носитель сам разогнётся резко и не даст ему держаться — он может слететь. Но тогда больно очень. И не всегда получается.
— Резко — это как?
— Не знаю. Она не объясняла. Говорила — если через силу, через боль выпрямиться и не согнуться снова. Он тогда теряет опору. Но я не могу — у меня как голову поднимаю, темнеет.
Марфа смотрела на неё. На эту согнутую спину, на красные глаза. Зинаида была её соседкой двадцать лет. Хорошей соседкой — не лезла не в своё дело, помогала когда надо, можно было попросить присмотреть за курами если уезжала. Таких людей не было много в Харино, а теперь их стало ещё меньше.
— Ты иди домой, — сказала Марфа. — Ляг. Не нагружайся.
— Огород не ждёт.
— Ляг, говорю. Завтра разберёмся.
Зинаида ушла. Медленно, придерживаясь за забор вдоль дороги. Марфа смотрела ей вслед с крыльца.
Затылок у неё снова кольнул — коротко, как иголкой. Марфа потёрла шею. Ничего там не было, конечно. Просто нервы.
Ночью она плохо спала.
Лежала, слушала деревню. В Харино ночью почти не было звуков — ни машин, ни голосов, только иногда собака у Кузнецовых брехала на что-то в темноте, да ветер шевелил рамы. Марфа лежала на спине и смотрела в потолок.
Думала о Зинаиде. Думала о том, что сказала её мать — что если резко выпрямиться, он слетает. Думала, правда ли это, и если правда — можно ли это использовать как-то иначе. Не на Зинаиде — та не сможет, у неё болит слишком сильно. На ком-то другом. Или — вообще без носителя.
Потом подумала: зачем она об этом думает. Это не её дело. Зинаида взрослая, сама решит. Сама наклонилась — сама разбирается.
Но мысль не уходила.
В два ночи Марфа встала, налила воды, выпила стоя у окна. На улице было темно и тихо. Звёзды были, луна — нет, или за тучами. Огород в темноте выглядел как просто темнота.
Она подумала: если Зинаида не избавится от него сама — она пойдёт и найдёт кого-нибудь другого. Рано или поздно. Боль сделает своё. И тогда кто-то другой в Харино будет ходить согнувшись и держаться за заборы.
Марфа поставила кружку, вернулась в кровать.
Заснула под утро снова.
Утром она пошла к Зинаиде.
Зинаида была во дворе. Сидела на чурбаке у поленницы, руки на коленях. Не работала — просто сидела. Голова опущена. Услышала скрип калитки, повернулась — медленно, как будто повернуть голову было усилием.
— Как ты? — спросила Марфа.
— Хуже, — сказала Зинаида. Голос был тихий, сухой. — Ночью не спала совсем. Таблетки не берут.
Марфа подошла, встала рядом. Посмотрела на неё. Зинаида была серая. Под глазами — тёмное.
— Ты вставала ночью? Ходила куда-нибудь?
— Ходила. — Зинаида помолчала. — Во двор выходила. Не понимаю зачем. Просто вышла и стояла. Потом вернулась.
— Искала что-то?
Зинаида посмотрела на неё.
— Не знаю. Может. Под ноги смотрела, да.
Марфа присела на другой чурбак рядом с поленницей. Помолчала.
— Зина, ты должна попробовать выпрямиться. То, что мать говорила.
— Я пробовала. Ночью пробовала. Не могу — темнеет.
— Не сразу. Постепенно.
— Ты не понимаешь, какая боль.
— Понимаю.
— Нет, — сказала Зинаида тихо. — Не понимаешь. Ты не наклонялась. Ты не знаешь.
Марфа замолчала. Она была права.
Они сидели во дворе, солнце грело плечи — хорошее утро было, ясное, почти без ветра. Где-то в соседнем дворе кто-то колол дрова — редкие удары, неспешные. Совершенно обычное утро в Харино. Совершенно обычное, кроме Зинаиды, которая сидела согнувшись и не могла поднять голову.
— Мать ещё что-то говорила? — спросила Марфа. — Совсем что-нибудь, любую мелочь.
Зинаида думала долго.
— Говорила, что он боится тех, кто не смотрит вниз. Что его как бы нет, если ты не смотришь под ноги. Он только там, куда ты глядишь. Но это непонятно — раз уж он на шее, то он есть, смотри не смотри.
— А раньше? До того, как прыгнет?
— Раньше — да. Мать говорила, нельзя смотреть вниз при нём, нельзя наклоняться. Тогда он не возьмёт.
— Это я и без матери поняла, — сказала Марфа.
— Поздно мне это.
Марфа встала.
— Я вечером зайду, — сказала она. — Ты не ходи никуда. И если кто попросит тебя нагнуться или поднять что — не делай. Слышишь?
— Слышу.
— И к болоту не ходи.
— Да куда я пойду.
День прошёл. Марфа занималась своим — козы, огород, куры. Работала и думала. Думала почти постоянно, фоном, пока руки делали привычное.
Она перебирала то, что знала. Не очень много.
Первое: он живёт на болоте, в ягодных местах. Сидит, ждёт. Прикидывается немощным стариком. Просит помочь найти вещь — и как только человек наклоняется, прыгает на шею.
Второе: после этого — боль, транс, человек ходит согнувшись и ищет что-то, что никогда не найдёт.
Третье: слезать сам не слезает. Нужен другой носитель. Или — по словам матери Зинаиды — резко выпрямиться и удержаться.
Четвёртое: боится тех, кто не смотрит вниз.
Марфа думала об этом четвёртом пункте. Боится. Не берёт — это понятно. Но боится ли? И что это значит — боится.
Она перебирала всё это, пока кормила коз, пока полола грядку с морковью, пока вешала выстиранное на верёвку. К вечеру у неё была мысль, которую она сама не знала, как назвать. Не план — просто мысль. Что если его можно не передать другому носителю, а просто — убрать. Не через человека, а через что-то другое.
Лишить опоры. Так Зинаидина мать говорила — он теряет опору, если выпрямиться. Значит, ему нужна опора. Шея, затылок — это его точка. Что если убрать эту точку физически.
Мысль была дикая. Марфа покрутила её в голове, отложила.
Вечером зашла к Зинаиде.
Зинаида лежала на кровати, не раздеваясь. На вопрос — лучше или хуже — сказала: одинаково. Говорила медленно. Спросила, который час, когда Марфа сказала — восемь вечера — удивилась, будто думала, что уже ночь.
— Ты ела сегодня? — спросила Марфа.
— Не хотелось.
— Надо есть.
— Знаю.
Марфа прошла на кухню, нашла хлеб, нарезала, намазала маслом. Принесла Зинаиде. Та взяла кусок, откусила, жевала медленно.
— Зина, — сказала Марфа. — Я думаю — надо что-то делать. Не просто ждать.
— Что делать.
— Я не знаю ещё. Думаю.
Зинаида дожевала кусок, отложила остальное.
— Марфа. — Голос у неё был тихий, без интонации. — Ты знаешь, что я хочу сделать? Я хочу пойти на болото и попросить кого-нибудь помочь мне что-нибудь поднять. Первого встречного. Просто чтобы это прекратилось.
Марфа молчала.
— Я не сделаю, — сказала Зинаида. — Сказала уже. Но хочу. Вот так хочу, что сижу и думаю об этом постоянно. Уже думаю — ну кто там на болоте, кто там будет, может, никого и нет, и ничего не случится.
— Там никого нет.
— Я понимаю.
— Но ты думаешь всё равно.
— Всё равно, — сказала Зинаида. Она смотрела в потолок. — Он заставляет. Это не мои мысли, я понимаю, что не мои. Но они в голове, и от них не отделаешься.
Марфа встала.
— Я приду завтра с утра, — сказала она. — Ты никуда не ходи. Договорились?
— Договорились.
На следующее утро Марфа проснулась рано — в пять, раньше будильника. Лежала и слушала. Тишина, петух у Кузнецовых, далеко где-то машина на трассе.
Она встала, оделась. Взяла корзину — не для клюквы, просто для виду. Взяла палку. Нож — снова в карман.
И пошла на болото.
Не к Зинаиде сначала — на болото. Она сама не могла себе объяснить зачем. Просто надо было посмотреть. Надо было его найти снова и посмотреть — как он двигается, где стоит, что делает, когда жертвы нет. Разведка. Глупо, может быть, но Марфа не умела делать что-то, не понимая, с чем имеет дело.
Болото встретило туманом и запахом. Она прошла через изгородь, встала, огляделась.
Тихо. Осока шевелилась — чуть, ветер слабый. Где-то квакнуло, заткнулось.
Марфа пошла вглубь. Медленно, осторожно. Голову держала прямо — это теперь стало привычкой, она замечала, что и дома иногда держит шею напряжённо, как будто боится случайно наклониться.
Она дошла до своего места, где собирала клюкву. Огляделась. Никого.
Прошла дальше, туда, где видела его в первый раз, — к той кочке, к краю пятака.
Он был там.
Сидел на кочке, как в первый раз — спиной к ней, голова клонится, руки висят. Марфа остановилась метрах в двадцати.
Она смотрела на него. Он не двигался. Может, не слышал её — она шла тихо.
Она стояла и смотрела. Старалась смотреть не на кочку, а на него самого. На то, как он устроен.
Маленький. Хилый на вид — узкие плечи, тонкие руки. Но голова тяжёлая, это видно было по тому, как она тянула его вперёд, как шея держала её с усилием. Он сам был пустой — Зинаидина мать говорила это, и Марфа теперь видела что-то такое: в том, как он сидит, не было веса. Как будто внутри него не было ничего, только оболочка.
Ему нужна была чужая шея.
Он вдруг повернулся.
Резко — не так, как двигался раньше, медленно. Резко, как птица поворачивает голову. И посмотрел прямо на неё.
Марфа не двинулась.
Белёсые глаза. Рот чуть приоткрыт.
Они смотрели друг на друга. Потом он сказал — тихо, как всегда, но что-то в голосе было другое. Не просительное:
— Ты опять пришла.
— Пришла, — сказала Марфа.
— Наклонись.
— Нет.
Он смотрел на неё. Потом медленно встал с кочки. Марфа не ожидала этого — раньше он или сидел, или стоял уже где-то в стороне, переместившись пока она не видела. А сейчас встал при ней, и она увидела, как это выглядит.
Маленький. Ростом — ей до плеча, может. Но голова при этом размером с хорошую тыкву, и когда он стоял, она тянула его так, что он сутулился под углом. Руки доставали до колен. Ноги голые, тёмные, пальцы длинные, скрюченные.
Он сделал шаг к ней.
Марфа не отступила. Подняла палку — не замахнулась, просто подняла, чтобы между ними что-то было.
Он остановился.
Смотрел на палку. Потом на неё.
— Ты не боишься, — сказал он. Не спрашивал — констатировал. И в этом было что-то удивлённое, хотя лицо не выражало ничего.
— Боюсь, — сказала Марфа. — Но не наклонюсь.
Он молчал.
— Ты соседке моей сел на шею, — сказала Марфа. — Зинаиде.
Он не ответил.
— Слезь с неё.
— Нет, — сказал он просто.
— Она тебе ничего не сделала.
— Наклонилась.
Марфа смотрела на него. На это маленькое, тяжёлоголовое существо, которое стояло перед ней на мху и говорило «наклонилась» как будто это объясняло всё.
— Ты с неё слезешь, — сказала она. — Я ещё не знаю как. Но слезешь.
Он посмотрел на неё своими белёсыми глазами. Потом медленно повернулся и пошёл — не к ней, мимо, куда-то в сторону ёлок. Шёл странно, с трудом удерживая равновесие под тяжестью головы, переваливаясь.
Марфа смотрела ему вслед.
У ёлок он исчез. Просто перестал быть — не ушёл за деревья, а вот был и вот нет.
Марфа опустила палку. Выдохнула.
Стояла на болоте, в тишине, в запахе торфа. Руки не дрожали на этот раз.
Она развернулась и пошла обратно.
К Зинаиде она пришла в восемь. Постучала, подождала. Зинаида открыла — уже одетая, стояла в дверях, держась за косяк.
— Как ты? — спросила Марфа.
— Хожу, — сказала Зинаида. Голос чуть живее, чем вчера. — Ночью спала немного. Голова всё равно болит, но... терпимо.
— Хорошо. Завтрак ела?
— Нет ещё.
— Поешь.
Марфа прошла в дом, пока Зинаида варила яйца, сидела за столом и думала. Думала о том, что видела на болоте. О том, как он встал. О том, что сказал: наклонилась.
Как будто это было правилом. Договором. Наклонилась — значит, честно.
Марфа не верила в честность таких договоров. Но что-то в этом было важным. Он работал через правила. Через условие. Условие было конкретным: шея должна оказаться открытой. Значит, есть и что-то конкретное с другой стороны.
Зинаида поставила перед ней кружку чая, села напротив с яйцом и хлебом.
— Я была на болоте сегодня, — сказала Марфа.
Зинаида уронила ложку. Подняла, посмотрела на Марфу.
— Зачем?
— Смотрела.
— Видела его?
— Видела.
— И?
— Разговаривала.
Зинаида смотрела на неё.
— Марфа. Ты что, с ума сошла?
— Нет. Я его не боюсь, пока не нагибаюсь. Он мне ничего не сделает, если я прямо стою.
— Это ты так думаешь.
— Может. Но сегодня — ничего не сделал.
Зинаида помолчала. Потом сказала:
— И что ты ему сказала?
— Сказала, что он слезет с тебя. Что я придумаю как.
— Придумала?
Марфа отпила чай.
— Думаю.
День был тяжёлый. Марфа чувствовала это — не физически, а как-то иначе. Как давление. Как будто воздух стал плотнее. Она делала дела, но всё время ловила себя на том, что смотрит на пол. Опускала взгляд — и замечала это, и поднимала снова. Раздражало.
В полдень она пошла в дом Пелагеи Никитичны.
Пелагея Никитична была старейшей жительницей Харино — восемьдесят девять лет, почти не выходила из дому, но голова работала ясно. Знала всех, помнила всё. Её мать была знахаркой, и кое-что от матери к Пелагее перешло — не знание, скорее ощущение вещей. Марфа иногда приходила к ней просто поговорить, и разговоры эти были не пустыми.
Пелагея сидела у окна в своём обычном месте — кресло, подушка под спиной, на коленях кот Тимоха, рыжий, ленивый. Услышала Марфу, обернулась.
— А, Марфа. Заходи.
Марфа зашла, поставила на стол то, что принесла — банку варенья, хлеб. Пелагея посмотрела, кивнула. Кот открыл один глаз на Марфу и закрыл снова.
— Чего пришла? — спросила Пелагея. Она всегда спрашивала прямо, без обиняков. Не грубо — просто прямо.
— Спросить хочу, — сказала Марфа. — Про болотного.
Пелагея смотрела на неё спокойно. Помолчала.
— Видела его?
— Видела. Несколько раз.
— Не наклонялась?
— Нет.
— Правильно. — Пелагея погладила кота. — А зачем пришла тогда?
— Зинаида наклонилась.
Пелагея закрыла глаза. Ненадолго, секунды на три. Потом открыла.
— Давно?
— Позавчера.
— Болит?
— Сильно.
Пелагея молчала. За окном воробьи возились в палисаднике, шумно, дерзко.
— Пелагея Никитична, — сказала Марфа. — Вы знаете что-нибудь про него? Как убрать?
— Передать.
— Зинаида не будет передавать.
— Тогда терпеть.
— Долго?
— Пока не передаст. Или пока сил хватит. Некоторые месяцами носят.
— Месяцами.
— Да. Потом передают. Все передают в итоге. Боль своё делает.
Марфа сидела, смотрела в пол — поймала себя, подняла взгляд.
— Другого способа нет?
Пелагея долго молчала. Тимоха заурчал, повернулся на боку.
— Мать моя говорила, — сказала Пелагея наконец, — что его можно снять. Но только если убрать то, на чём он держится. Он сидит на шее — на затылке, на позвонках. Если позвонков нет...
— Нет?
— Она имела в виду другое. Если шею перевязать так, чтобы он не мог сжать — плотно, жёстко, чтобы не было мягкого места. Он ищет живую плоть, тепло, пульс. Если между ним и шеей твёрдое — он не удержится. Соскользнёт.
— Что значит твёрдое?
— Дерево, — сказала Пелагея. — Мать говорила — берёза. Берёзовая кора плотная, прохладная, без пульса. Намотать на шею — плотно, от затылка до плеч. Тогда ему не за что держаться.
Марфа смотрела на старуху.
— И он слезет?
— Мать так говорила. Я не пробовала. — Пелагея помолчала. — Это больно будет. Очень. Если он на шее — он будет жать сильнее, когда почувствует, что теряет. Выдержать надо.
— Зинаида выдержит.
— Может, да. Может, нет. Не знаю я, Марфа. Это всё — что мать говорила. Сама не видела, не делала.
Марфа встала.
— Спасибо, Пелагея Никитична.
— Погоди. — Старуха подняла руку. — Ты сама-то как? Он тебя не задел?
— Нет.
— Точно?
— Точно. Я не нагибалась.
Пелагея смотрела на неё — долго, как будто проверяла. Потом кивнула.
— Осторожнее будь. Он ждёт. У него времени нет — он всё время ждёт. Ты можешь устать держать голову прямо.
— Не устану, — сказала Марфа.
Пелагея не ответила. Только смотрела ей вслед, пока Марфа не вышла за дверь.
Берёзу она нашла быстро — молодую, на краю поля, с хорошей гладкой корой. Срезала несколько длинных полос ножом — охотничий брал нормально, кора шла ровными лентами, белёсыми, прохладными на ощупь. Марфа сложила их, завернула в тряпку.
Пошла к Зинаиде.
Зинаида открыла дверь, увидела тряпку в руках Марфы.
— Что это?
— Берёзовая кора. Пелагея Никитична сказала — надо на шею намотать. Плотно.
Зинаида смотрела на тряпку.
— И что?
— Говорит — он потеряет опору. Слезет.
— Это точно?
— Нет. Но другого пока нет.
Зинаида помолчала. Потом отступила, пропуская Марфу в дом.
— Будет больно?
— Скорее всего, — сказала Марфа. — Пелагея говорит — да.
— Ладно, — сказала Зинаида. Голос ровный, усталый. — Давай.
Глава 3
Зинаида села на табурет посреди кухни. Спина прямая — она старалась, Марфа видела это усилие — но плечи всё равно тянулись вперёд, голова клонилась. Как груз на верёвке, который тянет вниз постоянно, не давая передышки.
Марфа развернула тряпку. Кора лежала полосами — белая, с тёмными чёрточками, прохладная. Она взяла первую полосу, подошла к Зинаиде.
— Держись прямо, насколько можешь.
— Стараюсь.
— Я буду мотать от затылка вниз. До плеч. Если больно станет — скажи.
— Хорошо.
Марфа приложила первую полосу к основанию шеи сзади. Кора была жёсткой, чуть шершавой с внутренней стороны, прохладной — как приложить к коже что-то из леса, что никогда не нагревается. Она начала наматывать — вокруг шеи, поверх, снова. Зинаида сидела тихо.
На третьем витке Зинаида вздрогнула.
— Что? — спросила Марфа.
— Что-то... — Зинаида помолчала. — Как будто дёрнуло. Внутри.
— Терпи.
— Терплю.
Марфа продолжала. Кора ложилась плотно, перекрывая друг друга. Шея Зинаиды постепенно скрывалась под белёсыми слоями — от затылка, вниз к ключицам. Марфа мотала туго, но не так чтобы перехватить дыхание. Проверяла пальцем — должно быть плотно, но воздух должен идти.
— Как?
— Терпимо, — сказала Зинаида. — Пока.
На пятом витке Зинаида сказала:
— Марфа.
— Что.
— Больно стало. Не от коры — внутри. Затылок.
— Он чувствует. Пелагея говорила — будет давить сильнее.
— Насколько сильнее?
— Не знаю.
Зинаида помолчала. Потом сказала — тихо, сквозь зубы:
— Давай.
Марфа мотала дальше. Кора кончалась — она взяла вторую полосу, прижала к первой, продолжила. Зинаида держалась прямо, хотя видно было, чего это ей стоит — пальцы вцепились в края табурета, костяшки белые.
Потом Зинаида вдруг согнулась.
Резко, как будто её ударили сзади по шее. Голова упала вперёд, она ухватилась за стол, табурет скрипнул.
— Зина!
— Стой. — Голос сдавленный, из-под свисающих волос. — Стой, не убирай. Терплю.
— Ты можешь дышать?
— Да. Это не кора. Это он.
Марфа стояла над ней, держала ещё непримотанный конец коры. Смотрела на Зинаиду — на согнутую спину, на руки, вцепившиеся в стол.
— Разогнись, — сказала Марфа.
— Не могу.
— Попробуй.
— Марфа, я не могу, говорю тебе.
— Попробуй. Через боль. Пелагея говорила — через боль выпрямиться и держать.
— Легко говорить.
— Я знаю. Попробуй.
Зинаида молчала. Потом — медленно, как будто поднимала что-то неподъёмное — начала разгибаться. Плечи поднялись. Голова пошла вверх. Она скрипела зубами — Марфа слышала этот звук, сухой, напряжённый.