Режиссёр смерти: Последний Дебют

Глава 1

I

Даменсток1[1], 1043 год

8 января, Воскресенье

Забегаловка «Блэк &Уайт»

Время 17:09

Зима нынче выдалась морозной.

Улицы замело: бриллиантами сверкали сугробы, армады снежинок кружили пируэты и порошили людские одежды, раскидистые ветви деревьев и крыши зданий украшали снежные шапочки, будто город принарядился в белые треухи.

В тёмном углу, у жарких батарей забегаловки «Блэк &Уайт», куда бесконечным потоком заплывали разодетые горожане, сидели друзья: двадцатиоднолетний скрипач Стюарт Уик и семнадцатилетний композитор Сэмюель Лонеро.

Несмотря на столь юный возраст, неоконченную среднюю школу и недавний переезд из небольшого соседнего городка в столицу, Сэмюель благодаря своему блистательному музыкальному таланту обрёл широкую известность и был очень востребован в музыкальной стезе, заключая множество сделок, в основном с режиссёрами.

Однако у этой золотой медали была и обратная сторона – завистники, коим не хотелось, чтобы их место занимал приезжий необразованный мальчишка, оттого они строили ему козни, дабы разрушить строящуюся карьеру. Именно из таких передряг Сэмюеля спасал Стюарт – его лучший друг и его полная противоположность. Если композитор был чрезмерно добросердечен, то скрипач, напротив, был собран и сдержан. Даже внешне они кардинально разнились: кожа у композитора была белоснежной, тогда как скрипач был темнокожим; первый имел злато длинных волос, убранных в хвост, второй был брюнетом с зализанной набок фиолетовой чёлкой и уложенными в необычную причёску короткими волосами.

Не солгать: Сэмюель был воистину солнечным человеком. Мягкий лик всегда озаряла добрая улыбка, а большие апатитовые глаза, под которыми темнели поцелуи бессонницы, с постоянным любопытством озирались по сторонам. Характером он был очаровательно мил и чрезмерно сердоболен, и за свои семнадцать лет ещё не успел никого возненавидеть. Казалось, ни одна чёрная мысль не осквернила его ум, ни злоба, ни раздражение никогда не омрачали его лицо, обидные слова или оскорбления не крутились на его языке – он был кристально чист и душой, и совестью. Своих конкурентов и завистников он любил и уважал, чем со временем заслужил всеобщую любовь. Каждый раз при виде знакомого человека (коих, поверьте, было немало) Сэмюель распростирал руки для крепких объятий, осыпал его расспросами о делах и после внимал словам собеседника. И даже хладнокровный Стюарт не уклонялся от его объятий. Кстати, Стюарт...

Сам Стюарт и все, кто с ним знаком, согласятся, что характер его весьма тяжёл: он недоверчив и замкнут. Могло показаться, что он высокомерен, однако это не так: он совсем не считал себя лучше людей, но и других не считал лучше себя (не считая Сэмюеля, его он почитал как мастера их ремесла). Сам скрипач прекрасно понимал, что мог перегибать палку и разбрасываться не самыми приятными словами, потому старался сдерживать себя от колкого словечка и вовремя замолкал. Абсолютно все, даже коллеги, были для него чужды и лицемерны, а близких для себя людей он мог пересчитать по пальцам.

Природа не обделила музыканта красотой: внешне Стюарт был истинным аристократом. Одетый со вкусом (в основном в светлые многослойные костюмы), увешанный различными украшениями, по-кошачьи изящный и утончённый он постоянно ловил удивлённые взгляды, чаще всего устремлённые на его лицо, украшенное белой повязкой. Никто не знал, и даже его семья не понимала, зачем ему скрывать свой целый правый глаз, однако никто вопросов не задавал – не их дело.

И вот, в сей чудный вечер друзья обсуждали очередной контракт Сэмюеля, про который Стюарт ещё ничего не слышал.

– ...так вот, как я уже и сказал, я помогал господину Затейникову с его новым проектом и больше полугода писал музыку под лирику Варо... Ворожейкина, вроде (правда, почему-то я был без полного сценария на руках и даже в глаза не видел ни Ворожейкина, ни господина Затейникова, ну да ладно!) И-и господин Затейников остался очень доволен моей работой! Представляешь, он никогда не вносил никаких правок! Вообще он тоже музыкант, как я слышал, вроде он пианист и-и... а к чему это я? А! Так вот, так как скоро состоится премьера его грандиозного мюзикла, меня пригласили дирижировать!

Стюарт хмыкнул, задумчиво ковыряя макароны вилкой.

– И где это будет?

– В Кайдерске! Я там никогда не был, но, говорят, это очень красивый город!

– Да, я наслышан.

– А ты там был?

– Нет.

– А-а... не хочешь съездить? – загадочно улыбнулся Сэмюель.

– К чему вы клоните?

– Не хочешь, ну... поехать со мной? Мне одному немного страшно отправляться в незнакомое место к незнакомым людям, да и господин Затейников не против, чтобы я привёз с собой ещё одного музыканта: у них как раз скрипки не хватает! Да и ты пока не занят, насколько помню...

– Да, я свободен, – он нахмурился. – Но почему-то от вашего рассказа об этом режиссёре мне не по себе...

– Ну пожалуйста, Стюарт, ну съезди со мной! Мне страшно одному, да и с господином Затейниковым я ни разу не виделся, а рядом с тобой я буду храбрее и... и лучше! Вот увидишь!

– Вы и так хороши, зачем вам быть лу...

– Ну Стюарт, ну пожа-алуйста! Прошу, прошу, прошу, прошу-у!

– Хорошо-хорошо, я поеду, только не нойте!

– Ура! Обещаю, тебе понравится, я не буду тебе надоедать и вообще, клянусь, ты получишь огромное удовольствие от этой поездки и работы! Вот увидишь! В конце концов, ты там ни разу не был, так что наверняка вдохновишься и... захочешь что-нибудь написать! Тебе ведь хочется там побывать, да? Да!?

– Да-да, хочется...

Сэмюель просиял:

– Отлично! Мы поедем завтра утром! Билеты уже куплены, господин Затейников нас всем обеспечил!

– Ох, даже так... Оперативно, – он придержал паузу. – И у меня больше нет выбора, так ведь?

– Так ты не хочешь?..

– Нет, я поеду с вами, но...

– Ура!

– ...но у меня плохое предчувствие. Вы ведь совершенно ничего не знаете ни о Затейникове, ни об этом мюзикле. Как вы вообще вслепую написали к нему музыку?

– Я же тот ещё фокусник, Стю, я и не такое могу! А господин Затейников лучший-прелучший! Он добрый, вежливый и очень учтивый! Так что тебе нечего бояться!

Стюарт тяжело вздохнул и улыбнулся краешком губ, однако непонятная тревога всё ещё играла с расстроенными струнами его души. «Пройдёт», – подумал он.

Сэмюель продолжал о чём-то восторженно ему рассказывать, однако сосредоточиться на его словах было трудно: тревога не уходила, а лишь возрастала и плоскогубцами стискивала виски. Голову скручивали нехорошие предчувствия: Стюарту казалось, что что-то не так с этим таинственным режиссёром и мюзиклом «вслепую», однако приятелю он ничего не сказал, ибо понимал: разубедить Сэмюеля будет очень тяжело. Очень.

***

Даменсток, 1043 год

9 января, Понедельник

Улица Проклятья

Время 04:02

Ранним утром, когда тьма ещё господствовала над небесами, извозчик подъехал к старому, покрытому трещинами пятиэтажному жёлтому зданию и, заметив утомлённого бессонной ночью Стюарта с небольшой сумкой и скрипкой в руках, подкатил ближе к нему. Одет скрипач был в белое пальто с охристыми вставками и брошью в виде красного глаза на лацкане. Под пальто на нём были рубашка, жабо с овальной аметистовой брошью, брюки на фиолетовом ремне и туфли на замке; жилистые ладони скрывали белые перчатки.

– Доброе утро, сударь! – воскликнул русый извозчик с продолговатым шрамом на левой стороне лица, высунувшись из открытого окна автомобиля. – Вас подвезти?

– Да, пожалуй...

– Куда держим путь?

– К вокзалу «Механический медведь». Сколько с меня?

– О, не так много, как предложили бы вам иные извозчики! Я дёшево беру даже за долгие поездки.

Извозчик помог загрузить вещи в багажник и сел обратно за руль. Стюарт занял заднее сиденье, подпёр щёку кулаком и под тихое насвистывание извозчика впал в тревожную дремоту. Несмотря на пустую дорогу и достаточно высокую скорость автомобиля, поездка затянулась до двух с половиной часов (благо, Стюарт всегда выходил раньше времени).

– Ох уж этот обширный Даменсток! – по прибытию воскликнул извозчик, потирая похолодевшие ладони.

Нехотя очнувшийся Стюарт кивнул, расплатился за проезд и вышел из машины, забрав сумку со скрипкой. На улице к нему сразу же подбежал Сэмюель в чёрно-белой шубе и с обклеенным наклейками старым чёрным чемоданчиком наперевес.

– Стюарт, наконец-то! – композитор схватился за приятельский локоть и повёл его к вокзалу в форме стальной медвежьей морды с разинутой пастью, служащей входом в вокзал. – Ты как раз вовремя! Нас уже собирают.

– Кто?

– Хайрон, помощник господина Затейникова! Он встречает всех, кто причастен к мюзиклу. Представляешь, мы поедем на отдельно забронированном поезде!

– Что? Как?..

– А вот так! Я думаю, таким образом господин Затейников выражает нам своё уважение!

– Или ему некуда тратить деньги.

– Ну, кстати, может быть: он ведь один из самых богатых лиц Кайдерска!

Стюарт вскинул бровями и хмыкнул.

Неподалёку от вокзала перед толпой, приглушаемый транспортным гулом, ораторствовал высокий тридцатилетний блондин с узкими сапфировыми глазами, большим лбом, длинными растрёпанными волосами и лукавой улыбкой – Хайрон. Одет он был в сине-голубые оттенки: тёмную короткую шубу, рубашку с чёрной бабочкой, брюки и коричневые утеплённые сапоги. Уик с подозрением покосился на него и примкнул к разношёрстной толпе. Перед ним стоял крупный седой господин в тёмном меховом пальто, неподалёку от него – мужчина в красной шляпе и шарфе и дама в малахитовом пальто, рядом – темнокожий в ярко-красной куртке, мужик в каске и красной дублёнке и высокая женщина в персиковом пончо – в общем, толпа действительно была разношёрстной.

Внезапно ощутив на себе чей-то взгляд, он отвёл глаза от женщины в леопардовой шубе и встретился с парой сладко-медовых глаз. Сердце тут же пропустило удар. Его соглядатаем оказалась женщина с неестественно бледной кожей, шелковистыми каштановыми волосами, собранными в высокий пучок, прямым носом и тонкими острыми бровями. Они смотрели друг на друга, словно играли в гляделки, пока женщина со слабой ухмылкой не отвернулась, что заставило скрипача впасть в ступор. Не до конца поняв, почему ему вдруг стало душно, а мысли начали спутываться в клубок, он решил рассмотреть не только лицо незнакомки, но и её костюм. Одета она была под стать своей аристократической внешности: длинное фиолетовое пончо с эполетами, мехом и золотой тесьмой скрывали бордовое платье с длинными рукавами и чёрное жабо. Стюарт не мог ни проглотить встрявший ком в горле, ни отвести от неё восхищённого взгляда и всё любовался её строгим профилем. Однако, когда она вновь подняла на него глаза, он всё же нехотя отвернулся.

«Чёрт... что со мной? – он украдкой посмотрел на неё и снова отвёл взгляд. – Тревога, вроде, испарилась, а волнение осталось... Чёрт! Неужели это?..»

Мысль его прервал громкий голос Хайрона:

– Итак, дамы и господа, устроим перекличку, дабы убедиться, что все на месте!

Он начал один за другим называть имена, получая в ответ поднятые руки или громкое: «Здесь!», «Я!», «На месте!» Когда назвали Сэмюеля, композитор представил ему Стюарта, который упорно ожидал, когда назовут имя воспламенившей его сердце незнакомки. Ею оказалась Элла Окаолла.

– Итак, дамы и господа, – завершил перекличку Хайрон, – сейчас мы пройдём проверку, и я поведу вас к поезду.

Внутри вокзала они прошли тщательный досмотр, многочисленные чемоданы с сумками провели через интроскоп и вслед за компаньоном будущие коллеги отправились на перрон, где получили по билету. Музыкантам достались нижняя и верхняя полка купе в третьем вагоне.

– Ух ты, я впервые поеду в купе! – всё не мог нарадоваться Сэмюель. Однако Стюарт его не слушал, не прекращая поглядывать в сторону Эллы, что беседовала с женщиной в леопардовой шубе. – Эй, Стю, ты чего?

– Что?

– Ты какой-то задумчивый.

– Я всегда такой.

– Да, но сейчас...

– Всё в порядке, – отрезал скрипач, поправив горло.

Вскоре вдоль затуманившейся платформы вытянулся кроваво-алый поезд, чей оглушающий рёв возродил на время утихшую тревогу в душе Стюарта.

«Не к добру это всё... – гудела единственная мысль, и сердце уже стучало не от приятного волнения, а от странного, неясно откуда взявшегося страха. – Может ещё не поздно отказаться?..»

– Стюарт, ты идёшь? – окликнул его ушедший к проводнику Сэмюель.

– Да, иду-иду...

Заспанный проводник мельком глянул на паспорта с билетами, назвал им их места, сделал пометку в записной книге, и друзья прошли внутрь.

II

В купе музыканты встретились со своими соседями: болтливым солистом на верхней полке и молчаливым доктором на нижней.

Двадцатисемилетний солист оказался человеком очень приятной наружности: каштановые волосы лентами выглядывали из-под красной фетровой шляпы, которую он не спешил снимать, большие малахитовые глаза сверкали озорным блеском, с небольших ушей свисали серебряные серьги, а на веках ото лба до глаз и по подбородку темнели широкие линии тату – никаких узоров или глубинного смысла, всего лишь две простые полосы. На нём висел клетчатый бирюзовый фрак, белая водолазка с красным галстуком, на конце которого темнела вышитая восьмёрка, белые брюки и чёрно-белые шнурованные туфли.

Доктор был некрепким широкоплечим темнокожим мужчиной тридцати лет с волнистыми иссиня-чёрными волосами, собранными в плотную гульку, густыми бровями, круглыми ушами, большим лбом и очками ромбовидной оправы, за стёклами которых таились яркие рубеллитовые глаза. На нём была розовая рубашка с синей замшевой поясной сумкой, тёмно-малиновые карго и коричневые туфли с тёмным градиентом.

Пока доктор читал детские сказки и не обращал ни на кого внимания, солист сразу же, как друзья сняли с себя верхнюю одежду, завёл композитора в разговор и крутился с ним в словесном танго, обсуждая то чудесные морозы, то предстоящее путешествие. По мнению молчаливого Стюарта, солист был человеком, который только хотел казаться простым, хотя на деле был совершенно не прост и походил на сложный механизм. Хотя его светлый лик и озаряла добродушная улыбка, в душе Уика она вызывала сплошные подозрения. Что-то не так было в том, как солист улыбался, что-то совершенно иное царило в его мыслях, пока он протягивал руку для рукопожатия и, мешая языки, мелодично лепетал о том, о сём. Что-то не так.

– Quel charmant compagnon vous avez!2[2]– обратился солист к скрипачу и снова вернулся к композитору: – Что ж, будем знакомы! Меня зовут Пётр Радов, я – солист.

– Ого, солист! Здорово! А я Сэмюель Лонеро!

Пётр блаженно улыбнулся, но, поняв, кто перед ним, разинул рот.

– Quoi-quoi?3[3]

– Я не понимаю иностранный.

– Твоё имя?

– Я Сэмюель Лонеро.

– А-ах, вот оно как... А какой у вас род деятельности?

– Я композитор и еду помогать с премьерой мюзикла: буду дирижировать! А это – Стюарт, мой лучший друг-скрипач!

Пётр усмехнулся, потёр шею и шумно сглотнул.

– Мне Затейников рассказывал о великом и непревзойдённом Сэмюеле Лонеро, но я не думал, что это вы... вернее... Я представлял вас как мрачного старика или серьёзного мужчину, думал, что великим маэстро должен быть человек не младше тридцати! Сколько вам лет?

– Семнадцать.

– Ба! Да вы же совсем мальчик! Я... честно, я поражён.

– Мне все так говорят, я привык.

– Но это правда поразительно! Вам только семнадцать, а ваше имя уже гремит по всей стране! А откуда вы родом?

– Я из Октавиуса.

– Октавиус... Это южный городок, верно?

– Да, именно! Я совсем недавно переехал сюда к отцу.

– А ваш отец?..

– Он судья.

– Ба! Я думал, вы однофамильцы, а вы, оказывается, родственники! Что ж, будем знакомы ещё раз, господин Лонеро!

Они пожали друг другу руки.

– А почему вы назвали меня господинЛонеро?

– На ты, давайте на ты!

– Хорошо, но тогда никаких «господинов»! Можно просто Сэм или Сёма. А то ты как Стюарт «господин» да «господин»!

– Потому что вы – музыкальный мастер, а мастера называть «Сёмой» очень странно и невежливо, – ответил Стюарт.

– Соглашусь, «господин Лонеро» звучит солиднее.

– Но я младше вас!

– Мы так выражаем своё уважение, господин Лонеро, – сказал Стюарт и замолк. Больше он не появлялся в разговоре Петра и Сэмюеля, которые без устали обсуждали то искусство, то предстоящую премьеру. Доктор краем уха слушал их беседы, пока читал сказки, и всё бросал беглые взоры на соседей.

Незаметно подкрался вечер.

Сэмюель и Пётр, утомлённые беседой, вовсю смотрели десятые сны, пока Стюарт терзался беспричинной тревогой. В попытках отвлечься, он то читал книгу, то рассматривал потолок, то вертелся с боку на бок, отчаянно пытаясь найти позу для сна, но всё бессмысленно: тревожность его не покидала. Тогда он решил прогуляться по вагону и полюбоваться красотами природы, которые вполне могли подействовать на него, как успокоительное или даже снотворное. Однако вместо желанного спокойствия в коридоре он встретил ту, что заставляла его сердце трепетать – Эллу Окаоллу. Рядом с ней была её подруга – приятного вида блондинка с пухлыми бордовыми губами, немного мясистым носом, румяными щеками, большими чароитовыми глазами с ресницами, походившими на лапки насекомого, длинными волосами, убранными кокошником, и двумя косичками на плечах. На ней сверкали длинное синее платье с белыми узорами и красная шаль на плечах. Но она совсем не интересовала Стюарта, – его взор был устремлён только на Эллу. Неземная красота этой женщины, о которой он ничего не знал, кроме имени, дурманили некогда хладнокровный разум, и скрипач был уверен, – они найдут общий язык.

Стюарт прошёл мимо них, стараясь сохранять внешнее спокойствие.

– Понаехали! – громко шепнула блондинка, недовольно цокнув языком.

– Не говори так, Марьям, – прошептала Элла и – о Боже! – этот бархатистый меццо-сопрано пленил скрипача окончательно.

– Я могу говорить, что хочу, и я презираю понаехавших сюда! Особенно черномазых.

– Марьям...

– Хм!

Посмотрев вслед парочке, Стюарт хмыкнул и сказал – так, чтобы они услышали:

– К слову, Даменсток – мой родной город.

Марьям остановилась и возмущённо обернулась к нему.

– Какого чёрта тывлезаешь в наш разговор?

– Может потому, что стоит за языком своим следить?

– Ах... ах ты грубиян!

– Да, но я хотя бы не расист.

Женщина приоткрыла рот, но не смогла ничего ответить и лишь сжала кулаки. Элла за её спиной посмотрела на Стюарта и улыбнулась уголком губы.

– Я тебя запомнила! – процедила напоследок блондинка и, взяв подругу под локоть, ушла.

С приятным покалыванием в груди Стюарт вернулся в своё купе и, словно пристреленный, рухнул на постель. Доктор мельком глянул на него и продолжил решать судоку.

Скрипач, поняв, что, как бы он ни пытался, не уснёт, что помимо тревожности его сердце начала терзать внеплановая влюблённость (в которой он до сих пор не хотел себе признаваться, ведь не мог же он так просто влюбиться в незнакомку, верно?), повернулся к доктору и спросил:

– Знаете сколько нам ехать до Кайдерска?

– Два дня. Утром двенадцатого мы приедем, – помолчав, сосед отложил судоку. – А вы знали, что несколько веков назад Кайдерск был больше Даменстока и некоторое время являлся столицей Яоки?

– Не знал.

– Теперь знаете.

– Кажется, вы знакомы с этим городом. Можете рассказать, что он из себя представляет?

– Я родился в Кайдерске, потому с радостью поделюсь информацией, – слабо улыбнувшись, он сел на постели. – Кайдерск был основан Апостолом I – невероятно мудрым правителем, который до безумия любил театры и основал там самый большой театр во всей Яоки, который и по сей день является самым большим. Именно в Кайдерск всегда съезжалась вся знать, дабы насладиться постановками, балетами, операми или мюзиклами. Поверьте, там есть всё на любой вкус и цвет! Даже Гальгены, основатели Даменстонского театра, на самом деле родом из Кайдерска.

– Ого! – воскликнул опустивший к ним голову Сэмюель, испугав Стюарта. – А вы много знаете! Я в восторге!!

– Спасибо, Сёма, – усмехнулся доктор. – Кстати, я не представился. Меня зовут Табиб Такута и я – доктор. Господин Затейников попросил меня приехать для вашей моральной и физической поддержки. Будем знакомы.

Он пожал им руки и по просьбе Сэмюеля продолжил исторический рассказ о своей горячо любимой родине.

Повествование это продолжалось вплоть до раннего утра, пока музыканты не погрузились в сон. Табиб, окутанный тишиной, продолжил решать судоку. Спать ему не хотелось.

...

Жгучий мороз глубоко царапал посиневшие щёки. В сощуренных глазах рябило от резей в животе, а в ушах тянулся тихий, настойчивый звон. Каждый вдох ощущался битым стеклом в груди, каждую мышцу тянуло. Пальцы немели, и он старался сжимать их в кулаки и разжимать, чтобы хоть как-то согреться. Тело требовало энергии, но её совсем не осталось. Голова шла кругом от грызущего внутренности холода.

Стюарт шёл по заснеженной дороге, босой, одетый лишь в белый льняной наряд. Ноги увязали в кусающем стопы снегу, и идти с каждым шагом становилось невыносимо тяжело. Он почти слепнул от боли, но останавливаться нельзя, – вдруг скоро покажется то, что он ищет? Но что он ищет? Он не понимал и продолжал путь вперёд, осматриваясь, однако ничего, кроме нескончаемых голых, скрюченных стволов не видел.

Он готов был рухнуть наземь, сдаться беспощадной природе и принять свою смерть, но – о, чудо! – вдалеке показалась тёмная дверь с зелёной табличкой выхода – то, к чему он так упорно шёл все эти мёдом тянущиеся часы! От радости он почти потерял рассудок и бегом устремился к выходу, не обращая внимания на боль и кровавые следы, что шлейфом тянулись за ним. Однако заветная дверь не приближалась, а наоборот отдалялась, и, сколько бы он ни бежал, он не мог достичь цели, постоянно спотыкаясь о притаившиеся в сугробах ветви. Споткнувшись в сотый раз, он увидел, что ветвями всё это время были посиневшие худощавые руки, тянущиеся из недр земли. Ужас обуял его, и он вновь устремился к выходу, который продолжал отдаляться.

Истощённый, он потерял всякую надежду, рухнул навзничь и смежил веки. Голод тянул внутренности. Сознание туманилось...

Стюарт резко сел на постели и потерянно осмотрелся. Табиб недоумённо уставился на него, отложив судоку.

– Что-то случилось?

– Д-да так, – придя в себя, отмахнулся скрипач. – Дурной сон.

– Не к добру дурные сны в поездах.

– Да... Сколько времени?

– Только полседьмого, можешь дальше спать.

– Что-то не хочется.

– Тогда расскажешь, что тебе приснилось?

– Зачем?

– Я немного разбираюсь в символике снов и...

– Спасибо, не стоит. Я не суеверный.

– Как скажешь. Но, если что, можешь обращаться.

– Понял, – тряхнув головой, он поднялся. – Я лучше позавтракаю.

– Хорошо. Приятного аппетита.

Заправив рубашку в брюки, надев жабо и накинув жилет, Стюарт вышел в коридор и вздрогнул, встретившись лицом к лицу с мрачным лесом.

«Это просто дурной сон... Всякое бывает».

Он мотнул головой и прошёл в ресторан.

III

Полупустой вагон пропах корицей и кофе. Людей вокруг совсем немного: за дальним столиком расположилось двое мужчин – крупный седой господин и темноволосый мужик в военной каске, а у двери сидела парочка, состоявшая из тонкой статной женщины, похожей на чёрного лебедя, и её возлюбленного со странными изумрудными глазами и закрученными в большие кудри персиковыми волосами. Но первым бросился в глаза Стюарту столик, за которым в гордом одиночестве восседала Элла Окаолла.

Забрав маленькую чашечку двойного ристретто, он медленно подошёл к ней и едва слышно спросил:

– Можно подсесть?

Элла подняла на него холодный взор и кивнула.

Около четверти часа они просидели в молчании, пока Стюарт не взглянул на небольшую бирюзовую книжку у её тонкопалой ладони.

– Что это за книга?

– «Лёд» Модеста Винина.

– О... впервые слышу эту фамилию...

Женщина тут же стянула с лица маску бесстрастия и счастливо просияла:

– Да? Тогда советую ознакомиться с его творчеством! Обещаю, не пожалеете! Винин невероятно романтичный, лёгкий и душевный писатель, коих в наше время не так уж и много, к сожалению. Но читать именно его – одно удовольствие! Все его истории хорошо кончаются и язык у него изящный, чёткий, льётся, как чудесная песня! Знаете, читать про страдания очень тяжело, потому я не особо люблю нашу мрачную классику. Страдать я могу и сама, не вижу смысла страдать и при чтении, что я считаю отдыхом, а не тяжёлым трудом или чем-то ещё... – она запнулась, прижала ладонь к губам и густо покраснела. – Извините, что-то я заболталась...