Квартирный вопрос

Глава 1. Приглашение на ужин

Антон Викторович Нащокин испытывал стойкую антипатию к двум вещам: резким звукам и чувству невыполненного долга. В тот вечер судьба, с присущим ей чёрным юмором, подкинула ему и то, и другое.

Всё началось с супа. Точнее, с его отсутствия. Антон помешивал в кастрюле остатки вчерашних щей, с тоской думая о свежей сметане, когда раздался звонок в дверь. Не современный, короткий, а долгий, дребезжащий, будто звонили не в квартиру, а в его голову. Кот Марат, обычно равнодушный ко всему, кроме корма, поднял голову и уставился на прихожую с выражением глубочайшего неодобрения.

За дверью стояла тётя Люся. Родственной связи между ними не было, но она являлась старшей сестрой его бывшей арендодательницы, у которой он снимал комнату лет семь назад. Этой исторической связи хватало, чтобы раз в полгода тётя Люся звонила и просила о «малюсенькой услужке». Отказать ей было физически невозможно. Её голос вибрировал скорбью всех женщин, чьи пироги не поднялись, а взгляд вызывал чувство вины у памятника.

- Антоша, родной, - вздохнула она, минуя формальности. - У меня просьба. В Москву тебе.

Москва для Антона была не столицей, а болезненным скоплением людей, метро и неотложных дел. Он инстинктивно съёжился.

- В Москву, тётя Люся, я только раз в год, по работе…

- Вот именно! - подхватила она, словно он сам нашел решение. - Ты же человек ответственный. Бухгалтер. И у тебя там квартира есть, у моей Гали, в центре. Она на три дня в санаторий уехала, а в её комнату… водят экскурсии.

Антон моргнул за толстыми стёклами очков. - Какие экскурсии? - Коммунальные! - прошептала тётя Люся, оглядываясь на пустой подъезд. - Галя живёт в историческом доме, там всё аутентичное - общая кухня, коридор в полкилометра, соседи. Одна контора водит туда иностранцев - посмотреть на «подлинный русский быт». Гале за это деньги платят. Но она уехала, а группа завтра. Ключи передать, встретить, объяснить. Ты же не опозоришь, ты интеллигентный.

Логика была железной: раз не опозоришь - значит, должен. Антон попытался издать звук «но…», но тётя Люся уже вложила ему в ладонь тяжёлую связку ключей, обмотанную изолентой, и клочок бумаги с адресом.

- Поезд завтра в семь. Ты ведь не откажешь?

Он не отказал. Он никогда не отказывал. Через сутки Антон Нащокин, с чемоданом на колёсиках и с чувством глубокой несправедливости, стоял в полумраке парадной дома позапрошлого века недалеко от Чистых прудов. Пахло старой штукатуркой, тлёной капустой и пылью. Под ногами похрустывала мозаика, стены украшала осыпающаяся лепнина. Где-то наверху хлопнула дверь, и эхо покатилось по лестничной клетке.

Квартира 12 встретила его длинным, тёмным коридором. Семь дверей. Из-за одной лилась бесконечная пианинная гамма. Из-под другой пахло лекарственной настойкой и жареным луком. Антон, сверяясь с запиской, нашёл нужную дверь - последнюю слева. Открыл.

Комната Гали оказалась уютной берлогой, заставленной книгами и завешанной вязаными салфетками. Он поставил чемодан, кивнул фотографии сурового кота на комоде и сел на кровать. Тишина, которую лишь подчёркивало назойливое пианино, была густой и чужой. Он чувствовал себя посторонним телом в сложном, давно сформировавшемся организме.

Вечером, когда он попытался вскипятить воду на общей кухне, организм проявил себя в полной мере.

Кухня была царством хаоса и жёстких границ. На столе - семь разных солонок. На плите - четыре конфорки, каждая со своей, намертво прикипевшей сковородой. Под потолком сушилось бельё - гирлянды простыней, делившие пространство на влажные удельные княжества.

Его появление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Пианино за стенкой смолкло. Из соседней комнаты вышла женщина лет семидесяти с лицом, высеченным из морёного дуба, - Вера Семёновна Горохова. Она молча окинула Антона взглядом, от заляпанных дорожной грязью кроссовок до взъерошенных волос, и всем видом выразила полное презрение к его комплекции, чемодану на колёсиках и самому факту его вторжения.

- Галя вас подселила? - спросила она тоном, от которого мог бы заиндеветь чайник. - Нет, я просто… на три дня. По делу, - честно ответил Антон. - Дела тут у всех, - отрезала Горохова и скрылась за дверью.

Следом появился мужчина лет пятидесяти, в застиранной майке, с лицом хронического недовольства - Игнат Цыпкин. Он молча открыл холодильник, уставился в его недра, словно проводил ревизию, хлопнул дверцой и удалился, не сказав ни слова.

Антон понял, что совершил тактическую ошибку, появившись на кухне в час ужина. Он поспешно заварил чай в первой попавшейся кружке и уже направился к выходу, когда из-за занавески из влажных простыней возникла третья фигура.

Хрупкая женщина лет сорока пяти, с испуганными глазами и руками, которые бесконечно теребили то край фартука, то собственную косу. Екатерина Самойлова. - Вы… вы не видели мой половник? - тихо спросила она. - Нет, - честно сказал Антон. - Он же тут был, - прошептала она, скользя взглядом по полкам. - Вечно всё куда-то пропадает.

И тут из глубины коридора донёсся громкий, жизнерадостный и совершенно неуместный голос: - А вот и наш новичок! Коллеги, собираемся! Сегодня, как и положено по вторникам, профсоюзный ужин! Антон Викторович, присоединяйтесь, познакомитесь со всеми! Не стесняйтесь, мы тут одна семья!

В дверном проёме стоял улыбающийся мужчина с седеющими висками и в новом, но слегка мешковатом костюме. Лев Анатольевич Брусникин, профсоюзный активист дома, как позже, уже шёпотом, пояснила Самойлова.

Отказаться Антон не успел. Его просто вовлекли в общее течение. Через полчаса он сидел за длинным столом на той же кухне, зажатый между молчаливой, как скала, Гороховой и бормочущей что-то под нос Самойловой. Перед каждым стояла тарелка с тушёной капустой и сосиской - «профсоюзный паёк», как гордо объявил Брусникин. Кроме них за столом были Цыпкин, тихий студент Артём и сама пианистка, Ольга Петровна, женщина с усталым лицом учительницы музыки.

- Поднимаем бокалы за гостеприимство и добрососедство! - провозгласил Брусникин, и все, кроме Гороховой, с видимым усилием подняли стаканы с компотом.

Антон делал глоток кисловатого напитка, чувствуя себя настороже. Его внимание, это странное сито, улавливающее мелочи, уже работало. Он заметил, что у Гороховой на тарелке лежала не общая сосиска, а куриная котлета с отдельной сковороды. Увидел, как Цыпкин яростно ковыряет вилкой в капусте, будто ищет мины. Уловил, как взгляд Самойловой с тоской скользнул по половнику, который теперь мирно висел на своём крючке.

А потом его взгляд прилип к самому Льву Анатольевичу. Тот говорил громко, жестикулировал, но левая рука у него чуть подрагивала. И на манжете слишком нового пиджака виднелось едва заметное пятно. Не от еды. Ржаво-коричневое. Похожее на йод. Или на что-то другое.

Брусникин закончил тост, широко улыбнулся и взялся за вилку. - Ну, приятного всем аппетита! Да здравствует наш… Он не договорил. Вилка выскользнула из пальцев, звякнув о фарфор. Его весёлое лицо исказила гримаса боли и изумления. Он схватился за горло, издав булькающий, хриплый звук, и рухнул лицом в тарелку с тушёной капустой.

Наступила абсолютная тишина. Даже пианино за стеной умолкло.

Потом Екатерина Самойлова тихо вскрикнула. Игнат Цыпкин отодвинул стул с оглушительным скрежетом. Вера Семёновна Горохова медленно, с ледяным спокойствием, положила салфетку рядом со своей котлетой.

Антон Нащокин, бухгалтер из тихого городка, сидел не двигаясь, уставившись на пятно на манжете пиджака мёртвого человека. Его мозг, привыкший к стройным колонкам цифр и сведённым балансам, с ужасающей ясностью выдал первый и пока единственный вывод.

Его собственная сосиска была надкушена ровно один раз.

Глава 2.Общий счёт

Тишина после падения Брусникина длилась секунды, но Антону показалось, будто он провалился в немую, густую пустоту. Язык нащупал во рту холодный, жирный кусочек надкушенной сосиски. Глотательный рефлекс уже сработал.

«Нет», - отчаянно подумал он. Мозг, отделившийся от тела, застыл где-то под потолком кухни.

Он резко наклонился и выплюнул мясную кашицу на пол. Потом, не думая о приличиях, сунул два пальца в рот, пытаясь вызвать рвоту. Не вышло. Тошнота подкатила комом, но это был ужас, а не яд. Пока что.

- Что вы делаете?! - взвизгнула Ольга Петровна. Её усталое лицо исказил чистый испуг. - Он… он же…

- Успокойтесь, - раздался ровный, ледяной голос Веры Семёновны. Она не встала со стула. - Констатируем факт: Льву Анатольевичу стало плохо. Нужна «скорая».

- Я позвоню! - оживился студент Артём, хватая телефон. Он тыкал в экран, подносил аппарат к уху, и его лицо постепенно бледнело. - Нет сети. Вообще. Ни одной палочки.

- В этом колодце никогда ничего нет, - прошипел Цыпкин. Он стоял над телом, но не касался его. - Надо кричать в окно.

Он бросился в коридор, к парадной двери. Антон, давясь слюной, услышал грохот, скрежет и ругательство.

- Заперто! Наглухо! - крикнул оттуда Цыпкин. - Кто закрыл на задвижку?!

Все взгляды повернулись к Вере Семёновне. Та медленно отпила глоток воды.

- Я. В девять. По правилам. Чтобы ночью не таскались кто попало. Открывается изнутри ключом. Ключ, - она сделала паузу, - у Льва Анатольевича. Он отвечал за казну.

Антон оторвал взгляд от своего плевка на паркете. Его ум, привыкший к порядку, начал работать, отсекая эмоции. Факты:

Мужчина мёртв. Это не попёрхивание. Цвет лица, звук падения… Антон видел смерть раз - у деда в деревне. Было похоже.

Он отравился тем, что ел. Общим блюдом.

Он, Антон, тоже ел. Но жив. Значит, яд был не во всей капусте, а в конкретной порции. Или в сосиске.

Они заперты. До утра. С трупом и с убийцей.

Екатерина Самойлова тихо плакала в фартук. Артём тыкал в телефон. Ольга Петровна бормотала: «Господи, Господи…» Цыпкин вернулся, пунцовый от бессилия.

- Значит, так, - сказал он, стараясь говорить властно. - Пока не рассвело, мы никуда. Не паниковать. И не трогать ничего.

- Кроме того, что уже тронули, - тихо сказала Вера Семёновна. Её взгляд, тяжёлый и подозрительный, скользнул по Антону и по плевку на полу.

«Она думает, я пытался скрыть улику», - понял он.

- Он первый начал! - вдруг выкрикнула Самойлова, указывая на Антона. Все вздрогнули. - Он выплюнул! Он знал! Он чужой! Кто его знает, зачем он тут!

Антон почувствовал, как все взгляды впиваются в него, колючие. Он сделал то, что умел в стрессе. Заговорил правду. Невнятную, но правду.

- Я… я не знал. Увидел пятно. На его пиджаке. Ржавое. Подумал… А потом я уже надкусил. Испугался. - Он говорил, глядя в стол. - Выплюнул, потому что испугался. Я не хочу умирать. Я кота дома кормить должен.

Последняя фраза прозвучала так нелепо и искренне, что напряжение дрогнуло. Цыпкин фыркнул.

- Какой кот? О чём ты?

- У меня кот. Марат. Он ест по расписанию, - честно объяснил Антон.

Вера Семёновна вдруг откашлялась. Или это был сдавленный смешок?

- Пятно, говоришь? - переспросила она. - Покажи.

Антон встал и, стараясь не смотреть на лицо Брусникина, наклонился над его рукавом. Пятно было отчётливо видно - маленькое, коричневатое.

- Йод? - предположил Артём, заглядывая через плечо. - Возможно, - кивнула Горохова. - Лев Анатольевич вчера что-то разлил у себя. Возился. Мог запачкаться.

- Так это же… - начала Ольга Петровна.

- Это ничего не значит, - оборвал её Цыпкин. - Значит, запачкался. Дело в том, что кто-то из нас его отравил. Капусту готовили вместе!

- Сосиски варили в одной кастрюле, - поправила Горохова спокойно. - Но раскладывали по тарелкам отдельно. Капусту тушила я, но мешали все, когда я отходила.

Она произнесла это так, будто сообщала прогноз погоды. Последние надежды на случайность рухнули.

- Я не трогал! - заявил Цыпкин. - Я только солила… - заплакала Самойлова. - Я поздно пришёл! - сказал Артём. - Я накрывала, - прошептала Ольга Петровна.

Антон молчал. Он помогал перенести кастрюлю. Подавал Самойловой половник. Пробовал капусту на соль по просьбе Брусникина за пять минут до ужина. Ложка была одна.

- Значит, яд мог быть в тарелке, - сказал он вслух. - Или на сосиске. Их клали сверху.

Он посмотрел на свою тарелку. Надкушенная сосиска лежала в лужице сока. Остальные тоже разглядывали свои порции.

- Стоп, - Артём вытащил телефон. - У меня… я начал запись. Хотел снять наш ужин. Для себя. Начал, когда все сели!

Все уставились на светящийся экран. Артём дрожащими пальцами листал меню.

- Вот… Вот. Начало. Лев Анатольевич говорит тост…

Он поставил телефон на стол подальше от трупа. Все, кроме Веры Семёновны, столпились. На экране - стол сбоку. Брусникин произносит тост. Камера на уровне груди Артёма.

- Смотрите, - прошептал Антон. Его внимание зацепилось. - Тарелки пустые. Ещё не разложили.

На экране Горохова и Самойлова вносят кастрюлю и миску. Начинается раздача. Движения быстрые. Капусту - половником, сосиски - вилкой. Антон следил за вилкой. Она опускалась в миску и переносилась к тарелкам. Одна - Цыпкину. Вторая - Ольге Петровне. Третья…

Вилка зависла над тарелкой Брусникина. Рука с вилкой (рука Самойловой) дрогнула. В кадр попадает рукав пиджака Льва Анатольевича. Он что-то говорит, машет рукой, и манжета с пятном касается края его тарелки.

- Контакт, - хрипло произнёс Цыпкин. - Он сам! Сам испачкал тарелку!

- Но это йод! - воскликнула Ольга Петровна. - Йодом не отравишься!

Антон не слушал. Его взгляд был прикован к экрану. После того как рукав мелькнул, Самойлова быстро положила Брусникину сосиску. Странно - не сверху, а сбоку, касаясь края тарелки. Того места, куда прикоснулся пиджак.

Запись длилась ещё минуту. Артём выключил её. Все молчали.

- Значит, он отравился тем, что было на пиджаке, - подвела черту Вера Семёновна. - Попало в еду. Нечаянно. Трагическая случайность. - Она посмотрела на Самойлову. - Ты, Катя, клала сосиску, могла задеть.

Екатерина Самойлова стояла белая как мел, беззвучно шевеля губами.

«Нет, - думал Антон, глядя на пол. - Не случайность».

Он заметил то, чего не было в кадре. Когда вилка с сосиской для

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.