- -
- 100%
- +
И только когда её частота наконец выровнялась, плотность вокруг дрогнула — и Лилит провалилась в Комнату Исцеления.
Здесь не было стен, лишь бескрайнее матовое свечение. Пространство наполняли мягкие, плавные, невероятно длинные волны. Они были «рассыпчатыми», словно состояли из мельчайшей золотистой пыльцы. Эта структура позволяла им беспрепятственно просачиваться сквозь самые глухие, искорёженные оболочки Лилит, проникая в самую суть её Души.
Ощущение было двойственным. С одной стороны — расслабляющее, обволакивающее тепло, снимающее судорогу прожитой жизни. С другой — невыносимо неприятное чувство. Мягкие волны света, проходя сквозь неё, высвечивали и заставляли болезненно пульсировать тёмные, плотные комки энергии, намертво застрявшие в структуре. Это были сгустки лжи, тщеславия, злобы и сплетен, которыми она отравляла мир через свои подметные письма. Исцеление оказалось сродни вскрытию нарывов.
Пока волны продолжали свою работу, у Лилит было время подумать.
Она смотрела на пульсирующие в ней тёмные узлы. В той жизни у неё не было ни одного друга. Ни единой души, которой она могла бы довериться. О расщеплении разума на тысячи голосов вспоминать не хотелось вовсе — от этой мысли оболочки инстинктивно сжимались в панике. То, что сценарии с мужчинами снова и снова оборачивались предательством или катастрофой, сейчас волновало её меньше всего. Мужчины были лишь декорацией. Главной задачей оставалось привести в порядок саму себя.
Но один вопрос не давал покоя: почему ничего не получается раз за разом? Могла ли она поступить иначе в той, уже закрытой реальности? Ведь золотой Ген, вшитый Халемом, требовал выхода. Гений должен был звучать. Если общество не принимало женщин-творцов, если издатели смеялись ей в лицо, как ещё она могла проявить свой дар, не прибегая к обману и манипуляциям? Был ли вообще другой путь?
Воздух в Комнате Исцеления чуть заметно уплотнился.
Лилит открыла глаза. Перед ней стоял Халем. На его лице не было ни упрёка, ни разочарования — лишь спокойная, понимающая полуулыбка. В руках он держал небольшой, изящно переплетённый томик.
— Здравствуй, Лилит, — его голос прозвучал как глубокий, чистый аккорд. Он протянул книгу вперёд. — Смотри. Твой Ген остался в веках.
Лилит недоверчиво посмотрела на обложку.
— Ты всё-таки сотворила произведение, которое передаётся, читается и перепечатывается дальше, — продолжил Халем. Он легко провёл рукой над книгой, и в воздухе развернулась голографическая проекция: типографский станок, пахнущий краской, стопки книг, люди в одеждах другой эпохи, зачитывающиеся текстом.
— Между прочим, — Наставник удовлетворённо кивнул на проекцию, — эта книга напечатана спустя три поколения после твоей смерти. Пока ты тут «отдыхала» в изоляции и исцелялась, время там не стояло на месте.
Лилит замерла, глядя на страницы. Это была её самая глубокая пьеса. Та самая, в которой было меньше всего яда и больше всего чистого света её таланта.
— Твои черновики, Лилит, — мягко сказал Халем. — Да, Кристиан присвоил их себе. Но рукописи несут отпечаток создателя. Ложь Кристиана вскрылась спустя десятилетия после его кончины. Историки литературы нашли твои подлинные дневники, те самые обрывки мыслей из запертой комнаты, и сопоставили почерк. Справедливость в Плотном мире медлительна, но она существует. Твоё настоящее имя вернулось на обложку.
Он закрыл проекцию и внимательно посмотрел на светящуюся сущность Лилит.
— Твой Ген жил в Плотном мире всё это время. Он работал на тебя. Каждая слеза очищения, пролитая читателем над твоим текстом, гармонизировала пространство и распутывала те самые тёмные комки кармы, которые ты сейчас в себе чувствуешь. Твоё Истинное Слово исцеляло людей.
Халем протянул руку, и его энергия мягко коснулась её плеча.
— Так что не печалься, Лилит. Ты заплатила страшную цену, твой сосуд не выдержал, но семя Истины ты посадить успела. Вставай. Пойдём анализировать результаты твоей деятельности в деталях. Как говорят в том мире, который ты покинула: «Не бывает худа без добра». Нам предстоит много работы.
— Я не справлюсь, — резким, почти звенящим от отрицания тоном сказала Лилит.
Она отшатнулась от голографической сферы, в которой вращалась водянистая, перламутровая энергия её будущей инкарнации. Знак Рака. Стихия глубокой, тёмной Воды.
— Халем, ты же знаешь меня! — её оболочки вспыхнули тревожным багровым светом. — Другие стихии — Легкость, Воздух, Огонь — завораживали меня, давали азарт. А это это пугает до ужаса. Я не склонна к эмоциональным привязкам. Посмотри на мои прошлые жизни! У меня никогда не было ни настоящих друзей, ни истинной пары. Одни попутчики, зрители, инструменты. И то я всегда держала их на расстоянии. Как можно пустить кого-то в самую суть?
Халем слушал её панику со спокойствием древнего океана.
— Твой страх понятен, Лилит, — мягко ответил он. — Ты привыкла анализировать мир умом, а не чувствовать сердцем. Но без опыта истинной привязанности Душа остаётся сухой, как осенний лист. Пойдём. Я хочу тебе кое-что показать.
Они покинули Зал Планирования и скользнули в верхние, более тонкие слои Междумирья. Пространство здесь стало густым, бесконечно тёплым и вибрировало на частоте безусловной любви.
Они приблизились к Сущности, которую здесь называли Высшей Матерью.
Если бы человеческий мозг попытался перевести это в зрительные образы, перед глазами предстал бы оживший шедевр Микеланджело — «Мадонна с младенцем». Но здесь, в чистом эфире, это была величественная пульсирующая структура энергии.
От необъятного светящегося лона Высшей Матери отделялся небольшой мерцающий сгусток — «младенец». Всё происходило не физически, а информационно. Лилит завороженно наблюдала, как от Матери к Дитяти перетекают потоки данных: коды любви, безопасности, базового доверия к мирозданию. С каждой принятой волной «младенец» вспыхивал ярче, его структура усложнялась, обретая плотность и самостоятельность.
Вокруг, словно на экскурсии, роились сотни крошечных светящихся сфер — молодые души. Они благоговейно пульсировали, впитывая урок.
А затем произошло самое важное.
Высшая Мать не стала удерживать выросший сгусток. Её энергия не образовала вокруг него клетку. Напротив — вибрация перешла в стадию абсолютного, звенящего расширения, и она отпустила его. Сгусток легко оторвался от материнского поля и стремительно полетел в бескрайний космос, чтобы стать творцом собственной реальности.
— Отпускание — вот главное таинство, — негромко произнёс Халем, встав рядом с Лилит. — Обрати на этот механизм самое пристальное внимание.
Лилит неотрывно смотрела на пустое, но светящееся радостью место, где только что было дитя.
— Знак Рака, в который ты войдёшь, учит величайшей силе любви и заботы, — продолжил Наставник. — Но в этой стихии кроется и величайшая ловушка. Если установить слишком сильную, жёсткую эмоциональную привязку, если перепутать любовь с правом собственности — тебе будет невыносимо трудно отпускать.
Халем развернул перед ней схему тонких тел.
— Эта привычка цепляться мёртвой хваткой коснётся не только людей — детей, любимых, родителей. Она перекинётся на всё остальное: на старые обиды, прошлые успехи, вещи, убеждения. Когда Душа отказывается отпускать, её энергетические слои захламляются. Энергия перестаёт циркулировать. Вода превращается в стоячее, гниющее болото. Слои становятся тяжёлыми и безжизненными.
Лилит вспомнила свою жизнь в роли Сесиль — как цеплялась за гордыню, как не могла отпустить обиду на непризнание, и как эта тяжесть в итоге задушила её саму.
— Рак научит тебя любить глубоко, до самого дна, — голос Халема стал низким и проникновенным. — Тебе придётся впустить других в своё сердце, Лилит. Тебе придётся стать уязвимой. Но помни то, что ты видела сегодня: истинная любовь не связывает руки. Отпускание — это высшая форма доверия к Мирозданию. А доверие — это и есть Жизнь.
Лилит долго молчала, глядя на Высшую Мать, которая уже принимала в своё поле новый росток энергии, готовясь повторить цикл вскармливания и расставания. Страх никуда не делся, но теперь к нему примешалось крошечное, робкое любопытство.
Сможет ли она, вечный одинокий наблюдатель, стать для кого-то целым миром — а потом найти в себе силы разжать ладони?
ГЛАВА 4. ЧЕТВЕРТАЯ ЖИЗНЬ. НОРА
Детство и юность этой инкарнации остались скрыты в тумане нерассказанного. Быть может, когда-нибудь хроники Междумирья приоткроют эти страницы, а быть может, и нет. В конце концов, на тонком плане важен не сам запутанный путь, а точка, в которую он привёл. Душа Лилит сформировала именно такую реальность, и она была единственно возможной — закономерным итогом её внутренней готовности к уроку.
Мы находим её в Плотном мире в теле Элеоноры — или просто Норы — экономки и бывшей няни в большом, старом, изолированном от внешнего мира поместье.
Поместье было под стать ей самой: с плотно задёрнутыми тяжёлыми портьерами, скрипучими половицами и высокими заборами. Нора стала душой и бессменным стражем этого дома.
Душа Лилит, которой Халем велел научиться «впускать в себя» и «заботиться», восприняла задачу с пугающей, гипертрофированной серьёзностью. Ужас перед уязвимостью, присущий стихии Воды, заставил Нору выстроить вокруг себя глухую оборону. Она куталась. Физически и морально она постоянно возводила барьеры.
Даже в тёплые летние дни на ней всегда было несколько слоёв одежды, словно рыцарские доспехи: тяжёлые шуршащие нижние юбки, глухой плотный лиф, застёгнутый под самое горло, неизменная колючая шерстяная шаль на сгорбленных плечах. На голове Нора носила вдовий чепец с плотной тёмной вуалью, хотя никогда не была замужем. Этот чепец был её социальным щитом. Статус «вдовы» делал её неприкасаемой, отпугивал праздные расспросы и надёжно защищал от пронизывающего холода внешнего мира. Она была Раком, забившимся в самую глубокую раковину.
Для Норы вселенная сжалась до размеров поместья и строго поделилась на два лагеря. Были «Свои» — сам старый дом, её наниматель (слабовольный, меланхоличный вдовец, давно передавший ей все бразды правления) и его дети, которых она вырастила с пелёнок. И были «Чужие» — абсолютно все остальные. Весь внешний мир за воротами таил в себе болезни, обман, грязь и смертельную опасность.
«Забота» Норы была монументальной и удушающей.
Стояло теплое сентябрьское утро. Восьмилетний Томас, старший из подопечных, выбежал на залитую солнцем лужайку перед домом. В его руках был сачок, он смеялся, гоняясь за бабочкой, и его шаги уносили его всё дальше от крыльца.
Нора, наблюдавшая за ним с террасы, почувствовала, как горло перехватывает ледяной спазм паники. Лужайка! Там же неровная земля, скрытые в траве острые ветки, клещи, а главное — коварный, непредсказуемый сквозняк с озера!
— Мастер Томас! — её резкий, вибрирующий от ужаса голос разрезал утреннюю тишину.
Тяжело шурша своими многочисленными юбками, словно бронированный танк, Нора бросилась по ступеням вниз, на ходу натягивая шаль.
— Немедленно вернитесь! Вы вспотеете, а потом вас непременно продует! Бросьте эту палку, вы споткнётесь на бегу и свернёте себе шею!
Мальчик замер. Радостный блеск в его глазах мгновенно потух, плечи поникли. Он покорно бросил сачок в траву и поплёлся обратно, в густую тень безопасной, но такой душной террасы. Нора тут же накинула на его поникшие плечи теплый плед, хотя солнце уже припекало вовсю, и с шумным облегчением выдохнула. Опасность миновала. Ребенок снова возвращен в «раковину». Снова под контролем.
И так было абсолютно во всем. За обедом она коршуном стояла за спиной младшего, шестилетнего Эдварда, гипнотизируя взглядом каждую ложку, которую тот подносил ко рту. Стоило мальчику чуть быстрее глотнуть и слегка поперхнуться, как Нора бледнела как полотно, бросалась к нему, хлопала по спине и отбирала тарелку. Кухарки внизу со смешком и содроганием шептались: слава богу, старая Нора еще не начала пережевывать мясо за юных господ. А ведь она, окажись это в рамках приличий, с радостью сочла бы это высшим проявлением безопасности!
Лилит в теле Норы тщательно, с маниакальным усердием выполняла задачу — она «заботилась» о других. И делала это так, как умела. Ее неразвитый в прошлых жизнях эмоциональный центр теперь работал на пределе, выдавая вместо любви животный, гипертрофированный инстинкт сохранения.
Она искренне верила, что всё делает правильно. Халем велел привязаться? Она привязалась! Она отдала этому слабовольному вдовцу и его детям всю свою жизнь, всю свою энергию, отказавшись от собственных интересов, от внешнего мира, от себя самой. Разве это не высшая форма служения?
Но сквозь искаженную, паническую призму знака Рака Нора не замечала катастрофы. Она напрочь забыла урок Высшей Матери. Забыла, что любовь — это расширение и доверие. Ее же любовь была похожа на щупальца спрута — вязкая, липкая, не оставляющая пространства для вздоха.
Защищая детей от каждой царапины, от каждого дуновения ветра и от каждого самостоятельного шага, она не понимала, что совершает страшное преступление против их душ. Она воровала их выбор. Она крала их право на ошибку, на набитые шишки, на собственный опыт — а значит, крала их взросление.
Под ее неусыпным оком Томас рос тревожным, пугливым подростком, не умеющим принять ни одного решения, а Эдвард — капризным, и абсолютно беспомощным. Нора выстроила вокруг них идеальную, безопасную крепость. Но она не заметила, как эта крепость стала тюрьмой, а она сама — ее преданным, несчастным надзирателем.
Как и предупреждал Халем в Междумирье, энергетические слои Лилит, не способные на «отпускание», захламлялись. Энергия заботы, не находя естественного выхода во внешний мир, циркулировала по замкнутому кругу поместья, густела, скисала и превращалась в удушливое, безжизненное болото. Нора всё туже затягивала шаль на плечах, уверенная, что спасает свою семью, хотя на самом деле медленно топила их всех в своей безграничной, слепой тревоге.
Апофеоз, который переполнил чашу и безжалостно высветил всю уродливую тяжесть ситуации, случился в день шестнадцатилетия Томаса.
Обычно праздники в поместье проходили тихо и чинно, но в этот раз в дом ворвался свежий ветер: кузина юноши, Клара, приехала не одна, а привезла с собой всю свою семью. Для мрачного, затянутого паутиной тревог дома это было сродни вторжению солнечного света.
Мать и сестры Клары были воплощением открытой, живой женственности — элегантные, смеющиеся, не скованные ни корсетами предрассудков, ни страхами. Глава семьи, достойный и спокойный мужчина, держался с уверенной легкостью. Девочки были абсолютно свободны. Они порхали по гостиной, их голоса звенели, они легко поддерживали любую беседу.
Томас был абсолютно опьянен. Он сидел, затаив дыхание, и ловил каждое слово Клары. Эта яркая, щебечущая девушка казалась ему гостьей из другой вселенной — она рассказывала о вещах, граничащих с фантастикой.
— Мы собираемся на озеро, на весь месяц, — легкомысленно бросила Клара, накручивая на палец светлый локон. — Поедешь с нами, Томас?
— На озеро? — эхом отозвался он.
— Ну да! — она искренне распахнула глаза. — Разве ты там не был? Мы уже объездили все реки и пруды в округе, да и далеко за ее пределами!
Она взахлеб заговорила о заграничных поездках, заснеженных горах, шумных городах и людях, говорящих на чужих языках. Для Томаса, ни разу в жизни не покидавшего ограды поместья, это была не география, а магия. Он сидел, завороженный этой звенящей, огромной Жизнью. Оказывается, она всегда пульсировала совсем рядом — только руку протяни.
И тут сработал рефлекс. Многолетняя, въевшаяся в подкорку привычка искать «безопасность». Искать разрешения на вздох.
Томас инстинктивно обернулся к дверям. Ему нужен был взгляд Норы. Её одобрительный кивок, разрешающий ему просто помечтать.
Нора стояла на пороге. Бесформенная, затянутая в глухую броню серых тканей, она намертво вцепилась узловатыми пальцами в шерстяную шаль. Лицо под вдовьим чепцом казалось гипсовой маской, мертвенно-бледной и искаженной. А в глазах плескался чистый, ошалевший животный ужас.
«Моих мальчиков забирают?! — кричала каждая морщинка на её лице. — Куда?! В этот грязный, смертоносный мир?! К воде, где они утонут?!»
В это мгновение пелена спала.
Взгляд Томаса метнулся от Клары, сияющей и живой, к Норе — серой, трясущейся от слепого эгоистичного страха. Контраст ударил наотмашь. Он был настолько чудовищным, что иллюзия безопасного дома разлетелась в пыль. Томас посмотрел на экономку и впервые увидел не любящую няню.
Он увидел тюремщика. Он увидел свои кандалы.
Юноша проснулся. На тонком плане это выглядело как взрыв: словно одним мощным, яростным рывком он сбросил с себя тяжелые, пыльные одеяла, в которые Нора пеленала его всю жизнь, день за днем лишая воздуха.
Его плечи расправились. Голос, прежде всегда тихий и извиняющийся, вдруг зазвучал звонко, с незнакомой, пугающей силой: — Я поеду, — сказал Томас, не отрывая взгляда от Клары. — И мы пробудем на озере столько, сколько захотим.
Нора в дверях коротко, сдавленно ахнула. Она шагнула вперед, инстинктивно вскидывая дрожащие руки — схватить, удержать, спрятать обратно в кокон: — Мастер Томас... но как же... кто же проследит за вами...
Томас медленно повернулся к ней. В его глазах больше не было привычной покорности. — А Нора останется дома, — отчеканил он холодным, по-настоящему взрослым тоном. — На хозяйстве.
В гостиной повисла звенящая тишина. Экономка замерла, напоровшись на этот тон, как на невидимую стену. Ее вселенная с треском рухнула. Тот, кого она годами поглощала своей удушливой заботой, перерезал пуповину одним безжалостным ударом.
Если бы в тонких слоях Междумирья было принято кричать от радости, кураторы Томаса сейчас аплодировали бы стоя. Душа юноши мощным рывком вырвалась из вязкой паутины застойной энергии Рака. Он сдал свой главный экзамен на инициацию — отстоял право на собственную жизнь!
Эта древняя, сильная душа, воплощенная в теле мальчика, еще не раз пересечется с Лилит. Она пройдет красной нитью сквозь многие ее инкарнации, становясь то суровым катализатором, то нежданным спасителем. Но узнать этого духа и постичь всю глубину их кармической связи Лилит предстоит еще очень нескоро.
А пока... пока старая Нора просто стояла в дверях залитой солнцем комнаты, физически ощущая, как сквозь намертво сжатые пальцы песком утекает весь смысл ее существования. Урок «отпускания» начался для нее самым жестоким, невыносимым образом.
И когда несколько дней спустя за экипажем Томаса со звоном сомкнулись тяжелые кованые ворота, поместье окончательно погрузилось во мрак. И теперь страдать предстояло абсолютно всем.
Оставленная «на хозяйстве», заживо погребенная в своей раковине, Нора стремительно мутировала в домашнего тирана, упоенно играющего роль великомученицы. Каждый новый день давался ей с чудовищным надрывом, словно она в одиночку тащила на своих сгорбленных плечах каменные своды особняка.
Она маниакально изводила прислугу. Спускаясь в полумрак кухни, Нора часами изливала яд жалоб несчастной кухарке, невротично перебирая истерзанную бахрому своей вечной шали:
— У меня ведь совершенно не осталось своей жизни! Всю себя, до последней капли, на них извела! — шипела она, брызгая слюной. — Хозяин — сущий младенец, слабый, безвольный, он же без меня шагу ступить не смеет, даже счет от мясника свести не в состоянии! А эти... женщины? — ее лицо уродливо кривилось при одном воспоминании о семье Клары. — Вы слышали, как они гогочут? Визгливые сороки! Ни чести, ни воспитания, ни грамма достоинства!
Лишенная своей главной «жертвы», Нора маниакально вцепилась в быт. Она душила дом своим контролем: устраивала истерики из-за лишнего пенни, потраченного на мясо, изводила кухарку за неумение торговаться, параноидально проверяла пыль на каждой ступеньке.
Но в самой темной глубине души она и не думала расставаться с Томасом. Ее искаженный тревогой разум выстроил спасительную, железобетонную иллюзию: «Мальчик просто играет в самостоятельность. Скоро он всё поймет. Жестокий, чужой мир напугает его, обдерет до нитки, и он прибежит обратно, в мое тепло. Он останется здесь! Приведет в дом тихую, покорную жену, а я... я буду нянчить его детей. Я снова стану им всем необходима».
Но шли недели. За ними — месяцы. От Томаса не было ни весточки. Ни единого слова.
Смертельный удар настиг ее промозглой осенью, посреди шумного городского рынка. Выискивая на прилавках овощи подешевле, Нора нос к носу столкнулась с болтливой стряпухой, служившей на богатой вилле у озера. Та сходу узнала экономку из мрачного поместья.
— Ох, Нора, а ваш-то молодой мастер Томас! — радостно защебетала женщина, не замечая, как каменеет собеседница. — Видела его на днях. Расцвел-то как! Глаза так и горят, смеется поминутно. Они с этой барышней, племянницей хозяев, так милуются — загляденье! Говорят, дело верное, к свадьбе идет. Уж и жилье себе присматривают. Пока в долгий наем, конечно. Светлое шале ищут. Его избранница, видите ли, предпочитает жить только у водоемов. Хочет, чтобы окна — прямо на большую воду, на самый простор смотрели!
Мир вокруг Норы остановился. Гвалт торговцев, ржание лошадей, стук колес — всё это мгновенно слилось в глухой, пульсирующий гул в висках.
На большую воду. Простор. Свобода. Как можно дальше от ее душных, безопасных стен.
В эту самую секунду старая Нора умерла. Физически она все еще стояла посреди грязной базарной площади, судорожно вцепившись побелевшими пальцами в корзину с дешевой морковью. Но та невидимая конструкция, на которой держалась вся ее личность, с хрустом переломилась. Великая иллюзия рухнула.
В ее угасающее сознание ледяным лезвием вошла абсолютная, безжалостная ясность: он не прибежит обратно в тепло. Он ушел насовсем.
Вернувшись в поместье, Нора слегла. Ее накрыла такая черная, беспросветная тоска, словно она своими руками опустила в землю собственное дитя. Сердечный центр ее нынешнего воплощения пульсировал от боли и был переполнен. Халем оказался прав: кармический урок Рака заставил ее выработать колоссальный объем эмоциональной энергии. Вот только качество этой энергии оказалось убийственным. Это была не любовь. Это было мутное, зловонное болото собственничества, липкой привязанности и удушающего эгоизма.
Но именно сквозь эту толщу человеческого отчаяния вдруг начала пробиваться истинная суть.
Душа прорвала кокон угасающей личности. Лилит лежала в темной, холодной спальне, вслушиваясь в монотонный стук дождя по стеклу, и к жалкому горю старой экономки постепенно примешивалась иная, древняя, поистине космическая скорбь.
Лилит вспомнила всё. Промелькнула Сесиль с ее холодным расчетом, пронеслись лица других ее воплощений — мужчин и женщин. Она вспомнила каждую недостроенную связь, каждый пустой роман, где она всегда оставалась лишь отстраненным зрителем. Жизнь за жизнью она выстраивала вокруг себя глухие стены, смертельно боясь привязанности. А теперь, впервые попытавшись полюбить, породила чудовище.
Казалось, ни в одной из жизней она так и не узнала настоящей взаимности. Не познала того чистого, расширяющего Вселенную чувства, которое излучали Высшая Мать и Младенец. Сейчас ее Душа изнывала. Она кричала от невыносимой жажды по истинной, безусловной связи — связи, в которой нет ни тюремщиков, ни кандалов.
В одну из таких ночей непогода разыгралась не на шутку. Ледяной осенний ливень неистово хлестал по крыше, а ветер тягуче, по-волчьи выл в каминных трубах умирающего поместья. И сквозь эту симфонию разрушения вдруг прорвался звук.
Стук. Глухой, но властный стук в парадную дверь.
Прислуга давно спала, спрятавшись от бури под одеялами. Нора, словно сомнамбула, поднялась с постели. Механически намотав на себя тяжелые шали — свою вечную броню от внешнего мира, — она взяла подсвечник и, шаркая, побрела вниз по скрипучим ступеням.
Как только она отодвинула тяжелый ржавый засов и приоткрыла створку, порыв ветра мгновенно задул пламя свечи.
На пороге стоял Странник.
Нора уставилась на него сквозь пелену дождя широко распахнутыми, испуганными глазами. На госте не было ни плотного дорожного плаща, ни поклажи. Лишь легкая, совершенно неуместная в такую бурю куртка да гладкий деревянный посох в руке.