Картофельный рай госпожи Риты

Каждая необычная история начинается с самого обычного утра, в которое ничто не предвещало катастрофы.

— Рита! — Паскаль влетел на кухню как разъярённый бык. — Ты что наделала?

Я обернулась от плиты, где под крышкой пыхтело моё знаменитое рагу. Даже воздух казался съедобным от запаха мяса, чеснока и трав, так бы и укусила!

— О чём ты? — удивлённо спросила я, помешивая зажарку для супа на другой сковороде. — И хватит кричать на моей кухне, тесто осядет.

Паскаль шестой год был стряпчим нашего хозяина и никогда ещё на меня не орал. Тем более сейчас, когда из рядовой кухарки я доросла до места старшей.

На пороге уже толпились остальные служащие поместья: испуганная Мария, Рикко... и Карла. Разумеется, Карла, куда ж без этой вертихвостки. Её глаза блестели так, будто она только что выиграла в королевскую лотерею. А ведь как в воду опущенная ходила с тех пор, как меня заменой старой Элене назначили. Тоже в старшие метила, да куда там — молодая пигалица ещё, зайца от курятины не отличает, потрошит так, что за ней переделывают. Если б не её шашни с управляющим, давно бы рассчитали. Руки кривые, зато гонору на троих.

— Дон Альваро провёл ревизию, — сообщил Паскаль, тяжело отдуваясь. Бежал он сюда, что ли?

— Это всё она! — Карла указала на меня драматическим жестом. — Я видела, как она прятала продукты и к себе тащила!

— Что?! — опешила я. — Что ты несёшь, паршивка, ты в чём меня обвиняешь тут?

— Отпираешься? — угрожающе спросил Паскаль, доставая из-за спины... Узелок из моей комнаты.

В нём лежали три больших яблока. Плотные, с глянцем, так и просятся похрустеть. Лучше не придумаешь, чтоб узорно кожицу надрезать и к поросятам выложить.

В толкучке пронеслись возмущённые шепотки. Я посмотрела на знакомые лица — те самые, с которыми мы все горести и радости делили столько лет… Не все смотрели на меня, как на чужую, но их оказалось гораздо больше, чем можно было представить ещё вчера.

— Так это ж я специально отобрала, чтоб на пирог не пустили! — попыталась объяснить я. — Тут зевнёшь, уже покрошили всё. Смотри, какие они большие, ни единого пятнышка — как раз на стол к визиту доньи Тересы бы пошли!

— Хватит лгать! — рявкнул Паскаль. — Будто в яблоках дело! Мы проверили кладовую. Там недостачи на двести реалов!

Я так и села.

— Как на двести?.. Да я же никогда, ничего… Ни единой крошки мимо кухни не пронесла!

Мария отвела глаза. Рикко вдруг очень заинтересовался своим рукавом. А Карла... Карла сияла улыбкой во все зубы.

— Дон Альваро ждёт тебя в гостиной, — холодно ответил Паскаль. — Но могу сказать заранее, к вечеру тебя здесь быть не должно.

Сердце закололо.

— Но я невиновна! Почему ты не веришь, почему все отворачиваются? Мария! Иди сюда, Мария! Помнишь, как малыш Карлито расплескал кувшин масла? Я же и тогда не утаила, из своих кровных заплатила.

Мария таращилась на меня, растерянно хлопая ресницами.

— Почему? Потому что мы нашли это под твоей кроватью! — Карла помахала пустым мешком. — Со следами муки внутри.

Голова закружилась. Я прижала руки к вискам. Вчера управляющий внезапно расщедрился на милость, вызвался матрац с подушками занести с улицы, где сушились. А я-то голову ломала, что это с ним за чудо приключилось… Ещё радовалась, дурёха, что спину надрывать не пришлось.

Дон Альваро всегда был человеком резким, как хлыст. Если уж решил, то рассусоливать не будет. Я только вышла к нему, гадая, как бы половчее всё объяснить, а он уже швырнул мне бумагу:

— Убирайся из моего поместья. Расчёта деньгами не будет, вычли убыток от тебя. А раз так нравится продукты таскать, остаток ими и получишь.

— Пятнадцать лет, — голос дрожал, — пятнадцать лет я служила вам верой и правдой, готовила, как для семьи родной. Дон Альваро, неужто одного навета хватит, чтобы вы меня выгнали? Мне и идти-то некуда, угла нет, чтоб голову приткнуть.

— Доказательства весят больше слов, — отрезал он, шевеля чёрными усищами. — И меня не волнует, что с тобой будет. Ты предала меня, презрела то добро, что для тебя сделали. Ступай, пока собак не спустили! И чтоб не вздумала в кладовые заходить, поняла меня? Расчёт на дворе спросишь.

— Это всё? — спросила я. Горло стиснуло от обиды.

Дон Альваро не ответил. Он даже не удостоил меня взглядом, лишь махнул рукой, словно прогоняя назойливую муху.

Я стояла у ворот с узелком в одной руке и мешком картошки в другой, оболганная, оплёванная, бездомная и безработная. И знаете, что самое гадкое? Даже поварята, которых я сама выпестовала, сторонились меня теперь. Небось, кто из старших застращал.

В мешок ссыпали тридцать килограммов «Золотистого короля», того самого, что я столько лет готовила на господский стол. Точно издеваясь, судьба решила откупиться от меня тем, что прочно связалось в памяти с этим домом.

Делать нечего. Я схватила мешок за шершавые края и потащила его за ворота. Руки тряслись, но даже не от тяжести — от злости.

Ни слова благодарности, ни попытки разобраться.

Прощай, дом, где я прожила едва не половину жизни.

Прощай, кухня, где каждая кастрюля знала мои руки.

Прощай, рагу, которое никогда уже не разложу по тарелкам. Эх, Карла наверняка пересушит, а в этот раз такие перчики сочные в него пошли, жалко.

Пока я шла через двор, слышала, как шушукались за спиной. Небось уже всем растрезвонили. И ведь никто не заступится. Никто не скажет правду. Все делают вид, что ничего особенного не произошло.

С управляющим воевать — себе дороже. Сегодня за меня встанешь, а завтра и у тебя под кроватью чего найдут.

— Рита! Подожди! Ох, не угнаться за тобой…

Это Луиса, старая экономка. Она всегда была добрее других, хотя и держалась особняком. Старушка торопливо семенила ко мне, пряча что-то под фартуком.

— Возьми, — она сунула мне маленький сверток. — Там травы и специи. Не с кухни, не бойся, я для сестры в городе брала, да не отослала ещё. И... Вот ещё. У Карлы-стервятницы отняла, хорошо, заметила.

Она протянула мне истрёпанную пухлую книжицу — ту самую, куда я записывала все свои рецепты. Без неё мне как без рук.

Я едва не прослезилась, обняла Луису так, что она охнула.

— Всю комнату перевернула, думала, обронила где.

— Ты заслуживаешь лучшего, девочка, — прошептала экономка. Бледные глаза смотрели с жалостью. — Они ещё волосы на себе рвать будут, что так скверно с тобой поступили. Ну и ты не отчаивайся. Ещё не старая, здоровая — найдёшь своё счастье.

Я кивнула, не в силах говорить. Глаза предательски щипало, но я не собиралась давать слезам ходу. Не здесь, не сейчас. Поплакать — оно не стыдно, даже полезно бывает. Только не хотела я радовать зрелищем тех, кто меня из дому выжил.

Луиса ушла. Я вспомнила про конверт, что швырнул в меня дон Альваро, достала из-за пазухи. Неужто рекомендацию написал? Тогда можно попытать счастья в поместьях за рекой, куда слухи не доползут.

Повеселев, я развернула лист. На тонкой бумаге с вензелями было выведено только одно слово, блестящее и чёрное, как змея.

«Воровка».

Ругнувшись, я разорвала это паскудство на клочки. Их немедленно подхватил ветер, бабочками развесил по кустам и деревьям.

Мешок с картошкой тянул плечи к земле, но я упрямо шагала прочь, чувствуя, как подошвы ботинок вязнут в весенней грязи. Ветер трепал подол платья, будто торопил: иди, иди, здесь тебе больше не место.

Ну и чёрт с вами, решила я. Головой тряхнула, каштановые кудри рассыпались по плечам. Не расплачусь, не кинусь в ноги, а пойду своею дорогой, где только я себе и указ.

Обязательно придумаю, как жить дальше. Пусть вещей всего ничего, а денег нет вовсе, но умения и талант у меня никто не отнимет!

Шагая по дороге с тяжёлым мешком картошки, я вдруг осознала, что всё это время жила словно в клетке. Да, уютной, знакомой, где каждая трещина на потолке была родной, но всё же — клетке. Пока дон Альваро решал, сколько масла выделить на обед или какие травы заказать для маринада, я не задумывалась о том, что могу быть свободной. А теперь, когда за спиной не осталось ничего, кроме пустых ворот, мир вдруг стал огромным и полным возможностей. Конечно, немного пугающим — куда ж без этого. Но разве не говорят, что удача улыбается смелым? Вот и я решила: если судьба подкинула мне горький ингредиент, значит, пришло время готовить новое блюдо. Главное — не забыть добавить щепотку дерзости и каплю веры в себя.

***

Друзья, рада видеть вас здесь! Мы с Ритой в похожем положении, обе пробуем нечто новое для себя. Это мой первый опыт в бытовом фэнтези. Пожалуйста, если у вас есть мысль для комментария — не стесняйтесь писать. Я читаю каждый, очень радуюсь вашей поддержке и вовлечённости. Если вам нравится история, не забудьте поставить звезду, тогда книга поднимется в рейтинге и её увидят больше читателей.

А теперь продолжаем. Что же придумает Рита?..

Глава 2: Путеводная картошка

Ох и намаялась я с этим мешком! Моё единственное богатство с каждым шагом становилось всё тяжелее, точно заколдовали. Я пыхтела, сопела, обливалась потом, но продолжала нести — не кинешь же на дороге.

Вела она прямиком к реке, где теснились домики арендаторов. Жила там одна знакомая: без шику, семеро по лавкам, — но уж на ночку-другую приютит. А за пару секретов из моей записной книжки и подольше, может.

В середине пути я спустила мешок со спины и потащила уже без затей, костеря на все лады Карлу, дона Альваро и жаркое весеннее солнце. Как назло, никто в нужную сторону не ехал, телеги и вершники только навстречу попадались. Терпение моё вот-вот грозило лопнуть.

Но первым лопнул мешок. Картошины с готовностью раскатились, словно только этого и ждали, заскакали с дороги вниз. Даже заговорщики перед угрозой ареста не разбегаются так скоро и результативно.

— Ну конечно. Ну разумеется. — Я упёрла руки в бока, осуждающе глядя на это безобразие, но действия это не возымело.

Пришлось лезть в овраг.

Собирая в подол картошку, а на голову паутинки, я обнаружила, что влезла в смородинник. Листья пахли терпко, с лёгкой горчинкой — настоящий смородинный дух, от которого сразу вспоминаются запотевшие кувшины морса и варенье в глиняных крынках. Вот только ягоды ещё зелёные, твёрдые. Но я уже прикидывала, сколько мёда запасать на готовку через месяцок.

Теперь на картошку я поглядывала с куда большей приязнью. Сунулась дальше, поглядеть, нет ли рядом ещё чего полезного — да и вывалилась на заброшенную делянку.

На дальнем краю стоял дом. Сразу видно, что не живёт никто. И давненько уже, раз крыша провалилась местами, а дверь грустно повисла на петле. Такие дома всегда будто шепчут. Скрипят половицы — это они вспоминают, кто и когда по ним ходил. Шебуршат мыши за стеной, ветер завывает в стрехах, вздыхают от тяжести крыши стены Я настороженно прислушалась — дом молчал. Не хотел рассказывать свои секреты.

Никогда не слышала, чтобы кто-то здесь дом держал. Наособицу, вон, даже колодец отдельно вырыл себе. Кто так селиться будет? Точно злодей какой.

Пока голова моя рисовала бандюганов под каждым кустом, ноги знай себе несли. Внутри дом оказался именно таким, как и ожидалось — грязный, с нежилым запахом плесени и пыли. Я прошлась, смелея с каждым шагом. Уже по-хозяйски приценивалась: а ну как отмыть всё и окна вставить? Хороший сруб, ещё полвека простоит. И не нужен никому.

За спиной скрипнуло.

Я так и подскочила, обернулась мигом. От испуга выпустила подол, картошины застучали по полу.

Вместо головореза с десятью ножами в каждой руке позади обнаружился кот. Да здоровый какой! Из облака чёрной шерсти на меня уставились два медовых глаза.

— Киса, — умилилась я, — ну-ка иди сюда, кто у нас тут такой красивый?

Кот дёрнул хвостом и задрал нос. Мол, что за глупые вопросы ты, тётка, задаёшь, только я тут и красивый.

Сперва он с умным видом катнул картошину лапой, поразмыслил, достойно ли это развлечение его внимания — и только потом решил подойти.

Я присела на корточки. Люблю кошек, всегда завести хотела. Жаль, дон Альваро на дух их не переносит, только свору охотничью и держит.

Котяра оказался не из доверчивых, от руки увильнул. Хвост-метёлка завернулся вопросительным знаком.

— Да не обижу, не бойся, — ворковала я. — Потерялся или прогнали тебя? Упитанный какой, погляди, с хорошую индюшку.

Должно быть, последнее слово было ему знакомо. Котяра заинтересованно двинул ухом и, наконец, смилостивился, дал погладить.

По всему видно, не дикарём вырос, но шерсть уже свалялась, местами прилипли семена и репьи. Пока наглаживала, нащупала ошейник — а на нём бирочку.

— «Феликс», — прочла я гравировку. — Кличка твоя, что ли?

Кот встопорщил усы. Он вообще оказался товарищем немногословным: не мурчал, не вякал, как в его племени обычно заведено. Только светил глазищами, да знай себе ластился.

Я не забывала осматривать дом. Мебель вынесли подчистую, одна труха по углам. Прошлась — три комнатки, в каждой унылое ничего. Кое-где проплешины в настиле, словно на пол тяжёлое уронили. Но стены целые. И очаг с трубой тоже.

Феликс всё увивался вокруг ног, а тут вдруг замер.

— Чего ты? — удивилась я. — Едой тут и не пахнет.

Но кот смотрел не на очаг. Он вскинул хвост трубой, отбежал к дальней стене и заскрёб рядышком. Обернулся — смотришь, нет? И опять заскрёб.

Я подошла. Еле разглядела на полу скобу, потянула, дёрнула посильнее. Крышка погреба совсем рассохлась, еле поддалась, труха взвилась облачком. Феликс чихнул и с недовольным видом отбежал.

Из погреба тянуло холодком. Пахнуло сыростью, пылью и чем-то ещё — не гнилью, нет. Тёмным земляным запахом тайн. Таким пахнут старые письма, закопанные клады и те истории, которые лучше не рассказывать при свете дня. Каменным ступеням гниль была нипочём, света из окна хватало, чтобы не наступить мимо. С замиранием сердца я спустилась вниз. А ну как разбойничья шайка богатства запрятала! Или хотя бы копчёных окороков с колбасами.

Должно быть, дела у шайки шли не очень хорошо. Без огонька грабили, вполсилы. Потому что вместо несметных сокровищ в погребе меня ждали только склизкие остатки гнилой картошки, да неаккуратно сваленные лопаты с тяпками, в которых ржавчины было уже больше, чем металла. В углу стояло ведро. Через дно отлично просматривался пол. Ещё обнаружился ковшик с двумя ручками, вполне целый.

Прихватив его, я выбралась наружу.

А ничего погребок-то, по уму сделан. Не только сухой, но и с нишей для заморозки. В любой магической лавке можно камешек для неё заказать, чтобы холод всегда был: лёд не стает, масло не раскиснет, да и мясо храни, сколько пожелаешь. Дорогая штучка, но удобно как! У дона Альваро ледник чуть ли не с эту комнату, весь в щётках кристаллов. В жару и допрашиваться никого не надо, чтоб сбегали вниз, сами просятся.

Я повертела ковшик в руках, вышла на двор. Заглянула в колодец — вода поблёскивает, обрывок цепи висит в метре над ней. Ворот повернулся с натугой, заскрипел. На конце цепи болталось чуть разогнутое звено, словно кто с похмелья так хотел пить, что ведро аж с крюком сорвал. Я кое-как приладила ковшик, дырой в ручке насадила на звено — и отправила вниз.

Воды в итоге зачерпнулось немного, но мне и того было достаточно: не воняет, чистая, даже не зацвела. Глоток освежил, сразу придал сил.

Чувствуя прилив вдохновения, я пошла осмотреть делянку. Видно было, что когда-то здесь сажали, ещё сохранились столбики разметки, но очертания грядок скорее угадывались. Если и было что годное, сорняки и буйная лесная зелень давно задушили.

Выращивать мне ничего особо не доводилось, даже укроп в поместье закупали в деревне. Но вот передо мной лежит земля. Ничейная, заброшенная земля. Есть мешок картошки. И даже инструмент, хоть и видавший виды.

Неужто не справлюсь?

Азарт подстегнул меня, взбодрил. Заставил сбегать на дорогу и перетаскать всю картошку в дом. Феликс забрался на колодезную крышу и с величайшим недоумением наблюдал, как я выволокла на свет лопаты и пробую ими землю. Две раскрошились тут же, но третья выдержала испытание. Пара тяпок составили ей компанию.

Я прикинула: «Золотистый король» неплохо родится, говорят, с одного ведра можно получить семь, если погода не подкачает. Цены сейчас… Так себе, если честно, картошки у всех с избытком. Половину реала за кило торгуют.

Но если с моих тридцати выйдет хотя бы двести, то это уже сотня реалов. Сотня! Крышу с полом подлатать, дверь поставить, стёкла в окна… Впрочем, нет, ещё на вторую посадку отложить надо будет. Но всё равно хватит, чтобы в доме хотя бы поспать можно было без страха, что остатки крыши рухнут на тебя.

Я прислонилась к колодцу, так мне голову закружила эта перспектива. Феликс спрыгнул на землю и подошёл.

— Ну что, дружок, живём? — Кот моргнул и боднул меня под колено. — Огород тут большой, работы много. Расчистить, вскопать, посадить. Перекантуюсь пока у Элены, ещё работёнку подыщу на время, чтоб не нахлебничать. А как урожай пойдёт, насовсем вернусь. Ох, хорошо, вспомнила… Надо бы картошек прихватить, задобрю нашу Элениту. Как раз и травы пригодятся.

Мысль о добром ужине заставила меня взглянуть на домик по-новому. И погреб есть, и очаг хороший. Три комнатки. Лес богатый, и картофельная делянка под боком.

Чем не таверна?

Даже испугалась сперва таким мыслям. Отступилась, покрутилась вокруг. «Бред, — тут же отозвалась во мне осторожность. — Одной не потянуть». Но следом заговорил азарт, горячечный и настойчивый: «А если попробовать? Представь: дымок из трубы, запах сытной еды, путники у порога… И никакого дона Альваро с его вечными придирками, никакой Карлы с её кознями, никаких лживых управляющих и друзей-предателей». Сердце застучало так, будто собиралось вырваться и самолично вскопать грядки.

Я чувствовала, что о другом думать больше не смогу. Готовка для меня — вся жизнь. И чужие козни этого не изменят.

— Вот что, дружок, — сказал я Феликсу, отбирая клубни для еды, — я сейчас ухожу. Хочешь со мной пойти? Покормить тебя пока нечем, но обещаю раздобыть молока.

Кот смотрел так, словно в точности понимает каждое слово. И «молоко» нравится ему больше остальных.

Я спрыгнула, чтобы не ступать по гнилому крыльцу, перекинула облегчённый мешок через плечо. В последний раз обернулась и, повинуясь какому-то порыву, помахала дому рукой.

— Скоро вернусь.

Чёрный кот потрусил за мной на толстеньких лапах.

Глава 3: Сезон чудес

Конечно, сперва я вызнала у Элены, нет ли у дома хозяина. О находке говорить не стала, чтобы другие охотники не набежали.

— В лесу? — переспросила она, уплетая за обе щеки пастуший пирог. — Не, в лесу никто не живёт. Косме, скажи.

— Никто, — подтвердил её муж. Он новой соседке не обрадовался, но еда быстро заставила передумать. — Все к реке жмутся, к людям. В одиночку какая жизнь?

— София хочет жить в лесу, — наябедничал младший из сыновей, бойкий десятилетка без переднего зуба.

— Мало ли, чего она хочет, — буркнул Косме. Потом вздохнул: — А хоть и бы и в лесу… Глядишь, леший посватается. Хоть какой зятёк.

— Да ну тебя, — рассердилась Элена. — Ешь давай.

Жили они получше, чем я думала: муж рыбу тянул, Элена штопку со всей деревни брала — научилась красоту наводить, пока у дона Альваро трудилась. Птичник держали, даже корову свою завели недавно, чем ужасно гордились. Всегда было, с чем сыновей на торг отправить.

Одна беда — старшую дочь всё пристроить не могли. Тихая да молчаливая выросла, из тех, кого в комнате не замечают. Красавице бы простили, загадочной назвали. Бледную да тоненькую Софию рядом с яркими сёстрами и видеть не желали. Засядет в углу, сольётся со стеной — будто и нет её.

В первый же вечер заметила: младшие так и норовят её ущипнуть, уколоть как-нибудь. А родители не мешают, как будто злятся на неё, что неправильная уродилась.

Не моё это дело, в чужие порядки лезть. Да только стала я Софию потихоньку к готовке подтягивать. Элена сперва отговаривала: «Нескладёха она у меня, что ни попроси, навыворот сделает, что ни возьмёт, тут же сроняет». Потом наскучило, рукой махнула.

Оказалось, что если не орать на девчонку, не попрекать через слово и не шпынять, то она быстро соображает. А больше всего мне понравилось, что София с интересом ко всему подходила, не из-под палки материной подруге помогает. Стеснялась поначалу ужасно, но как поняла, что я за ошибки ругать не стану, посмелела.

— Вы не режете мясо сразу, да ведь? — спросила она, когда мы жарили говядину к ужину. — Почему?

— Давай покажу. — Я взяла кусок только со сковородки, такой горячий, что в руках не удержишь. Отрезала край. Сразу показался блестящий сок. — Видишь, что происходит? Ты когда жаришь, всё мясные соки в середину куска сбиваются. Если нарезать сразу — они у тебя вытекут, считай, треть вкуса по тарелке размажется. Подожди, дай мясу полежать отдохнуть. Тогда соки обратно по всей толщине разбегутся, кусочки останутся сочными и мягкими после нарезки.

Внимательной ученицей оказалась София. И благодарной — а это всегда душу греет. Чем больше мы хозяйничали вдвоём, тем меньше я понимала, отчего родная семья не видит, какая разумница выросла.

Без дела я не сидела. Кому со стиркой помочь, кому на торг вместо больной жены съездить, кому пирог на день поминовения испечь. Денежку отдавала Элене. Дружба дружбой, а надо и понимание иметь: бесполезному гостю в первый день рады, на второй терпят, на третий за порог выгоняют.

Вот пироги-то меня и прославили на три соседние деревни. А ещё — Феликс.

— Неправильный у тебя кот, Ритита, странный, — ворчала Элена, поглядывая на кота с недоверием. С первого дня его невзлюбила. — Собак гоняет, коты к нему не подходят. И хоть бы разок мурлыкнул. Ишь, ва-а-ажный какой, жи-и-ирный, точно дон.

Феликс бросил вылизываться и неодобрительно посмотрел на неё. Иногда мне казалось, что он понимает каждое слово — и далеко не всем из них рад.

— И зыркает, зыркает! — не унималась Элена. Она махнула на него полотенцем, но шлёпнуть забоялась.

Видела бы она, как этот господин по всей делянке за ящерицами гонялся! Земля так и брызгает из-под лап, хвост трубой, на поворотах заносит — и куда только спесь девалась. Обычный невоспитанный кот, обалдуй и дурашка.

С ним было куда веселее ковырять твёрдую землю, драть сорняки с метровыми корнями. Часок поработаешь — не разогнуться. Умоешься колодезной водой, в теньке дух переведёшь — и опять тяпкой махать, пока в глазах не потемнеет. Смотришь, а это не дурнота одолела, это вечер уже спустился.

Потом настал черёд копать. Делянка, что раньше казалась не такой и большой, превратилась в огромный участок, и с каждым поднятием лопаты будто становилась всё больше. Врать не буду, швыряла ту лопату не раз и не два, когда оглядывалась и понимала, что не половину поля вскопала, а полоску в метр. На руках с непривычки вспухли мозоли. Через неделю — загрубели, превратились в твёрдые подушечки.

Когда я наконец посадила картошку, сил почти не осталось. Отражение показывало, что я похудела и осунулась, но глаза всё ещё горели решимостью. Я верила, что всё получится. Тем более, слухи ходили, что на юге на картофель напала хворь — а значит, цены подрастут.

Первым всходам радовалась, как дитя фигурному прянику. На торгу вызнала, что за чем делать, как выращивать правильно — благо, охотников поболтать собиралось предостаточно. Бегала каждый день проверять, не напал ли жук, не пожрала ли гусеница. Первое окучивание, второе. Ничто не предвещало беды.

А на следующий день пошёл дождь.

— Хоть землю напитает, — крикнула Элена, пока мы срывали с верёвок сохнущее бельё. — А то засухой всё пугали. Тут на днях у полей колдуна пришлого видели, наворожил, небось. Давненько они в наши края не заглядывали, может, кто из донов позвал, неурожая побоялся.

Это не был какой-то рядовой дождь, который высыхает к полудню. О, нет! Тучи как приклеились к небу.

Я сначала радовалась: теперь стирку не надо таскать к реке, бадья полная каждый день. Потом испугалась: вода в колодце поднялась слишком высоко, замутилась. А потом просто злилась — каждый день одно и то же серое полотно над головой, будто старушка-природа забыла, куда положила солнце.

— Лучше бы этому колдуну сюда не захаживать больше, — ворчали мужики, — зубов на амулеты надёргаем.

Земля раскисла, с полей и огородов приходили тревожные вести — гниёт урожай. Завозная хворь с юга перекинулась на укопанный молодой картофель и с поразительной скоростью уничтожала припасы. Цены на картошку рванулись вверх.