Преданная. Хозяйка гиблого поместья

Глава 6

Я всё ещё не двигаюсь, не осмеливаюсь пошевелиться. Мир вокруг кажется зыбким, словно сон, который вот-вот рассыплется, если его потревожить. Потому не сразу замечаю возвращение горничной.

Она испуганно переминается с ноги на ногу, потом, видимо, решается выполнить приказ, отданный ей Ризандом.

— Госпожа… — голос тонкий, как натянутая струна, едва слышный. — Вам нужно принять ванну и переодеться…

Я опускаю взгляд на платье, в котором сижу. Тяжёлое, тугое, стягивает грудь и талию. Турнюр на нервы действует.

— Хорошо, — отвечаю и послушно поднимаюсь с кровати, расставшись, наконец, со спасительным столбом.

Мара моргает, кажется, сбитая с толку. Чувствую, что она ожидала криков, недовольства, может быть, даже пощёчины. Но я просто подхожу ближе и позволяю ей помочь мне.

Она ловко расшнуровывает платье, снимает его быстрыми, но осторожными движениями. Ткань шелестит и колется жесткими кружевами. На мне остаётся лишь нижнее белье из золотистого шелка, тонкое, приятно холодящее кожу.

После нехитрых водных процедур, снова возвращаюсь в комнату. Все еще в оцепенении подхожу к зеркалу и рассматриваю себя. Миленькая, глаза слегка расширены от шока.

Возраста примерно моего - около двадцати лет. Только Мишель успела замуж выйти, а у меня из-за болезни не было такой возможности. И личной жизни не случилось.

Любопытно, насколько Ризанд меня старше? С виду ему не больше тридцати….

— Вам велели надеть дорожное платье, — прерывает мои размышления горничная и подходит к шкафу.

И достаёт его - тёмно-синее, с простым, но изящным узором по подолу. Без лишних украшений, без корсета. Значит, в дороге мне хотя бы будет, чем дышать.

Я помогаю ей просунуть руки в рукава. Мягкая ткань ложится на плечи. Запах… чуть терпкий, с нотками лаванды. Чистое бельё из добротной дорогой ткани.

Когда переодевание заканчивается, горничная поспешно отступает и, не говоря больше ни слова, исчезает за дверью.

Я опускаюсь обратно на кровать. Смотрю на сундук, который почти полностью заполнен вещами, но они мне не принадлежат. Чужие платья, чужие книги, чужая жизнь.

Только теперь она – моя. И мне расплачиваться за ошибки прежней Мишель и терпеть ее муженька-дракона.

Дверь снова открывается. Мара входит с подносом и ставит его на столик рядом с кроватью.

— Вам нужно поесть, госпожа, — говорит она, но в её голосе нет ни капли заботы - скорее, услужливость и страх.

Ризанд же обмолвился, что я Мару извела, и она не желает со мной ехать в поместье. Что же прежняя Мишель творила в порывах ревности, а?

Смотрю на еду. Сначала чувствую запахи - тёплый хлеб, горячее тушёное мясо, пряные травы, сладковатый аромат выпечки, что-то солёное и терпкое.

О, как же приятно снова осязать и обонять! Кажется, я целую вечность не чувствовала вкуса пищи, не вдыхала ароматы…. Только лекарства да антисептики.

— Что это? — спрашиваю, скорее машинально, а желудок уже радостно урчит.

— Говяжье рагу с луком и морковью, хлеб с маслом, сыр, фруктовый настой, пирожное с мёдом и орехами, — перечисляет Мара.

Беру ложку и зачерпываю тушеное мясо. Оно горячее, мягкое, разваливается на волокна, пропитано густым соусом с ароматом перца и лаврового листа. Вкус… насыщенный, глубокий, но немного чужой.

Затем кусочек хлеба. Он свежий, хрустящий снаружи и мягкий внутри. Масло слегка соленое, тает на языке.

Делаю глоток настоя. Он сладковатый, с лёгкой кислинкой. Пахнет чем-то фруктовым и пряным одновременно - как компот или жидкий кисель, но с нотками корицы и гвоздики.

Ем медленно, смакуя каждый кусочек. В этом мире еда ощущается по-другому - ярче, насыщеннее. Может быть, потому что я так давно ничего не ела?

Последним пробую пирожное. Орехи похрустывают, мед растекается во рту мягкой тягучей сладостью. Я закрываю глаза и наслаждаюсь моментом. Снова жива. И больше ничего не важно сейчас.

Доедаю последние кусочки пирожного, с трудом удерживаясь от порыва пальчики облизать. Я ведь училась на кондитера…. Вот только не успела диплом получить, болезнь подкосила.

Мысленно перечисляю ингредиенты, из которых лакомство приготовлено. Было бы интересно самой повторить рецепт.

Никто меня не торопит. Горничная убирает оставшиеся вещи в сундук и запирает его. Кладет на кровать дорожный плащ, на пол ставит кожаные полусапожки на шнуровке.

Снаружи доносится шум. Ржание лошадей, скрип колёс, короткие команды кучера. Я встаю, отодвигая поднос, и подхожу к окну. На мощеной площадке перед домом стоит экипаж - высокий, чёрный, с гербом в виде дракона на дверце. Возле него суетятся слуги, загружая мешки и пергаментные свертки, очевидно, с провизией.

— Пора, — осторожно сообщает Мара и помогает надеть плащ.

Глава 7

Двое слуг заходят в комнату и поднимают с обеих сторон сундук. Они избегают смотреть в мою сторону, словно я чума какая-то.

Слухи о том, что меня отправляют в ссылку, очевидно, разнеслись по всему дому. И никто не сожалеет. Как-то тоскливо на душе от этой мысли.

Делаю глубокий вдох, собираясь с духом, и поворачиваюсь к горничной:

— Проводишь меня?

Мара делает над собой усилие и кивает. Торопливо выходит вперёд. Вздыхаю и следую за ней.

Когда спускаюсь в холл, отец уже ждёт у входа. Стоит, опустив голову, руки сцеплены за спиной, выражение лица… потерянное.

Мариана и Милена чуть поодаль - мачеха держит дочь за руку, тонкие губы поджаты в сдержанном, почти удовлетворенном выражении. Милена с трудом скрывает радость, ее глаза блестят, хотя лицо сохраняет маску приличия.

Пф-ф-ф! Повезло же Мишель с родственничками, ничего не скажешь. Любопытно, отец в курсе планов Милены и Марианы? Они жаждут лишить меня всего - репутации, шанса на повторный брак, наследства! Если бы Ризанд расторг брачный договор и отправил меня в пансион ненужных жен, то все перешло бы любовнице мужа. Я осталась бы опозоренной и полностью лишённой прав. Неслабо!

Окидываю их прохладным взглядом. Прежняя Мишель скучала бы по отцу, но разве что чуточку. Он ни разу не заступился за нее, не защитил от нападок этих двух змеюк.

Никто ничего не говорит. Слуги, затаив дыхание, наблюдают за сценой. Как все хотят от меня скорее избавиться, а?!

И когда я уже собираюсь переступить порог, отец касается моего локтя и нарушает молчание.

— Береги себя, — говорит он скрипучим голосом. В уголках морщинистых век собираются слезы.

Смотрю на него, печально улыбаясь, и ласково поглаживаю по плечу. Киваю.

— Конечно, отец. Ты себя тоже.

Он тяжело вздыхает и поджимает сочувствующе губы. Я перевожу взгляд на мачеху.

Мариана улыбается - вежливо, с лёгкой тенью триумфа.

— Надеюсь, ты поймешь, что это лучшее решение, — произносит она.

— Конечно, — выдаю я и широко улыбаюсь. С наслаждением отмечаю, как ее уверенность меркнет. — Я уже это отлично понимаю. Свежий воздух, деревенская тишина, отсутствие лицемерия и неприятных мне лиц... Невероятно освежает. Вы бы тоже попробовали, Мариана. Особенно в вашем возрасте.

Мариана возмущенно рот открывает, глаза на лоб выкатывает, но молчит. Милена тоже ничего не говорит, только сжимает пальцы матери, как будто боится, что не сможет сдержать эмоции и завизжит от радости. Наверно, уже мысленно планирует свой переезд в дом Ризанда? Вещи в моем шкафу развешивает.

От представленной картины губы сами собой растягиваются в улыбке. Качаю головой, отгоняя мысли. Пусть делают, что хотят. Мне абсолютноплевать!

Выхожу за дверь и глубоко вдыхаю. В теплом летнем воздухе витают ароматы душистых цветов, пестрящих в пышных ухоженных клумбах.

Слуги расступаются, когда я прохожу мимо. Они не кланяются, не прощаются - никто из них не сожалеет о моем уходе.

Кучер стоит у открытой дверцы экипажа, ожидая, когда я заберусь внутрь. А вот муженька не видно.

Поднимаю голову к окнам дома, но ни одна штора даже не дрогнула. Он даже не вышел проводить меня.

В груди холодеет, хотя я знала, что так и будет. Но всё равно… это чувство опустошённости и… ненужности прежней Мишель оставляет неприятный осадок. Ничего! Научусь контролировать ее эмоции, и заживем. Вдали от всех этих… упырей.

Когда уже собираюсь забраться в экипаж, позади раздаются шаги.

Тяжелые, уверенные, неторопливые.

Вздрагиваю и оборачиваюсь. Легок на помине…. Ризанд.

Он подходит, щурясь на солнце. Светлые волосы отливают серебром, взгляд ледяной и презрительный. Ужасно колючий.

На мгновение кажется, что муженек скажет что-то важное. Но он лишь наклоняется ближе и тихо произносит:

— Я буду наблюдать за тобой. Не советую давать мне очередной повод, Мишель, — его дыхание с ароматом мяты шевелит волосы на виске. — Поверь, в Эйвендейле лучше, чем в пансионе ненужных жен.

Мои пальцы стискиваются в кулак. Он мне угрожает?

Отстраняюсь и поворачиваю голову. Встречаю его ледяной взгляд, затаив дыхание. Всматриваюсь в красивое лицо. И как с такими кристально чистыми глазами можно быть такой… сволочью?!

На его лице мелькает тень… удивления или сомнения. Он беззвучно хмыкает и ждет, что я начну оправдываться, умолять его передумать. Не дождется!

Отворачиваюсь и забираюсь в экипаж. Сажусь и закрываю дверцу прямо перед его лицом. Откидываюсь на мягкую спинку и прикрываю веки, мысленно торжествуя. Надеюсь, его самолюбие задето.

Колеса приходят в движение. Экипаж трогается и, мерно покачиваясь, едет к воротам. Я так и сижу с закрытыми глазами, пока мы не сворачиваем, и напряжение в груди не отпускает.

Глава 8

Смотрю в окно, как величественный белый особняк медленно, но неумолимо остается позади. Мимо мелькают городские пейзажи, ни капли не похожие на те, к которым я привыкла. Никаких высоток и торговых центров. Каждый дом как будто со старинной открытки сошел.

От красоты дух захватывает. Мы проезжаем фонтанную площадь и катим мимо базара. Между шатрами мелькают торговцы, погонщики с повозками, разносчики. Лавки с выпечкой наполняют воздух запахом свежего хлеба и ванили.

Наблюдаю, как величественные дома знати с их коваными воротами и высокими окнами уступают место более скромным строениям, как мощеные улицы сужаются, превращаясь в утоптанные дороги.

Непривычно, и глазам все еще не верю. Да в голове не укладывается, что такое вообще возможно! Однажды проснуться в чужом теле, в чужом мире…. А ведь говорят - чудес не бывает! Тогда как назвать произошедшее со мной?!

Постепенно город отступает, растворяется в пыли, и вместо него появляются широкие поля, залитые утренним солнцем.

Снаружи сине-зелёная гладь лугов простирается до самого горизонта, и ветер играет в высокой траве, наклоняя её в одну сторону, как волны в море. Где-то вдалеке мелькают фермерские домики, выкрашенные в тёплые цвета, пасутся стада овец и лошадей.

Напряжение окончательно отпускает. Приваливаюсь к мягкой спинке сиденья, позволяя себе расслабиться.

Едем долго. Иногда открываю глаза и отмечаю, как поля сменяются рощами, а затем начинается настоящий лес.

Экипаж немного трясёт, колёса скрипят, но этот ритм… успокаивает. Глаза слипаются, слышен лишь мерный стук копыт и приглушенные голоса кучера и его помощника.

Незаметно для себя засыпаю. А когда колесо экипажа попадает в яму, вздрагиваю и распахиваю глаза. Придвигаюсь к окну и изумленно открываю рот. Ого-о-о!

Колеса экипажа скрипят по дороге, когда мы въезжаем в деревню. Я ожидала увидеть заброшенные поля и пустынные улицы, но картина совсем иная.

Улицы вымощены камнем, пусть кое-где он потрескался и порос мхом. Дома разные - некоторые ухоженные, с палисадниками и цветами, но большинство видало лучшие времена.

Запахи окутывают пространство: дым от печей, жареное мясо из таверны, прелая листва и перегной в огородах. Слышны голоса людей, скрип телег, цокот копыт.

В центре деревни, возвышаясь над всеми остальными постройками, красуется огромный особняк.

Фасад чистый, ставни недавно покрашены, крыша новая, входные двери массивные, с позолоченными ручками. Рядом ухоженная ферма: аккуратные заборы, стойла, зернохранилища, рабочие с повозками.

Всё это резко контрастирует с полуразрушенными домами бедняков с покосившимися крышами, треснувшими окнами и давно не ремонтировавшимися заборами.

Экипаж окончательно замедляется, скрипя колёсами по каменистой дороге. Я наклоняюсь ближе к окну, вглядываясь в мрачные очертания здания, раскинувшегося впереди.

Это… мой новый дом?

Старое поместье возвышается над холмом. Когда-то оно, вероятно, было красивым: высокие окна, увитые диким виноградом, резные ставни, массивные ворота из темного дерева.

Но сейчас его вид говорит сам за себя.

Фасад покрыт трещинами, кое-где штукатурка осыпалась, обнажив грубый камень. Витиеватая ковка на балконах покрыта ржавчиной, старые фонари у входа покосились и давно не горят.

Крыша не обрушилась, но кое-где черепица проваливается, оставляя зияющие проёмы, куда, вероятно, залетают ветер и дождь.

Экипаж останавливается, и я слышу, как кто-то приближается к воротам.

Перед домом выстраивается небольшая группа людей - трое мужчин и две женщины.

Они не склоняются в почтительном поклоне, как это делали слуги в доме Маккензи. Они просто ждут, наблюдая, как я выхожу из экипажа.

Первой вперед выходит женщина средних лет, невысокая, но с крепкой осанкой. Ее волосы стального цвета, собраны в тугой узел на затылке, а взгляд резкий, цепкий, как у человека, привыкшего к порядку.

— Леди Маккензи, — произносит она низким голосом, сдержанно кланяясь. — Добро пожаловать в поместье.

Спускаюсь с подножки экипажа, чувствуя, как под ногами проваливается старая гравийная дорожка.

— Кто вы? — спрашиваю, глядя ей в глаза.

— Эдита Грей, ваша новая экономка, — отвечает женщина, держа руки сцепленными перед собой. — Меня и этих людей нанял ваш супруг, чтобы обслуживать вас.

Я едва заметно моргаю. Обслуживать? Неприятное слово, но ладно.

Но хуже всего, что эти слуги не служат мне. Они служат муженьку, наблюдают за мной по его приказу.

Прерывисто вздыхаю и киваю.

— Благодарю, Эдита.

Ветер треплет края моего платья, холодный, резкий - в горной местности воздух другой, свежий, но пронизывающий.

Совсем близко раздается блеяние и кудахтанье.

Оборачиваюсь. За домом, чуть поодаль, разваливается на части старый загон, рядом с которым мирно пасутся козы. Они щиплют траву, куры копошатся в траве, разгребая сухие листья когтями.

Подхожу ближе и вижу старый, заросший сад, яблони с кривыми ветками, усыпанные мелкими плодами, которые уже никто не собирает. Румяные персики, одичалая вишня….

А дальше - заброшенный огород, в котором теперь больше сорняков, чем культурных растений.

Останавливаюсь и поворачиваюсь к Эдите, которая идёт чуть позади меня ровной, размеренной походкой. Боится, что сбегу?

— Тот большой особняк с фермой, мимо которого мы проезжали… — я прищуриваюсь. — Кому он принадлежит?

Эдита слегка замедляет шаг. На мгновение уголок её рта дёргается, как будто она подавляет реакцию - возможно, ироничную, возможно, раздражённую.

— Наместнику и его семье, — коротко отвечает она. — Грегору Ландеру. Его дом. Его ферма. И… — она бросает взгляд в сторону деревни, где из-за деревьев виднеются крыши лавок, — практически все торговые точки тоже принадлежат ему.

— Все? — уточняю я.

— Почти. Те, что ещё не обанкротились или не перешли под «опеку». — Она делает паузу, а затем добавляет, едва заметно скривив губы: — Местные говорят, что он заботится о процветании деревни. Ну… по-своему.

Поворачиваюсь обратно к дому.

— А кто был прежним владельцем этого поместья? — спрашиваю, пока мы с Эдитой поднимаемся по крыльцу.

Дверь скрипит, когда она открывает её, и мы заходим внутрь. Воздух прохладный, с лёгким запахом пыли и чего-то терпкого - дерева, воска и камня.

— Старый барон Фрейден, — отвечает она, направляясь по коридору вперёд. — Жил здесь с женой и сыном. Сначала умерла жена, потом куда-то исчез сын… Ну а сам барон остался один и не мог потянуть хозяйство.

Мы сворачиваем в длинный коридор с выцветшими гобеленами на стенах и тяжёлой мебелью у стен.

— До последнего цеплялся за дом, но долги росли, хозяйство пришло в упадок. Местные до сих пор говорят, что он всё ждал письма от короля, мол, о нём вспомнят. Не вспомнили.

— И тогда его выкупил Ризанд? — уточняю я.

— Да, — сухо кивает Эдита. — С выкупом не тянул. Поместье с живностью, огородами, полями. Все бумаги оформили быстро. Мы - я и остальные слуги - прибыли всего несколько дней назад. Убирались, чистили, проветривали. Готовили ваши покои.

Вот как?! Ризанд заранее готовился к изгнанию жены? Ну ничего себе поворот.

— А скотина? — бросаю взгляд в окно, где мелькают размытые силуэты коз, копошащихся у покосившегося загона.

— Никто не ухаживает, — Эдита останавливается и поворачивается ко мне. — Нас привезли обслуживать ваш быт, а не поместье. Куры, козы, деревья - всё осталось от прежнего хозяина. Мы ничего не смыслим…. Простите, госпожа.

— А вы сами местные?

Эдита неопределенно пожимает плечами.

— Из соседней деревни. Там нет работы, наместник таверну и мельницу выкупил, все хозяйство под себя подмял. Да еще скотина гибнуть стала из-за плохой воды…. небезопасно там, госпожа. Мы с радостью согласились на предложение вашего супруга перебраться сюда.

Понимающе киваю и иду дальше. Странные дела, похоже, в округе творятся.

В коридоре раздаётся шум шагов и скрип половиц - это кучер и его помощник заносят в дом сундуки с вещами и один за другим сбрасывают на пол свёртки с провизией, пахнущие тканью, крупами, сыром, сушёными травами.

— Провизии хватит на три-четыре недели, — замечает Эдита, кивнув в сторону узлов. — Потом будем закупаться в деревне. Или… придется обращаться к лорду Маккензи.

— Разберемся, Эдита, — оглядываю зал, лестницу с вытертым ковром, тусклые картины на стенах с потемневшими рамами. — Не будем рассчитывать на моего супруга. Постараемся своими усилиями справиться.

— Но как же, госпожа? — заметно нервничает экономка, сжимает в руках край фартука.

Пресекаю ее жестом руки и разворачиваюсь лицом.

— Жалованье он будет вам регулярно платить, будьте уверены. А вот что касается меня….Сколько домов вы уже подготовили для чужих жён? — спрашиваю я, не глядя на неё.

— Я не…. Простите, госпожа. Как скажете, — ровно отвечает она, и в её голосе не слышно ничего, кроме усталой твёрдости.

Удовлетворенно киваю и прохожу в кухню, но на пороге застываю и прерывисто вздыхаю. Ох-х-х, ну и ну!

Глава 9

Передо мной довольно просторное помещение. Кухня старая. Потолочные балки потемнели от времени и дыма, в углах видны лёгкие следы копоти, а штукатурка у массивной каменной плиты потрескалась.

Но чувствуется уют, как на бабушкиной даче, где всё не идеально, но на своих местах. Даже некая ностальгия охватывает на мгновение.

Пол выложен неровными каменными плитами, слегка прогибающимися под ногами. Старые буфеты с резными фасадами отмыты, но сохранили следы времени - царапины, потёртые ручки, местами облупившуюся краску. На стене большая деревянная полка с крючками, на которых висят медные и чугунные кастрюли, отполированные до матового блеска.

В центре кухни крепкий стол, накрытый тканым полотняным покрывалом с вышивкой по краю. Ножки у него шаткие, но держатся. Над ним висят сушёные травы: мята, чабрец, лаванда - всё в пучках, подвешено к балке под потолком.

— Мы привели всё в порядок, насколько смогли, — заходит следом Эдита. — Миссис Брент хозяйничает здесь. Она не потерпит беспорядка, но... — экономка проводит ладонью по плите, оставляя чистую полоску на камне, — возраст не скроешь.

Подхожу ближе к плите. Одна конфорка выщерблена, дверца духовки скрипит, но всё выглядит... надёжно. Как ни странно, мне безумно нравится. В детстве фантазировала, как уеду далеко-далеко, поселюсь в стареньком домике и буду наслаждаться скромным уютом. Кто бы мог подумать, что однажды мечта сбудется, хоть и слегка коряво?!

— Миссис Брейнт? — переспрашиваю. — Кто это?

— Кухарка, — лаконично бросает Эдита и подходит к плите. — Она ненадолго отбыла на базар закупиться специями.

Вдоль стены тянется потемневший от времени буфет, на полках красуются фарфоровые тарелки с тонким синим узором, стопки жестяных банок с написанными от руки названиями трав: «тимьян», «гвоздика», «корица», несколько выцветших салфеток с кружевными краями. Похоже, кухарка постаралась.

Но самое интересное здесь - большая каменная печь, встроенная в нишу. Она сочетает в себе и старую бабушкину печь, обложенную кафельной плиткой в красный цветочек, и привычную мне газовую плиту с двумя конфорками. Слегка поцарапанная металлическая панель, но отполированная до ровного серого блеска. Одна из конфорок слегка наклонена.

Я подхожу чуть ближе к ней и говорю задумчиво:

— Плита выглядит надёжной. Она рабочая?

Эдита оборачивается и морщится от удивления.

— Плита? Простите, госпожа, что это такое?

Проклятье, забываюсь! Я чуть устало улыбаюсь, а пульс уже частит от страха. Надо быть осторожнее со словечками.

— Печь, — поправляю себя и легкомысленно возвожу глаза к потолку, всплескивая руками. — У нас дома её называли плитой.