- -
- 100%
- +
И дело даже не в опухшей скуле или размазанной крови. У него взгляд, который страшнее крика. Тусклые безжизненные глаза, как впадины на лице.
Удивительно, мой муж оказался банальным похотливым кобелём, который решит просрать семью из-за физического мимолетного удовольствия. Но даже с разбитой мордой выглядит, не как виноватый блудный кобель, а как тёмный демон из преисподней.
– Как-то все случилось... - Произносит он с сиплым присвистом. – Просто однажды...
– Избавь меня от подробностей своих похождений, – резко его обрываю. – Я о том, зачем ты приехал сюда? Ещё и с ней, - делаю выразительный кивок в сторону комнаты, куда удалилась свекровь. – Тебе мало позора на базе?
– Мама хотела увидеть внука, - пошатнувшись, он отталкивается от стены и делает шаг ко мне. – Наверное, не стоило. Но она имеет право...
Мое самообладание даёт сбой. Я хочу быть стойкой и уверенной в себе, ни словом, ни мимикой не показать, как глубоко он меня ранил. Но эта задача сейчас для меня непосильна.
– Что? – взвиваюсь, с трудом удерживая руки сцепленными на груди, так и хочется пустить их в ход. Толкнуть его, поцарапать. – Значит о своей матери ты печёшься! О её душевном комфорте переживаешь! А о моём?
Клим делает шаг ко мне, и я отступаю. Надо же, и суток не прошло, как я висла на нём, целовала и игриво обнимала за талию. А теперь мне кажется, если он дотронется до меня, меня вырвет от отвращения.
– Алина, я не хочу тебя потерять, – протягивает ладонь, и я отворачиваюсь, закрыв глаза и сдерживая приступ тошноты.
– Ты уже меня потерял. В тот момент, когда полез на мою подругу. Неужели из тысяч женщин ты не мог выбрать никого другого?
– Алина, мы должны это перешагнуть и пережить. У нас семья, у нас ребенок. – Он тяжело вздыхает. – Мы не можем потерять всё.
За стеной заливистый смех Олежки, и только это сейчас останавливает меня от желания метнуться на кухню и схватиться за нож.
– Потерять всё? – задрав голову, беззвучно смеюсь в пятачки новеньких встроенных потолочных светильников. Отсмеявшись, поворачиваюсь к нему и продолжаю громким шёпотом. – Нет, Клим, я только приобретаю! Я получу жизнь без лжи и без розовых очков. Я получу чистую голую правду. Пусть неприятную, но зато понятную. И я буду, чёрт возьми, знать, что меня ждёт завтра. И никогда больше я не услышу, мой муж обрюхатил мою подругу. Потому что у меня не будет мужа и подруг!
– Алина, не кипятись, мы можем решить все вопросы.
– Спеленаем Сонечку и увезем на аборт, да? Или она родит, и мы заберем у нее твоего пупсика, а я стану ему мамочкой. Почему нет? это так мило...
Клим сурово сопит, и я догадываюсь, что одно из моих предположений попало прямо в цель. А, может быть, и оба.
– А, ещё есть вариант, третий. Ты забираешь свою чокнутую мамашу, и вы сваливаете отсюда навсегда! Да, и не делай такие глаза. Я считаю твою мать – чокнутой дурой, и наконец-то могу тебе в этом признаться. Видишь, еще один бонус... Пока сплошные плюсы.
– Алина, ты ведь умная женщина. Давай обсудим, - Клим снова рискует протянуть ко мне руку. Не выдержав, подхватываю со столика брошенный свекровью шарфик, и пытаюсь хлестать его.
Легкая газовая ткань мне не помогает в наказании. Скорее, наоборот. Выглядит так, будто я хочу нежно промокнуть ему раны.
– Не смей даже прикасаться ко мне, – отбросив бесполезный шарф хриплю почти на грани истерики. – Если не хочешь уходить, то уйдём мы с Олежкой.
Я борюсь кричать, ведь за спиной родители и сын. А так хочется!
Не выдержав, замахиваюсь на него. Клим, насупившись, перехватывает моё запястье. Глаза всё такие же тёмные, а на щеках перекатываются желваки.
– Ты права, сейчас не время. – Его грудь резко вздымается на вдохе, и в такт этому спазму, он резко отпускает мою руку. – Мы потом поговорим.
– Не собираюсь ничего с тобой обсуждать, – цежу сквозь зубы, а у самой в груди нарастает паника. — Развод, ясно? Только развод…
– Я отец Олежки, а не графа в свидетельстве о рождении, — голос у Клима становится холодным и острым, как лезвие ножа.
– Ты им перестал быть…
– Ты знаешь, что это не так, – Клим хмурится.
– О чём ты думал, когда стругал Олежке братика?
Он молча отворачивается, а меня уже несёт.
– Что нечего сказать?
– Да, – у него раздуваются ноздри. – Нечего. Я не хочу продолжать в таком тоне.
– А какого тона ты от меня ждал? Ласкового и милого? Объятий, может?
– Хватит, Алина, – лицо Клима становится отстраненным. – Я просто хотел увидеть тебя, поговорить.
– Тогда какого черта ты припёрся со своей матерью? Какого чёрта здесь стоишь? Или ждешь, чтобы мы с Олежкой ушли?! Чтобы вы здесь жили-и поживали ты, твоя мамочка и брюхатая Сонечка? – я уже кричу и брызгаю слюной.
В запале я даже не слышу, что звук телевизора из соседней комнаты становится громче. Не замечаю открытой двери. Прихожу в себя только от крика Олежки.
– Папа, папа приехал!
20. Шагу не сделаю!
Олежка с разбега бросается к Климу и обхватывает его ноги. Он такой маленький рядом с ним, такой хрупкий, что сердце сжимается от жалости. Как он будет без отца, к которому так привязан?
Клим обхватывает сына за плечи и бросает на меня мрачный взгляд. Я отворачиваюсь, зажимая рот ладонью, чтобы не вырвался крик.
Почему-то эта сцена остро напоминает мне прошлое: мой младший брат Ромка так же бросался к отцу, радостно обнимал его и не хотел отпускать даже на работу. Но наш отец оказался подонком. Мне, как старшей, было проще это осознать и принять. А Ромка отказывался верить, что его «добрый папочка», который баловал его и разрешал всё на свете, на самом деле – негодяй.
А Олежка… Ему и пяти нет. Кто знает, как отразится на нём всё это в будущем?
Отвернувшись, я душу в себе рвущиеся наружу рыдания. Пока я не знаю, как мы с Олежкой будем жить дальше – мне страшно об этом думать.
Но я точно не смогу простить мужа. Возможно, когда-нибудь мы сможем общаться, как нормальные люди: вежливо кивать при встрече, пересылать друг другу смешные картинки с пожеланиями на Новый год. Но сейчас – слишком больно.
За стеной слышно приглушённое бормотание. Кажется, Большой Олег объясняет свекрови, что сейчас не лучшее время для визитов. Уверена, он её сейчас выпроводит. Господи, что бы мы без него делали!
Мама едва выкарабкалась из истории с моим отцом – живой и невредимой, во многом благодаря Олегу. Но шанс, что мне попадётся такой же мужчина, слишком мал. Такие, как он, – штучный товар.
Самое сложное мне ещё предстоит. Придётся объяснять Олежке, почему папа больше с нами не живёт. Я ни на секунду не сомневаюсь, что именно так и будет. Клим уйдёт. Или уйду я. Под одной крышей мы точно остаться не сможем.
– Алина, – глухо произносит Клим. – У нас общий сын.
Я сдерживаюсь и не поворачиваюсь к нему с обвинениями. Не при ребенке…
К тому же, я не хочу его больше видеть. Не хочу, чтобы в памяти он остался вот таким – со вспухшей скулой, с тяжёлым взглядом, буравящим меня, и при этом так трепетно прижимающим к себе нашего ребёнка.
Пусть уж лучше останется мерзавцем, который разговаривает с Сонечкой на заснеженной веранде!
– Олежка, – говорю я, упрямо глядя в стену. – Папе сейчас нужно уехать. У него на работе проблемы. Но ты не волнуйся…
Голос срывается, и я не договариваю. За спиной – шорох, а потом звонкий детский вопрос:
– Что это?
Опасливо оглядываюсь на Клима через плечо.
Он сидит перед Олежкой на корточках, сравнявшись с ним ростом, и сын с удивлением водит пальчиком по разбитой скуле. Невольно морщусь – наверное, больно трогать свежий кровоподтёк. Но на лице Клима – ни одной эмоции.
– Я ударился, сынок. На работе…
– Тебе к врачу нужно?
– Да, прямо сейчас поеду, – Клим бросает на меня быстрый взгляд, и я поспешно отворачиваюсь. – А потом мне снова на работу.
– Там всё поломалось?
Глубокий вздох:
– Да… Там всё поломалось.
– В смысле, мне нужно уехать? – Дверь распахивается под визгливый голос свекрови. Я с раздражением шумно выдыхаю.
Видимо, даже Большому Олегу не под силу усмирить ураган по имени Августа.
Она влетает в коридор и, подхватив чемоданы, тащит их в комнату. Они с грохотом катятся по новенькому ламинату.
– Чего застыл, помоги матери! – фыркает в сторону сына.
Клим даже не поднимается. Зато Олежка радостно бросается помогать бабушке – хотя, наверное, больше мешает.
Мама с Большим Олегом выходят из комнаты и на мой недоумённый взгляд дружно пожимают плечами. Мол, что могли – сделали.
– Я только приехала и хочу время с внуком провести! – свекровь со злостью дёргает чемодан, обдирая колёсами небольшой порожек. – Не собираюсь я в гостиницу!
Мама хлопает в ладоши:
– Кстати, там же ёлка открылась. Эм… С горками.
– Да, с такими горищами! – Большой Олег подлетает к внуку, с трудом отдирает его от ручки чемодана и подбрасывает вверх. – Ты же не боишься?
– Я? – Олежка, привыкший к его кульбитам, сейчас не хохочет, а настороженно вцепляется в его шею. Чувствует напряжение взрослых. – Я не хочу. То есть потом хочу…
– Да не переживай, бандит. Я сам хочу скатиться, но один боюсь. Разочек мне помоги, и обратно вернёмся, а бабушка пока обустроится.
– Да, я пока обустроюсь, – чемодан свекрови всё-таки преодолевает порожек. – Вещи разберу.
– Или в гостинице обустроится, – с нажимом произносит мама. – Ей там будет намного комфортнее.
– Вы гоните меня, что ли? – свекровь с подозрением щурится на меня. – Я вас что, потесню?
Мама снова хлопает, привлекая внимание:
– Так, Алина, где свитер Олежки? Мы поедем горки проверим. А ещё у нас дома мороженое есть…
Олежка недоверчиво переводит взгляд с одного лица на другое, никак не может понять, что происходит.
– Клубничное?
– Да, – с неестественной радостью Олег снова подбрасывает внука. – Конечно, клубничное.
Не давая сыну времени на раздумья, я срываю с крючка его комбинезон и поддёву, бросаю маме. Та, как опытная циркачка, ловит их на лету, а Олег ловко упаковывает внука.
Мы снова дружно сработали втроём.
– Не волнуйся, малыш, скоро мы снова увидимся! – бодро чмокаю ничего не успевающего понять сына в щёку.
Да, возможно, это нечестно. Но я не собираюсь посыпать голову пеплом из-за такого обмана. Лучше сейчас спровадить Олежку подальше, чтобы он не слышал, как я выпроваживаю из нашего дома его бабушку и отца.
– Я же ещё подарки не подарила внуку… – Олежка поворачивается на голос свекрови, а у меня руки чешутся от желания огреть её чем-нибудь.
Клим, растянув губы в улыбке, становится рядом со мной и чмокает сына в другую щёку.
– За меня там тоже мороженого поешь, ладно? Дай пятюню!
Они дружно хлопают друг друга по ладоням – их тайный ритуал мужской дружбы.
Олежка радостно машет нам с Климом рукой на прощание. Мы, дружно улыбаясь, машем ему в ответ – изображаем порядочных родителей.
Дверь захлопывается, и я тут же отшатываюсь от мужа. С облегчением выдыхаю: так, одна проблема решена. Осталась главная.
Перевожу взгляд на свекровь, которая вальяжно раскинулась на диване, прислонив к нему свой драгоценный чемодан с дурацкими розовыми котиками.
– Августа Михайловна, прошу вас пожить в гостинице. У нас возникли проблемы, – начинаю я как можно твёрже.
– Я понимаю, что формально виновата: надо было предупредить заранее. Но почему-то всегда кажется, что родственникам рады, – тянет она, откидываясь на спинку дивана и обмахивая себя ладонью.
– Я вам не рада, – произношу ледяным тоном. – И вашему сыну не рада. Забирайте его и проваливайте куда хотите.
Клим, всё ещё стоящий у двери, сердито цыкает на мать:
– Всё, хватит. Пойдём!
– А ты вместо того, чтобы меня защитить, тоже выпроваживаешь? – бросает сердитый взгляд в сторону сына. – То, что мужчина погулял разочек, не повод для вселенской драмы. Я не собираюсь никуда уходить.
Я молча хлопаю глазами, округлив рот. То есть она в курсе – и драмы не видит. Потрясающая женщина.
Клим подходит и с той же молчаливой яростью хватает чемоданы, тащит их обратно к двери. Свекровь сжимает губы в тонкую ниточку и демонстративно скрещивает руки на груди.
– Я к внуку вообще-то приехала. И мне его даже не дали увидеть.
– Ах, так вы не переживайте! – наконец прихожу в себя от шока и могу огрызнуться. – У вас скоро будет новый внук.
– Ты беременна? – свекровь высоко вскидывает идеально подведённую бровь.
Я морщусь, будто мне в затылок вбили гвоздь.
– К счастью, нет. Но думаю, у вашего сына для вас есть прекрасная новость. Только, пожалуйста, обсудите её вне стен этого дома.
Свекровь выпрямляется на диване, её взгляд становится колючим.
– Это дом моего сына, – произносит с ледяным достоинством, отчеканивая каждое слово, – и я шагу отсюда не сделаю.
21. Нарушение периметра
Сажусь на свой стул, нервно бросив связку ключей. Она зло брякает о стекло, которым накрыт мой стол. Прижав пальцы к вискам, нервно раскачиваюсь.
Я не выдержала присутствия свекрови и сбежала на работу. Хорошо, что у меня есть ключи. А в праздники никто сюда не зайдёт.
Мне очень нужно остаться одной, а то я не выдержу!
Под стеклом лежит календарь за прошлый год, где я отмечала фломастером важные даты. Взгляд цепляется за 25 ноября и надпись «поменяться на дежурство»
Дата нашей свадьбы! Чёрт, как я ждала, как хотела в этот день остаться с Климом наедине. Заранее отправила Олежку к маме. Пусть пять лет и небольшая дата, но мы так редко оставались одни, а мне хотелось провести вечер, полный романтики.
Мы тогда пошли в ресторан, потом гуляли. И погода была чудесная, и потом ещё пару дней мы наслаждались друг другом.
А Клим уже тогда! Да, явно уже тогда у него были шашни с Сонечкой...
Приподняв стекло, хватаю листочек, пытаясь выцарапать его из-под прозрачной тюрьмы. В довершение всех бед, ещё и режу палец бумагой. Глупо, мелко – но почему-то именно это добивает.
Я машинально засовываю подушечку пальца в рот, закрываю глаза и начинаю реветь. На губах — металлический привкус крови, внутри — полный раздрай.
В кабинете холодно, я так и сижу в куртке. Директор перед праздниками приказала прикрутить все батареи, чтобы сэкономить. Крутанувшись на простом кожаном стуле, заставляю себя встать.
В ветклинике стоит гробовая тишина, здесь холодно и промозгло – впору снимать фильм ужасов. В тёмном коридоре пугливо оглядываюсь по сторонам, когда ищу дверь подсобки. Я боюсь включать свет везде, не хочу привлекать внимание. Мне влетит, если кто-то узнает, что я здесь.
Долго роюсь в подсобке, и, наконец, вытаскиваю небольшой калорифер. Тащу его обратно в свой кабинет и долго тычу вилкой в розетку, которая прячется под моей тумбочкой.
Эти простые бытовые действия меня отвлекают, и я с наслаждением ловлю те редкие секунды, когда не думаю о свалившемся на меня двойном предательстве.
Чтобы отвлечься, беру пульверизатор и дезинфицирую все поверхности. Механически вожу тряпкой.
Вздрагиваю, когда, поскрипывая, открывается входная дверь. Сердце ёкает и подскакивает к горлу. Вот я дура, нужно было закрыться изнутри!
Кто-то из коллег решил прийти?
Комок тревоги стремительно разрастается под ребрами и превращается в ледяную панику. Шаги в коридоре – чёткие, быстрые, не один человек.
Голос, низкий и отрывистый, рубит тишину где-то у ресепшена:
– Здесь чисто. Двигаемся по коридору.
В горле сплошной спазм, и только пульс бьётся в висках, заглушая всё. Я вжимаюсь в стену за дверью, пальцы судорожно сжимают холодный пластик пульверизатора.
Боже… Ограбление?
Что можно украсть в закрытой ветклинике — одноразовые пелёнки?
Шаги замирают прямо за дверью. Луч фонаря полосует щель под ней. Я задерживаю дыхание, и в этой звенящей тишине раздаётся предательский лязг — я задела ногой провод калорифера.
Тишина в коридоре становится густой, тягучей. Они услышали.
– Готовность!
Дверь резко распахивается, врезаясь в стену. Первое, что я вижу, – ослепительный луч фонаря, бьющий прямо в лицо.
– Руки за голову! На пол! Немедленно! – От громкого рёва сотрясается воздух.
Я не падаю. Я застываю, залитая этим беспощадным светом, и кричу.
Кричу так, что рвёт горло. Весь страх, вся ярость на Клима, на Соньку, на твердолобую свекровь, на эту чёртову жизнь, где я даже в собственном кабинете не могу найти уединения.
Я зажмуриваюсь от света и резко, изо всех сил, жму на распылитель. Струя едкой жидкости шипением вырывается из носика, рассекая луч фонаря.
Раздаётся приглушённое «Блять!», свет дёргается в сторону. На секунду я вижу сморщенное мужское лицо.
– Контроль!
На меня налетает тень. Сильная рука хватает моё запястье, сжимает так, что пальцы сами разжимаются, и пульверизатор с глухим стуком падает на линолеум. Второй захват — за плечо.
Меня грубо разворачивают и укладывают на холодный пол. Щекой чувствую шероховатый холод. На спину, на затылок давит весь вес колена.
– Не двигаться!
Из горла вырывается не крик, а униженный всхлип. По лицу растекается предательская теплота слёз.
И в этот момент, поверх звона в ушах, доносится новый звук. Быстрые торопливые шаги.
– Алина... Алина ты здесь?
Голос обрывается на полуслове. Я не могу поднять голову, но вижу краем глаза — знакомые мужские ботинки.
Над собой я слышу голос того, кто держит меня:
– Вы кто? Не мешайте работе. Отойдите.
– Это моя жена. Что происходит? – голос Клима подрагивает.
– Срабатывание тревоги. Проникновение в помещение без снятия с охраны. Вы знаете эту женщину?
Меня чуть ослабляют хватку, позволяя повернуть голову. Я вижу лицо мужа. Оно белое, как бумага. Глаза вытаращены, смотрят на меня — придавленную к полу в грязной куртке, с растрёпанными волосами, со слезами и соплями на лице.
– Отпустите, немедленно! – он толкает удерживающего меня мужчину в грудь. – Она работает здесь.
Охранник переводит взгляд с него на меня, потом бросает взгляд на коллегу. Давление на затылок ослабевает. Колено убирается со спины.
– Медленно поднимайтесь. Документы!
Клим делает шаг вперёд, его рука нерешительно тянется ко мне, чтобы помочь подняться. Но я уже сама упираюсь липкими от антисептика ладонями в пол и отталкиваюсь. Мне не нужна его помощь.
Я поднимаюсь, пошатываясь, отряхиваю колени. Не смотрю на Клима, смотрю на охранника, который вытирает лицо рукавом. Дрожащими руками лезу в сумку и достаю паспорт.
– Протокол будет составлен. Руководство клиники и ЧОП получат уведомление о ложном вызове. Штраф выпишем, – говорит второй ровно, листая мой документ и фотографируя страницы. – И вам, гражданка, повезло. В другой раз можем не так мягко сработать. Понятно?
Я киваю. В ушах звенит. Понятно. Всё понятно.
Жила по инерции. Не проверяла, не уточняла, не задавала лишних вопросов. Жаль, что свою жизнь нельзя доверить ЧОПу, чтобы в неё не зашел никто без разрешения.
– Давайте глаза обработаю, - глотаю воздух, – вашему напарнику.
Тот лишь разочарованно машет в мою сторону рукой и сипит.
– Пойдём, Семен.
Бегу за ними в коридор и кричу вслед.
– Простите.
– И вы нас, - бросает один из них через плечо.
Медленно разворачиваюсь к мужу, он с кривой жалостливой улыбкой смотрит на меня.
– Надеюсь, ты приперся сюда, чтобы сказать, что твоя мамаша наконец освободила помещение?
Он моргает, явно не ожидая такого наезда.
– Алина… ты в порядке? Я…
– Не начинай, – перебиваю я. – Просто ответь. Она ушла?
22. Торг
– Не начинай, – перебиваю я. – Просто ответь. Она ушла?
Клим со свистом выдыхает воздух. Зло плюхается в кресло, в котором незадолго до этого сидела я. Оттолкнувшись ногой, делает круг.
– Надеюсь, я могу вернуться домой? – С нажимом перефразирую свой вопрос.
Клим толкается другой ногой и разворачивается в обратном направлении.
– Ясно, – дергаю молнию куртки. – Мне всё с тобой предельно ясно! Я еду к родителям...
– Стой! – Он вскакивает так резко, что кресло откатывается и бьётся о стену. Хватает меня за руку выше локтя. – Алина, выслушай меня!
– Давай же, говори! – разъярённой кошкой шиплю ему в лицо. – Рассказывай, как ты запал на мою подругу. На нашей свадьбе ты уже на неё заглядывался? Или ещё раньше, когда мы втроём сидели на кухне, а я, дура, варила вам кофе?
После унизительного лежания на полу мне уже ничего не страшно. Адреналин до сих пор пульсирует в висках тяжёлой, горячей волной.
Я на самом дне, и теперь могу только оттолкнуться и всплывать. Или захлебнуться.
Сейчас я жалею только о том, что не вытащила свекровь за начёсанный пучок из дома. Что не спустила её пинками с лестницы и не расколотила её чемодан с розовыми котятами о батарею!
А еще под агрессией и злостью, копошится нездоровое женское упоение тем, что он тут. Что стоит передо мной и не отпускает мою руку. Как верный... нет, как провинившийся пёс.
– Алина, мы должны вернуться домой. Вместе!
– Ты не хочешь говорить о Соне? – продолжаю, будто не слышу его слов. – Тогда давай обсудим технические детали нашего развода.
– Повторяю, я против развода, – он выпускает слова, словно забивает гвозди. Смотрит на меня холодным, стальным взглядом, в котором нет ни мольбы, только упрямая решимость.
Слышу тихую вибрацию, что доносится из кармана куртки Клима. Он удерживает меня за руку, не отвечая на звонок. Но в глазах мелькает тень раздражения. Или нетерпения?
– Тебе звонят.
– Я знаю.
– Ответь. Вдруг что-то важное, – ядовито хмыкаю, – Сонечка или мамочка. Кто из них тебе ближе?
– Никто.
– Не стесняйся, милый, разговаривай, — я не разрываю зрительного контакта с бледным от ярости Климом. – Не обращай внимания на жену. Главное, чтобы тебя всё устраивало.
– Мы сейчас вернёмся вместе, – его голос вдруг срывается на хрипотцу, и он сжимает рукав куртки ещё крепче. – Скажем моей матери, что мы помирились, а потом я увезу её в гостиницу.
– Ах, вот как? – с губ срывается истеричный, надломленный смешок. – То есть сейчас идёт торг, да? Тебя устроит видимость мира? Или нужна моя безоговорочная капитуляция? Мне ещё прощения у тебя попросить?
Клим поднимает на меня тяжёлый взгляд. В нём теперь не только сталь, но и усталость.
Телефон снова начинает вибрировать. Это настойчивое жужжание сводит меня с ума, вонзается прямо в мозг.
– Да ответь ты, наконец!
Он, наконец, отпускает меня и достаёт смартфон. Молча скользит взглядом по экрану и сбрасывает вызов.
– Сонечка, да? – сглатываю горький комок отвращения. – Я думаю, она тебя ждёт.
– Я тебя не оставлю, – отвечает он с явной угрозой. – Мы вернёмся домой и будем жить, как прежде. Всё остальное я решу.
– Да? – смеюсь на грани истерики. – Ты ведь вроде умный мужик, Клим, а сейчас ведёшь себя, как конченый идиот. То есть я должна улыбаться твоей мамочке, а потом улыбаться твоей любовнице, и делиться с ней секретиками. У нас же теперь столько общего! Мы станем с подругой ещё ближе! Ты, мать твою, нормальный? Кстати, Сонечка в курсе, что к идеальному мужику, о котором она грезит с юных лет, прилагается долбанутая мамаша? Беги, обрадуй ее.
На секунду в глазах темнеет, и я резко отворачиваюсь от Клима, чтобы он не увидел, как у меня дрожит подбородок.
– Я не боюсь развода. Не я первая, не я последняя, – произношу тише, пережидая, пока меня отпустит внутренний спазм боли. – Мы взрослые люди, и должны нести ответственность за наши поступки. И нам нечего спасать в нашем браке.
– Наша связь была... — он начинает и обрывает.
– Случайной? – оборачиваюсь, ловлю его взгляд. – Не продолжай.
Он сжимает переносицу большим и указательным пальцам.
– Я не люблю ее, Алина, — хрипло отзывается он. – И не хотел…
– Все это неважно!
Мы тяжело дышим, смотрим друг на друга, как два боксёра в нокауте, которые не падают только потому, что повисли на ограждении ринга.
Теперь телефон вибрирует у меня, и я вздрагиваю всем телом от неожиданности. У Клима подёргивается бровь.
Не прерывая зрительный контакт, достаю из внутреннего кармана куртки телефон. Не глядя, принимаю вызов. Мне, в отличие от Клима, нечего скрывать. Пару минут слушаю сбивчивый взволнованный голос на другом конце.
– Согрейте щенка, бутылку с тёплой водой оберните пеленкой, – чеканю медленно, будто отмирая. – Мать не подпускайте... Загрызёт. Скоро буду.
Нажав кнопку отбоя, еще пару секунд стою, переваривая услышанное.
А потом, качнувшись, резко разворачиваюсь и почти бегу к стеллажу с образцами кормов. Дёргаю стеклянную дверцу – на замке. Ключ... Ключ где? В панике не могу вспомнить. Не думая, хватаю стоящий рядом табурет и бью ножкой по стеклу. Звон, брызги осколков.