Развод. Оставлю тебя в прошлом

15. Через час

Просыпаюсь я от голосов внизу. Перевернувшись на другой бок, готовлюсь снова провалиться в сладкую дремоту, но в грудь впивается заноза недавних воспоминаний, и я бессильно мычу от отчаяния, уткнувшись лицом в подушку.

Дайте мне какое-нибудь лекарство, стирающее память ластиком! Я бы согласилась на любую физическую боль – зубную, ломоту в костях, ожог, – лишь бы не это болезненное отупение, которое не приглушить ничем.

Снизу доносится мужское «бу-бу-бу», глухое и смазанное, а потом заливистый детский смех. Сердце предательски замирает, а потом пускается вскачь. Но уже через секунду, я понимаю, как жестоко обманулась.

Это отчим играет с Олежкой. А мне-то на секунду подумалось, что Клим вернулся, чтобы молить о прощении.

– Вот паскуда, - рычу, до боли под ногтями терзая швы подушки.

Нет, мне не нужны его извинения, но то, что он не примчался за мной – больно ранит.

Мне хочется испытать нездоровое упоение тем, что Клим не отсиживается с предателями-друзьями на базе, а последовал за мной, потому что не хочет терять.

Но даже этого небольшого бонуса он меня лишил своим равнодушием.

Очень хочется повыть, свернувшись калачиком. Может быть тогда получиться привыкнуть к мысли, что в моей жизни теперь всё по-другому.

Но я не одна дома, и я не могу валяться тряпочкой бесконечно. Здесь люди, которые ждут, что я выйду и скажу хоть что-то.

Снова раздаётся звонкий мамин голос, и я с неохотой открываю глаза. Буквально за шкирку заставляю себя подняться с кровати, чувствуя ужасное сопротивление внутри.

Рано или поздно придётся спуститься вниз. Смотреть в глаза маме и Олегу, улыбаться и желать им нового счастья в этом году.

Внутри все идет серой рябью от этой перспективы. Но мужественно заставляю себя сесть на кровати, спускаю ноги на пушистый коврик. Чем раньше я с ними поговорю, тем лучше.

Глажу босыми ступнями белоснежный мягкий ворс. Коврик совсем новый, буквально только из магазина. Не успел ни смяться, ни слежаться.

Нашу спальню я привела в относительный порядок до Нового года. И детскую, конечно.

Мама всегда говорила, что мужчине нужно создавать уголок, где ему будет тепло и спокойно. Что ж, я оказалась образцовой ученицей. Вложила у обустройство «уголков» для двух своих любимых мужчин всю душу.

Пусть в прихожей сложно пройти из-за баррикад разобранной мебели, но святую святых нашего дома – нашу с Климом комнату и уютное гнёздышко для Олежки – я обустроила.

– Лучше бы чугунную сковородку распаковала, дура, – шиплю на себя. – Пригодилась бы, как железобетонный аргумент.

Долго роюсь в шкафу и не сразу вспоминаю, что в моём халате сейчас щеголяет мама.

Влезаю в первую попавшуюся футболку и шорты, и недовольно пялюсь в зеркало на своё бледное лицо и красные глаза. Оттягивая момент встречи с родными, беру в руки телефон и нехотя рассматриваю непринятые от Клима.

Да, он звонил ночью. Я это помню.

Как ни странно, мне удалось легко проигнорировать его звонки, и недрогнувшей рукой внести в чёрный список.

Так вовремя попавшаяся мне Лесси позволила немного отодвинуть встречу с осознанием всего произошедшего.

Когда я двигаюсь, делаю что-то, оказывается, вакуум внутри наполняется. Пусть ненадолго, пусть обманом – но наполняется. Стоит остановиться, вот, как сейчас, и внутри снова поселяется ледяная пустота, такая, что хочется сесть на пол и раскачиваться.

Может и к лучшему, что придётся выйти. Мне сейчас нужно занять себя чем-то – готовкой, уборкой, играми с Олежкой. Чем угодно. Не каждый же день мне будут попадаться рожающие спаниэли…

Пока я мучительно соображаю, стоит ли разблокировать Клима и готова ли я уже к решающему разговору, как телефон у меня в руках взрывается мелодичной трелью, не давая мне времени на раздумья.

На экране высвечивается номер Ленки. Но почему-то я всё еще лелею надежду, что Клим будет искать возможность повиниться. Что стоит мужу-козлу позвонить с телефона подруги-предательницы? Абсолютно ничего!

Решительно выдыхаю. Если Клим хочет расставить все точки над «и» прямо сейчас, что ж... Я, может и не готова, но очень не в духе.Ему же хуже!

– Что ещё? – рявкаю в трубку. – Нам не о чем говорить!

В трубке тяжёлое сопение, а потом тихий плач, который рвёт все шаблоны в моей голове. Это точно не Клим.

– Лен, ты что ли? – с недоумением спрашиваю. – Я думала...

– Аля, прости-и-и... – воет она, захлёбываясь слезами. – Как же так, я не понимаю...

Лена из нас самая чувствительная и отзывчивая. Для каждого найдёт доброе слово и утешит, расстраивается за других больше, чем за себя. Отказывать не умеет, если однажды соберет деньги, которые ей должны все вокруг, то, наверное, сможет безбедно жить еще полгода. А ведь доход с Виталиком у них не такой уж и внушительный.

Я знаю, как для неё много значит наша дружба, и сердце царапает чувство вины. Если она так переживает, то, может быть...

– Лена, ты мне только одно скажи, – с придыханием спрашиваю. – Ты знала, да?

– Нет, конечно, Алина... Хотя все на виду было ведь. Просто верила, как... – она снова хлюпает носом, – как дура наивная. И Сонька ведь говорила, что у нее новый мужик...

Я молчу. Потому что хоть частично бетонная плита сдвинулась с моих плечь. Если Ленка не знала, и это правда, значит, у меня осталась хоть одна подруга. Да и что греха таить, я тоже была наивной дурой.

Я должна была заметить, что Соня слишком внимательно интересовалась нашими с Климом отношениями. Что в последнее время отдалилась от меня и стала тянуться к Ленке, про её нового мужика, например, я и не знала.

Да и Клим в последнее время серый ходил, говорил, что проблемы на работе и тщательно избегал пересечений с моими подругами.

– Скажи, что вы с Климом помирились, – вдруг лепечет Ленка сквозь слёзы. – Ну, пожа-а-алуйста… А эту гадину Соньку я не прощу! Хорошо, что она ушла утром, - добавляет сердито.

– Помирились? С Климом? – я усмехаюсь, и звук получается сухим и колким – С чего бы? И интересуюсь с деланым равнодушием. – А Сонька с Климом ушла или одна?

– Не поняла… – Ленка мнётся секунду. – А он что, не дома?

Я даже не сразу понимаю, что она говорит.

– Кто – он? – переспрашиваю машинально, уже зная ответ.

– Клим, – говорит Лена. – Он вскоре после тебя уехал. На Соню орал, но я с Виталиком возилась, и мне не до них было.

Я медленно сажусь на кровати. Сердце делает какой-то неровный удар, будто спотыкается.

– Нет… – выдыхаю. – Не у меня.

На том конце повисает пауза.

– Странно… – осторожно тянет Лена.

– Давно он уехал? – спрашиваю я, и собственный голос кажется мне чужим.

– Не знаю... Через час после тебя, наверное. Через полтора, может быть.

Сглотнув, поднимаю взгляд на часы. Клим должен был вернуться давным-давно, возможно, даже раньше меня, занятой с собакой.

У меня внутри что-то обрывается.

Я вскакиваю с кровати так резко, что темнеет в глазах. В голове вспыхивают красочные картины из сводки дорожных происшествий.

К этому я не была готова. Совсем.

Одно дело – злиться, ненавидеть, мысленно убивать его сотню раз.

И совсем другое – вдруг понять, что ты уже ничего не контролируешь.

Одно дело – расправиться самой.

И совсем другое – доверить расправу гололедице.

16. Наконец!

Клим

– Сто-о-ой! – мама взвизгивает так пронзительно, что я от испуга резко жму на тормоз. – Там магазин!

В сердцах бью по рулю.

– Не ори, когда я за рулём! – рычу, – сколько раз говорить!

Под бешеный вой клаксона меня обгоняет серебристый седан. Водитель, наклонившись так, чтоб я его видел, выразительно крутит у виска пальцем.

Под очередной мамин протестующий визг в психах выскакиваю, бросив дверь открытой и ору ему вслед.

– Охренел, совсем, урод?

Седан притормаживает через десяток метров. Оттуда выходит набычившийся мужик. Идёт ко мне, сверля взглядом.

Кулаки сжимаются, пригибаю голову, готовясь к драке.

– Какого хрена сигналишь? – делаю в его сторону вопросительный кивок.

– Какого хрена повреди дороги встал? - хамовато парирует тот и смачно сплевывает в сторону.

Меня передёргивает.

– Не твое дело! Езжай, пока цел.

На самом деле я отчаянно жду, что он подойдёт, и врежет мне. Отмудохает так, чтобы я мог думать только о переломах и травмах. Пусть разобьет мне голову о стену, размажет ее в лепешку, раз толку от нее никакого нет. Такой может!

Мужик подходит вплотную, смеряет меня презрительным взглядом. Он крепкий, ниже меня, но плотно сбит. На голове – новогодний колпак, и этот праздничный атрибут резко контрастирует с его злым лицом, вздёрнутым носом и глубоко посаженными глазками.

– Ты мне не указывай, что делать. Понял, щенок?

Он снова сплёвывает, в этот раз мне под ноги. У меня внутри всё вскипает! Ненавижу уличных харкальщиков. Заставить бы его сожрать то, что из себя извергает!

Рука сама взлетает и впивается ему в горло. Я сгибаю его пополам, ещё не успев понять, что делаю. В ушах – его сиплый хрип.

– Вежливости тебя мама не учила что ли? – наклоняю его так, что он чуть ли не касается носом коленей. Красно-белый колпак падает с его головы, открывая короткий ёжик волос.

– Климчик, отпусти его! Что ты делаешь? – Где-то разносится мамин вой, протяжный и гулкий.

Нехотя отпускаю руку, и мужик с трудом выпрямляется. Морщится потирая шею.

– Чего ты сразу-то? – ноет по бабьи.

Чёрт, драки не будет. Обидно...

Не обращая больше на него внимания, сажусь в машину и резко рву с места, чуть не проезжая по ногам недоумевающего бойца.

– Климчик, что ты творишь? Нельзя же так... – щебечет мама. – Он мог тебя ударить!

Крепко сцепляю зубы, чтобы сдержаться и не наорать на неё. А ещё я ненавижу, когда она меня так называет...

– Зачем тебе в магазин? – рычу, чтобы отвлечь её от этой темы.

– Продукты купить...

– Есть всё!

Мама поджимает губы.

– У меня безглютеновая диета...

– Обойдёшься!

Обиженный всхлип с соседнего сиденья и я усилием воли заставляю себя проехать мимо следующего магазина. Бля... Это невозможно!

– В прошлый раз от пирога Алины у меня изжога была. – Начинает мать свои жалобы. – Она, конечно, хорошая жена, мать, и всё такое, но признай, Клим, готовить она не умеет...

Меня передёргивает. Если мать сейчас заявится к нам домой с таким настроением, то я не знаю, что будет дальше.

– У всех есть недостатки, я понимаю. Она ещё молодая научится. Это Изабеллу уже не исправить, какая была хамка, такая и осталась.

Она фыркает и обиженно хохлится. Изабелла – это мамина подруга, ради которой она решила к нам не приезжать.

Не только у меня не задалась Новогодняя ночь, у мамы тоже. Она умудрилась разругаться с Изабеллой и в сердцах бросилась искать успокоения в компании родных. В моей, блин!

Я не сказал ей, что произошло. Не представляю, как это сделать.

Опять будут сопли, слёзы и упрёки. Поэтому я решил, что отвезу её домой, она вручит подарок Олежке, о котором мне уже все уши прожужжала, и я отвезу ее в отель, потому что у нас ей будет некомфортно. А потом отправлю домой. Пытался предупредить Алину, но она то не брала трубку, то вообще меня заблокировала.

Остаётся только надеяться, что полчаса Алина выдержит мою маму, не давая ей понять, что у нас всё плохо. Впрочем, мама из тех людей, которые предпочитают диалогам – монологи, поэтому вряд ли у них с Алиной состоится доверительный разговор.

Не лучший план, но я устал, выдохся и уже плохо соображаю.

Но вот то, что мать собралась заезжать в магазин, явно свидетельствует о том, что она собралась к нам всерьез и надолго.

– Мама, у нас спать негде, мы только переехали, - вымучиваю из себя то, что должен был сказать сразу.

– Это ничего, я много места не займу... Когда-то мы с твоим отцом ютились в крошечной комнате, ты бы знал, как там было тесно. Ещё и ты был такой горластый, ты не представляешь...

– Я тебе номер в отеле забронировал. – Грубо обрываю ее. – Это решено, ты будешь жить там.

– Кем решено? – она снова всхлипывает, в голосе уже звенят слёзы. – Это Алина тебе велела, да?

– Сейчас с Олежкой поздороваешься, и я тебя в гостиницу отвезу, – не ведусь на ее манипуляции.

...И сам сниму там номер, потому что мне нужно поспать и подумать. А потом поговорить с женой.

Может и к лучшему, что мама приехала. Если бы я был один, у меня не было бы ни одного шанса на то, что она меня пустит. Я знаю Алину, если что-то решила, из головы не выбьет никогда!

Останавливаюсь около нашего дома и, не обращая внимания на мамины охи, ахи и вопросы, тащусь к двери. Если бы я так не устал, возможно, я бы волновался.

Но единственное, что мне хочется сейчас, это реально подраться. Чтобы мне кто-нибудь врезал в челюсть с хрустом.

А потом поспать.

Дергаю дверь на себя.

Предупреждающе успеваю крикнуть.

– Доброе утро. Я гостей привёз. Ненадолго...

Автоматически протягиваю руку для рукопожатия подошедшему Олегу, и тут же получаю резкий удар в челюсть. Не удержав равновесие, заваливаюсь назад, но Олег хватает меня за ворот футболки, дергает на себя и бьет кулаком в живот.

Перехватывает дыхание, в глазах темнеет, а он разъярённо встряхивает меня:

– Ты что творишь, зятёк!? – вглядывается в лицо и толкает.

Я очень даже не против, чтобы Олег сейчас сделал из меня отбивную. Отправил в кому, и я бы полежал там лет сто...

Под мамин испуганный визг, который раздаётся за спиной, приваливаюсь к стенке, сипло выдыхая. Вытираю нос тыльной стороной ладони и радостно улыбаюсь, увидев кровавую полосу.

Наконец-то!

17. Пепелище

Это только в фильмах услышав страшные новости, героини бодрыми козочками несутся по ступенькам, постукивая каблучками.

А я тащусь, как улитка, потому что ноги подкашиваются. Хватаюсь за спасительные перила и, выдохнув, смотрю вниз.

Никого.

С трудом, как обессилевший инвалид, спускаюсь вниз. В носу горячо от подступающих слёз. В голове бьётся одна мысль: «С ним что-то случилось!»

Мне сейчас плевать, что я выгляжу, как потерпевшая после пожара, наводнения и ограбления одновременно.

В остром приступе панике хочется прижаться к маме, услышать, что всё будет хорошо. А самое главное, здесь Олег. Попрошу его проехать туда, посмотреть, нет ли аварий по дороге.

Останавливаюсь, услышав тарахтенье, треск и звонкий смех Олежки. Сын метеором влетает в гостиную, на ходу отстреливаясь из огромного жёлтого автомата, переливающегося разноцветными лампочками.

– О, мама, смотри мне дедуся какой автомат подарил... – обнимает меня, мимоходом треснув прикладом по коленям.

– Пиу-пиу... Сдавайся! – Олег выскакивает следом, целясь из электрического чайника, длинный провод волочится за ним, как хвост.

– Всё, перемирие! – объявляю, обнимая сына.

Незаметно прижимаю палец к уголку глаза, чтобы не выкатилась слезинка. Бедный Олежка, играет, и не знает, что с его отец...

– Всё, давай заканчивать! У меня к тому же обойма пустая, - Большой Олег послушно хлопает крышкой чайника и ставит его на стол.

– Чая, я так понимаю, нам сегодня не попить? – в гостиную входит мама.

Олег поднимает руки вверх, сдаваясь под её недовольным прищуром.

– Всё, понял, иду сдавать реквизит.

– Деда, я с тобой!

Снова тарахтенье, блеск лампочек и Олежка уносится следом.

Я устало опадаю на стул. Нужно улыбнуться, поздравить с Новым годом, вручить подарки. Но я не могу.

В отчаянии утыкаюсь в ладони.

– Алина, не убивайся так, - тихо начинает мама. – Поговори с Климом. Может быть всё не так...

– Ты не понимаешь, - поднимаю к ней лицо.

Не хочу плакать, но чувствую, как по щекам текут горячие дорожки. Разговор с Леной меня подкосил.

Я напугана скоростью возмездия, и его неотвратимостью. Можно злиться на живого человека, обещать ему все кары земные, упиваться мыслями о мщении. Но это всё становится бесполезно, когда человека нет.

Предательство близкого - это состояние, когда ты вроде жива, но внутри всё выжжено напалмом. Ходит, говорит и улыбается только твоя оболочка, а внутри – серый пепел.

Смерть предателя – пепелище внутри тебя, но залитое жидким азотом. Боль не уйдет никогда, она заморозится навеки. Потому что недоговорено, недочувствовано, недоненавижено.

Когда нет врага, нет и исцеления.

– Мы Олежку заберём, - мама гладит меня по руке, не зная истинной причины моих переживаний, – ты отдохнёшь, Клим явно скоро приедет...

Громко всхлипываю.

– Не приедет, я чувствую. – Утыкаюсь в её плечо.

Мама молчит, гладя меня по волосам. И я благодарна ей за то, что сейчас гладит меня теплыми руками. Чтобы она сейчас не сказала, все это будет казаться глупым и ненужным.

И она это понимает. А я стараюсь отогреться в её объятиях и собраться с духом, чтобы сказать о том, что случилось что-то страшное.

Тарахтенье пластмассового автомата стихает, и по голым лодыжкам веет сквозняком. Кто-то открывает дверь в гостиную, и я поднимаю голову.

Смотрю на вошедшего Большого Олега, вытираю нос ладошкой. Всё, время пришло. Нужно сказать.

– Алька, всё понимаю, но чуть соберись, ладно? - отчим тихо прикрывает за собой дверь. – Я там Олежку занял немного, он в приставку играет. Ты давай, иди умойся, хорошо? Мы его сейчас заберем, вы тут сами решайте.

Кошусь на маму, она отводит глаза. Ну, естественно, она уже поделилась с супругом нашими разногласиями.

– Олег, - морщусь от вновь подступающих слёз. – Клим не приедет.

– Ещё как приедет.

– Конечно приедет, дочка...

Они произносят это почти одновременно.

– Да замолчите вы все, - сбрасываю с плеча мамину руку. – Я с Ленкой говорила, Клим уехал давно, он ехал сюда... Но не доехал...

Не выдержав, вновь давлюсь рыданиями.

Мама застывает столбом.

– Не пори горячку, - по-своему резко высказывается отчим. – Сейчас всё выясним. Как база называлась?

Под его деловым окриком я невольно собираюсь. Открываю рот, чтобы ответить, и тут на улице слышен шорох шин подъезжающей машины. Олег подходит к окну и слегка отводит занавеску.

– Ну вот, а ты уж море слёз разлила, - произносит с улыбкой. Он еще ничего не сказал, но по его лицу вижу, всё хорошо.

Слышно, как захлопывается дверь машины, шаги на крыльце. Кто-то поворачивает ручку.

Почему женщины такие сложные существа? За одну секунду я испытываю столько эмоций, что хватило бы на целую жизнь. От полного отчаяния к облегчению, и опять к дикой злости.

Олег молча закатывает рукава и подходит к двери. У меня дыхание останавливается. Это Клим?

Да, он!

Клим входит с такой виноватой полуулыбочкой, что мне хочется вцепиться ему в лицо. Разъярённой кошкой расцарапать его породистую физиономию.

Привстаю со стула, вцепляюсь в столешницу побелевшими пальцами, чтобы сдержаться и не устраивать мордобой в присутствии родителей.

Но Олег бьет первым. С противным хлюпающим звуком кулак врезается в скулу Клима, а через секунду второй кулак прилетает ему в живот.

Клим продолжает улыбаться, и даже смеётся. За его спиной слышен дикий визг и у меня внутри всё переворачивается. Будто пол подо мной растворился, и я лечу в бесконечную пустоту, где нет дна.

– Климчик! – бьется истеричный женский крик.

Зажимаю виски руками. Я отлично знаю, кому принадлежит этот голос.

Лучше бы он разбился на машине. Это было бы проще пережить.

18. Не представляю!

В гостиную ураганом врывается Августа Михайловна.

Норковая шапка сползла ей на один глаз – и мне вдруг до дрожи хочется подбить ей и второй.

Кажется, настроение Большого Олега заразно.

Вот же гадина. Приехала после того, как устроила столько сложностей.

Хотя… если быть честной – я ей даже благодарна. Если бы не она, если бы не этот внезапный приезд, возможно, я бы так ни о чём и не узнала.

Жила бы дальше в своей уютной скорлупе: с верными подругами, «чудесным» мужем и иллюзией нормальной жизни. Только мама, будто чувствуя мой боевой настрой, крепко хватает меня за предплечье.

– Вы с ума сошли?! – визжит Августа Михайловна. – Олег, вы что себе позволяете?!

Большой Олег, потирая сбитые костяшки, лениво отходит в сторону.

– С Новым годом, АвгУста, – бурчит он. – Простите, вас мы не ждали.

– Августа! Ударение на первый слог! – Она угрожающе взмахивает сумочкой в сторону Олега и тот морщится, будто ему в зуб воткнули бормашину. – Это не передо мной вы должны извиняться! Что происходит вообще?

– Вы меня знаете, АвгУста, – нарочито неправильно повторяет он, вызывая гримасу у свекрови. – Просто так, по-вашему, я могу ударить человека?

– Я не знаю, что вы можете, – тарахтит она, пытаясь заглянуть в лицо сына, которое он от неё отворачивает, – но это беспредел! Так не встречают гостей!

Олег подходит к нам, и картина вдруг становится до смешного чёткой. Мы – как два враждующих лагеря.

У двери, с кровавой улыбкой, привалившись к стене, стоит первый поверженный с хлопочущей над ним «санитаркой» . С нашей стороны – уверенный в себе победитель и запасные силы.

Только маленький Олежка, предусмотрительно усаженный в детской играть в приставку, остаётся в нейтралитете. Я вдруг вспоминаю, как ворчала на Клима, когда он её купил.

Кто бы мог подумать, что однажды приставка так пригодится?

– За что вы его так?! – свекровь продолжает метаться вокруг Клима.

Тот дёргает рукой, будто отмахивается от мухи, пытаясь её от себя отогнать.

– Пусть сам признается, – холодно бросает Олег. – Если осмелится.

– Не нужно было приезжать… – бормочет Клим и поднимает на мать покрасневшие глаза. – Я глупость сделал.

– ...И не одну! – делаю шаг вперёд. – Пирогов и танцев ждал? Заявился, как ни в чём ни бывало! Ещё и с...

Мама тут же дёргает меня за руку, не давая закончить фразу.

– Августа Михайловна, – неожиданно щебечет она, – пойдёмте к Олежке. Он вас так ждал… так ждал.

Свекровь резко стаскивает с головы меховую шапку, злобно зыркает на моего отчима.

– Иди к Олежке, – сипит Клим.

У него сейчас такой взгляд, что будь я на месте Августы Михайловны, немедленно бы ретировалась.

– Иди. – Повторяет он. – Сейчас.

Свекровь громко и обижено фыркает.

– Я подарок ему привезла, – цедит она сквозь зубы и настороженно оглядывается на нас, начинает расстёгивать пальто.

Большой Олег, как ни в чём ни бывало, подходит и помогает ей снять его.

– Пойдёмте, пойдёмте, – добродушно подталкивает её в спину.

Августа Михайловна вздрагивает от его прикосновения, будто её ударило током.

– Алина ему сейчас раны обработает, – добавляет он почти весело.

– А почему вы не скажете? – вдруг резво интересуется Клим, глядя на Олега воспалёнными глазами.

Я невольно отворачиваюсь.

Он же специально его провоцирует. Олег совсем рядом, сейчас будет ещё один удар.

Но отчим лишь усмехается и, взяв свекровь под руку, настойчиво уводит её подальше.

– Олежка вас так ждал, так ждал… – продолжает миролюбиво. – Вчера весь вечер спрашивал: «Ну когда же бабушка приедет?»

– Да у меня такое случилось… – голос Августы Михайловны постепенно смягчается под его рокочущий баритон. – Вчера никак не получилось. Сейчас расскажу.

- Да, очень интересно...

Мама мышкой шмыгает следом и прикрывает дверь в детскую.

Мы остаёмся.

Из-за стены доносится высокий детский голос – Олежка, наверное, смеётся. Он, конечно, больше привязан к моим родителям. Мама Клима для него – скорее terra incognita. Но сегодня праздник, и он ждёт от жизни только хороших сюрпризов.

С лица Клима срывается капля и гулко падает на паркет. Я смотрю на расплывшуюся красную кляксу.

Мы остаёмся одни. И между нами – зияющая дыра, в которую в новогоднюю ночь провалилась вся наша жизнь.

– Ну что… – хрипло усмехается Клим, вытирая губы тыльной стороной ладони. – Не так ты, наверное, представляла этот разговор.

– Я его вообще не представляла! – Отвечаю, скрещивая руки на груди. – И не думала, что он когда-нибудь может произойти.

19. Не кипятись

– Зачем, Клим?

Гипнотизирую красную кляксу на полу, смотреть в лицо Клима я не хочу. Рискнув взглянуть на его лицо, тут же опускаю глаза.