- -
- 100%
- +
– Ты уже вернулась со смены? – Владимир ловит мой взгляд в зеркале и улыбается одними глазами.
– Как видишь...
Прислоняюсь плечом к прохладному косяку двери, скрещиваю руки на груди. Раньше я любила вот так стоять и смотреть, как он бреется.
Есть особая, пугающая интимность в том, как мужчина добровольно подносит бритвенное лезвие к собственной шее. Одно неверное движение – и уютная семейная жизнь окрасится в красный.
Смотрю в спину мужа и думаю: знает ли он, как близко сейчас ходит по краю?
Ноги гудят после суток дежурства, в голове ещё звучит писк датчиков из реанимации, но я не ухожу спать. Я смотрю на него.
В ванной пахнет влажной горячей духотой и ментолом. Муж стоит перед зеркалом, накинув полотенце на бедра. На его лице – пышная шапка пены, из-за которой он похож на доброго домашнего Санту.
Станок уверенно и ритмично скользит по щеке. После бритвы остаётся розовая гладкая кожа, такая беззащитная и нежная, что на секунду мне становится стыдно за свои подозрения.
– Тяжёлая ночка? – добавляет он, споласкивая бритву под струей воды. – Видно, что устала.
– Всё как обычно, Влад. Роды, истерики, отказ от ребенка...
Я не отвожу взгляд от мочки его уха. Там, у самого хрящика, крошечная впадинка. Словно след от укола. Свекровь смеялась, что его «пометили» в роддоме, чтобы не украли. А я, целуя мужа в висок, всегда шептала, что это его «точка счастья».
– Даже так? – Темная бровь в деланом негодовании взлетает вверх.
Ему явно неинтересно. Он уже мыслями на совещании, ворочает миллионами. Мои «больничные страшилки» для него просто белый шум.
– Если честно, смена – кошмар... – задумчиво отвожу с лица выбившуюся прядь. – В три ночи малыш с патологией родился, еле выжил, а папаша даже не приехал. Роженица в панике бьется.
Владимир точным хирургическим движением ведет лезвием по скуле.
– Главное, что ребенок жив, правильно? Ты у меня молодец! – игриво подмигивает моему отражению.
– Да, я молодец, – усмехаюсь. – Мать сама дура, даже на учет не вставала. И мужа у неё нет, мозги некому вправить.
Делаю глубокий вдох и будто случайно бросаю замечание:
– Кстати, мозгов нет, но девушка красивая. Вроде, модель, Снежаной зовут. Не слышал о такой?
Муж мычит что-то нечленораздельное, а бритва на секунду замирает на коже. Едва заметно. Если бы не смотрела так пристально, то пропустила бы. Но Владимир тут же продолжает уверенное движение вниз, к подбородку.
– Не жалей её, другого папика найдёт, – бросает он ровно.
Я отлипаю от косяка и делаю шаг в ванную. Встаю у него за спиной.
– И самое смешное, – шепчу я, глядя в зеркало прямо в его карие глаза. – Отца ребёнка зовут как тебя. Владимир. И группа крови четвертая отрицательная, как у тебя. И точка на ушке тоже... Удивительно, правда?
Лезвие соскальзывает и с грохотом падает в раковину. На шее Влада расцветает красная полоса. Выглядит жутко. Будто на него в подворотне напал маньяк.
– Чёрт... Ты чего несешь-то? – Сипит недовольно.
– Ты порезался, кажется? – хладнокровно срываю полотенце и протягиваю ему.
Я вижу своё отражение рядом с ним. Уставшая женщина с темными кругами под глазами. Внешне я спокойна, но внутри бушует буря. Сейчас в пыль рассыпается последняя надежда на ошибку, на глупое совпадение.
Я слишком хорошо знаю своего мужа, чтобы понять: его реакция – это чистосердечное признание.
Я сую руку в карман джинсов. Пальцы нащупывают жесткий пластик.
Достаю белый идентификационный браслет – ту самую «бирочку». На фоне дизайнерского мрамора дешёвая клеенчатая полоска с кривыми синими буквами выглядит чужеродной.
Кладу браслет на край раковины. Сухой, тихий стук пластика о фаянс кажется оглушительным.
Владимир тяжело, всей массой, наваливается на края раковины, словно у него вдруг отказали ноги. В белую пену капают редкие пятна крови, окрашивая её в розовый цвет. Он даже не смотрит на браслет. Он медленно, очень медленно поднимает взгляд на меня в зеркале.
И ледяной ужас струйкой струится между лопаток.
Я прожила с этим человеком двенадцать лет. Я видела его в ярости, когда срывались сделки. Видела в горе, когда он хоронил отца. Но таких глаз я не видела никогда.
Вместо зрачков у него – две чёрные дыры. Абсолютная, засасывающая пустота. Там нет ни раскаяния, ни паники, ни мольбы. Там – боль зверя, который попал в капкан и понимает, что единственный способ вырваться – это отгрызть себе лапу. Меня затягивает в эту черноту, и мне сейчас страшно стоять с ним рядом.
– Снежана сказала, отец ребёнка дал денег, чтобы его не было, – продолжаю я, усилием воли не сводя с него взгляд. – Он думал, что проблема решена. А он выжил, Влад. Твой сын выжил. И он копия ты.
Тихо капает вода из крана, медленно унося в канализацию розовую пену.
– Нет... – хрипло выдавливает он.
– Мальчик, 2800, – гулко произношу я. – Недоношенный, но стабильный. Поздравляю, Влад. Ты снова стал отцом.
Я разворачиваюсь, чтобы выйти. Мне нечем дышать в этой комнате, пропитанной запахом ментола. Но он хватает меня за запястье железной хваткой.
У него ладонь влажная и скользкая от пены. Я оборачиваюсь.
Влад сглатывает, кадык на его горле дергается.
– Оль, скажи честно, как врач... У него ведь тоже, наверное, патологии, несовместимые с жизнью? Он... – голос дрогнул, – он умрёт?
У меня темнеет в глазах. Я смотрю в его красивое, окровавленное лицо и вижу не мужчину, а чудовище.
Резко дергаю рукой, вырываясь из захвата.
– Он здоровее тебя, Влад, – выплевываю я ему в лицо. – У него только грыжа. А у тебя – гниль вместо сердца. И это не оперируется.
Я разворачиваюсь на пятках и выхожу, плотно прикрыв за собой дверь. Оставляю его одного, наедине с холодным кафелем, кровью на руках и нежданной радостью отцовства.
1. Кукла без документов
6 часов назад. 03:15 ночи
Кофе в ординаторской всегда на вкус как жжёная покрышка, но в три часа ночи выбирать не приходится. Делаю глоток, морщусь и чувствую короткую вибрацию на столе.
Бросаю взгляд на экран смартфона. Красный значок уведомления из приемного покоя.
«Срочно. Необследованная. Полное раскрытие. Срок ок.32 нед.»
В эту же секунду в дверях появляется взлохмаченная акушерка Лена.
– Ольга Александровна! – она тяжело дышит, видимо, бежала. – Там «сюрприз» с улицы. Воды зеленые, карты нет. Срок маленький, а рожает вовсю!
Я швыряю недопитый стаканчик в урну, хватаю фонендоскоп и застегиваю халат на бегу.
– Кто вез? Скорая? – спрашиваю уже у лифта.
– Какая там скорая... На такси приехала. Водитель её чуть ли не выкинул у дверей, боялся, салон испортит.
Сердце привычно ускоряет ритм. «Необследованная» на нашем сленге – это всегда лотерея. Там может быть всё: от сифилиса до наркотиков. Или просто глупость. Человеческая глупость – самый частый и неизлечимый диагноз, который мы тут ставим.
В смотровой приемного покоя пахнет не септиками, а... дорогими духами. Сладкий, пудровый дорогой запах. Это странно. Обычно наши «необследованные» – это маргиналы, пахнущие перегаром.
А здесь...
На кушетке мечется девушка.
Первая мысль: ей нечего делать в роддоме. Ей место на обложке глянца или в клубе на Патриках.
Даже сейчас, корчась от схваток, она выглядит эффектно: наращенные ресницы-веера, идеальные пухлые губы, спутанные, но явно дорогие локоны цвета платиновый блонд. На ней легкомысленный шелковый халатик с перьями, теперь безнадежно испорченный грязными водами.
Над ней уже склонился дежурный акушер-гинеколог, Дмитрий Сергеевич. Он, как и я, злой и сонный.
– Девушка, раздвиньте ноги! – командует он, натягивая перчатки. – Мне нужно головку посмотреть!
– Не трогайте меня! – визжит блондинка, пытаясь лягнуть врача ногой с идеальным педикюром. – Мне больно! Вы обещали, что обезболите! Где мой телефон?!
Я подхожу с другой стороны. Моя задача как неонатолога – понять, когомы сейчас получим, и нужно ли мне вызывать реанимационную бригаду еще до рождения.
– Посмотрите на меня! – я перехватываю её руку, унизанную золотыми браслетами Cartier. – Я детский врач. Ваш ребёнок шевелится? Когда воды отошли?
Она смотрит на меня безумными, расширенными от ужаса глазами.
– Он не должен шевелиться! – истерично рыдает она, размазывая помаду по щекам. – Мне сказали, он умрет! В клинике сказали – там уродство! Кишки наружу!
Мы с Дмитрием Сергеевичем переглядываемся поверх её живота. В его глазах я читаю ту же мысль, что мелькнула у меня.
– Кишки наружу? – переспрашивает Дима, нахмурившись. – Гастрошизис? Омфалоцеле?
– Я не знаю! – воет она. – У него живот огромный был на УЗИ! Сказали – не жилец! Я не хочу на это смотреть!
У меня внутри всё сжимается. Если у малыша выпадение органов брюшной полости, пускать её в естественные роды – преступление. Ребенок погибнет в муках еще до того, как попадет в реанимацию.
Дмитрий уже смотрит раскрытие.
– Полное, – бросает он коротко, выпрямляясь. – Головка прижата. Оля?
Он ждет моего вердикта. Я здесь отвечаю за жизнь ребенка, он – за мать.
– Дима, если там грыжа пуповины, мы её порвем в родах, – говорю я жестко, глядя на монитор КТГ, где сердцебиение плода уже начинает сбоить. – Кишечник инфицируется мгновенно. Кесари экстренно. Спасем малыша.
Дмитрий кивает. Он опытный мужик, понимает без лишних слов.
– Операционную! – орет он в коридор так, что стекла в дверях дребезжат. – Живо! Экстренное кесарево! Показания со стороны плода! Каталку сюда!
Блондинка вдруг перестает выть и вцепляется мне в рукав халата ледяными пальцами.
– Кесарево? – в её голосе ужас не за ребенка, а за себя. – Вы меня резать будете? У меня же шрам останется! Я модель! Мне нельзя шрам, у меня съемки в белье!
Я смотрю на эту ухоженную, красивую куклу, и меня накрывает волна брезгливости.
– Послушай меня, милая, – я наклоняюсь к её лицу, глядя прямо в расширенные зрачки. – У тебя там человек задыхается. Если родишь сама – покалечишь. Выбирай: или аккуратный шов под линией бикини. Или труп ребенка, возможный сепсис и уголовное дело. Решай. Сейчас.
Она всхлипывает, откидываясь на подушку и прикрывая лицо руками:
– Режьте... Только аккуратно... – и добавляет с приглушённым воем. – Доста-а-аньте его!
– Кладите её на каталку, живее! – гаркает Дмитрий.
– Я таблетки пила... Думала, выкидыш будет... – всхлипывает она, когда санитары берут её под мышки. – Подруга дала... Сказала, всё само выйдет, как при месячных. Я еще на пятом месяце пила! Я думала, он там умер давно! Почему он до сих пор внутри?!
У меня мороз по коже. Я переглядываюсь с Димой. В его глазах – смесь ярости и шока.
– На пятом месяце? – переспрашивает он ледяным тоном. – Ты понимаешь, что ты ему устроила внутриутробную гипоксию? Ты его травила, а он выжил. Живучий малыш.
– Я не знала, что он выжил! – она закрывает лицо руками. – Я думала, просто живот остался... Я боялась в клинику идти, вдруг кто узнает...
Колеса каталки грохочут по кафелю. Я бегу рядом, придерживая на ходу оторвавшийся датчик КТГ.
Смотрю на её идеальный профиль и думаю о том, какой идиот сделал ей этого ребенка?
Наверняка такой же «упакованный» циник. Купил ей браслеты, а на нормальное ведение беременности, видимо, денег пожалел. И теперь я, Ольга Власова, должна разгребать последствия их красивой жизни в три часа ночи.
Если бы я знала, ктоэтот отец, я бы, наверное, остановилась прямо здесь, в коридоре.
Но я не знаю. Я просто врач. И моя работа – спасать даже тех, кто, по мнению родителей, должен был умереть.
Лифт закрывается. Мы едем на пятый этаж. В операционную, где очень скоро мой мир перевернется.
2. Герои
Ольга Александровна Власова
* Возраст:33 года.
* Профессия:Врач-неонатолог, реаниматолог.
Её работа – встречать новую жизнь, и вытаскивать с того света тех, кто весит меньше пакета молока. Она привыкла бороться за каждый вздох вопреки прогнозам. В семье Ольга такая же: будет защищать своих до последнего. Но если поймет, что брак мёртв – отключит его от аппаратов жизнеобеспечения сама. Ведь для неё страшен не смертельный диагноз. Страшна ложь.
Владимир Сергеевич Власов
* Возраст:35 лет
* Профессия:Владелец фонда прямых инвестиций
Успешный, харизматичный, он построил жизнь, похожую на красивую картинку из журнала. Души не чает в десятилетней дочери Алисе, для которой он лучший папа на свете. С Ольгой он нежен, заботлив и надежен. Кажется, что такой человек просто не способен на подлость. Но появление внебрачного ребенка ставит под сомнение всё, что Ольга знала о муже. Кто он на самом деле: жертва обстоятельств, совершившая одну роковую ошибку, или искусный лжец, живущий двойной жизнью? Это уравнение нам только предстоит решить.
Снежана
* Возраст:23 года
* Профессия: модель (возможно эскортница, но это не точно ))
Снежана решила поставить на кон всё. Рискнула идеальной фигурой и забеременела от богатого мужчины, веря, что этот ребенок станет её ракетой в безбедное будущее. Но реальность ударила наотмашь. Когда выяснилось, что с беременностью «не всё так гладко», сказка превратилась в кошмар. Больше всего Снежана боится, что ребенок поставит крест на её карьере модели, испортит тело, и, что ещё страшнее – станет обузой, которую не на что содержать.
3. Боец
– Не надо... – Снежана бьется на столе, пытаясь сорвать с себя датчики. – Не колите в спину! Это страшно! Усыпите меня! Полностью! Я не хочу чувствовать, как вы меня режете!
Дима вопросительно смотрит на анестезиолога. Тот лишь тяжело вздыхает.
– Давай общий, – кивает он хирургу. – Она же сейчас дернется под ножом, кишки себе выпустит. Истерика неуправляемая.
Снежана закатывает глаза, когда в вену идет пропофол.
– Смотри на меня, – анестезиолог гипнотизирует её взглядом. – Считай до десяти.
– Никто не должен знать... – шепчет пациентка, уже проваливаясь в сон, но всё ещё держась за свою глянцевую жизнь мертвой хваткой. – Сделайте красиво... чтоб без шрама... и пониже...
– Считать, что ли, не умеет? – Дима берет в руки скальпель.
Анастезиолог фыркает и переглядывается с операционной медсестрой. Проверяет на мониторе успокаивающийся пульс Снежаны и легко кивает.
– Дима, пять минут до того, как препарат дойдет до ребенка.
Через минуту в операционной остаётся только лязг инструментов и писк мониторов.
Дима работает собранно. Когда пациентка под спинальной анестезией и в сознании, операции проходят веселее, особо отважные даже шутят. А здесь всё на грани.
– Вскрываю! – коротко бросает Дима. – Оля, готовься. Воды действительно густые, зеленые. Как болото.
Я напрягаюсь. Если ребенок наглотался мекония, это хуже любой грыжи.
Дима запускает руки в разрез. Секунда. Другая.
– Идет ножкой! – комментирует он сквозь маску. – Аккуратно... Вывожу головку... Есть! Готовься, Оля.
Дима через мгновение приподнимает маленькое, безвольное тельце.
Мальчик.
Он висит на пуповине, синюшный, крошечный, но... живой.
– Забирай! – На пуповине щелкает зажим.
Я подхватываю горячий, скользкий комочек в пеленку. Совсем пушинка, меньше двух килограммов. Но в этой пушинке отчаянно бьется жизнь.
Бегу к реанимационному столику.
Он не кричит. Не дышит. А на животике тот самый «шар», который так напугал горе-мать. Огромная грыжа, в которой светятся петли кишечника. Выглядит страшно для обывателя, но для меня... Для меня это просто задача. Сложная, опасная, но решаемая. Это не самая опасная патология из всех, что я видела.
– Ну же, парень, – шепчу я, аккуратно укладывая его под лампу. – Не смей мне тут сдаваться. Твоя мама уже списала тебя со счетов, но я пока здесь главная. А я своих не бросаю.
Быстро очищаю ротик от слизи, надеваю крошечную маску.
Вдох. Выдох.
Я качаю воздух в его легкие. Сердце всё ещё бьется редко, как у раненой птицы.
Вдох. Выдох.
– Давай! – почти кричу я мысленно, нагнетая кислород. – Ты же мужик! Дыши!
И вдруг, словно в ответ на мою злость, он делает судорожный вздох. Грудная клетка вздрагивает. А потом раздается писк.
Тихий, жалобный, похожий на мяуканье испуганного котенка. Но это крик жизни.
– Живой! – выдыхаю я, чувствуя, как по спине течет пот. Адреналин отпускает, в ногах появляется предательская дрожь.
Смотрю на его лицо. Сморщенное, недовольное, с закрытыми глазками.
Красивый мальчишка будет. Нос курносый, губы бантиком. Главное, чтобы интеллект от матери не передался.
Вытираю малыша теплой пеленкой. Кожа у него тонкая, почти прозрачная, сквозь неё видна сетка вен.
Нужно надеть шапочку. Голова у недоношенных – главный источник потери тепла. Аккуратно приподнимаю его крошечную головку, пальцами касаясь мягких, как лепестки, ушных раковин.
И тут мой взгляд цепляется за деталь. Справа, у самого основания козелка, крошечная, едва заметная впадинка. Маленькая точка, будто след от иголки.
В сердце разливается тёплая волна. У Владимира точно такая же. Один в один.
Я помню, как в первую брачную ночь целовала эту ямочку, а он смеялся, что это его «заводской брак».
Надо же! У ребенка, которого хотели убить, такая же метка, как у моего любимого человека.
– Ну надо же... – шепчу я, проводя пальцем в перчатке по его ушку. – У тебя "точка счастья", малыш. Прямо как у моего мужа. Значит, точно будешь счастливым. И сильным будешь. Как он!
Конечно, это глупое совпадение. Генетика часто выкидывает такие шутки. Я не придаю этому значения – мало ли у кого бывают свищи?
Я надеваю на мальчика фланелевую шапочку, скрывая метку.
– В кювез его, быстро! – командую я медсестре.
Дима уже зашивает свою «модель», насвистывая под нос. Для него всё закончилось. А для меня и этого парня всё только начинается.
Двери операционной распахиваются. Я качу реанимационный стол по коридору, и мне кажется, что я везу не просто пациента. Я везу что-то очень личное. Что-то своё.
– С днем рождения, малыш, – шепчу я, толкая его по коридору. – Прости за такой прием, но для тебя всё только начинается.
4. Кукушка
Рассвет за окнами палаты интенсивной терапии серый и мутный. А это значит, что моя бесконечная смена скоро заканчивается.
Мальчик, опутанный трубками, тихо сопит в открытой реанимационной системе, его крошечные пальчики на руках слегка подрагивают во сне.
Стоя над столиком, я в сотый раз перечитываю бланк из лаборатории.
Группа крови: IV (AB) Rh (-).
Четвертая отрицательная. Редкая, как единорог. Элитарная, как любил шутить мой муж, гордый обладатель такой же "голубой крови".
Я улыбаюсь забавному совпадению. Если бы я верила в знаки, я бы уже пила корвалол. Но я врач, я верю в статистику и доказательную медицину.
Чтобы назначить терапию ребёнку, нужен анамнез. Особенно анамнез отца, потому что мать, судя по всему, здорова как лошадь, только мозгов ей не доложили.
Беру планшет и иду в послеродовое отделение, в палату к "звезде подиумов".
Снежана уже отошла от наркоза. Лежит поверх одеяла, уткнувшись в телефон. Выглядит она как побитая Барби: тушь размазана, губы искусаны, блонд спутался в гнездо. Увидев меня, морщится.
– Живой? – сипит вместо приветствия.
– Живее всех живых, – отвечаю я бодро, придвигая стул к её кровати. – Операцию перенёс. Грыжу вправили. Пластику сделаем позже. Парень – боец, в рубашке родился.
– Ольга Александровна, а как моя? – с соседней койки подает голос Киреева, бодрая толстушка в халате. Она уже спустила ноги на пол, готовая бежать, куда ей скажут.
Я устало потираю лоб.
– Лежите, Киреева. С вашей девочкой всё хорошо, я же говорила.
– Почему её не приносят? – она смотрит на меня большими влажными глазами и молитвенно складывает руки на груди. – Ведь обещали сегодня...
– Киреева, – я строга, но терпелива. – Ваш ребёнок пока под лампой, билирубин снижаем. Потерпите ещё пару часов.
– Но как же... – она вот-вот заплачет.
– Господи, только не это! – Снежана закатывает глаза так, что они вот-вот укатятся на обратную сторону головы. – Сейчас принесут младенца, вопли начнутся. Я, между прочим, после полостной операции. Мне отдых нужен, тишина!
– Заткнись, дура, – беззлобно, но весомо цедит Киреева.
– Сама заткнись, деревня! – шипит модель. – Если бы папик знал, что я в этом гадюшнике, он бы мне отдельную палату люкс оплатил!
– Вот и звони своему папику!
– Я сама решу, что мне делать, ясно?!
– Цыц! Успокоились обе! – Рявкаю громко, и в палате мгновенно воцаряется тишина. – Киреева, девочку принесут после обхода. Понятно? Отдыхайте.
Та, насупившись, откидывается на подушки, а Снежана издаёт стон умирающего лебедя.
– Теперь с тобой, красавица. – Я разворачиваю стул к Снежане. – Твой мальчишка сейчас стабилен. Сейчас он в реанимации, как стабилизируется, можно к нему сходить.
Снежана молча отворачивается к стене, остервенело грызёт ноготь с дорогим маникюром.
– Я не хочу смотреть. – Еле слышно бурчит она в стену, потом резко поворачивается ко мне и решительно продолжает. – Доктор, я отказную писать буду. Прямо сейчас. Дайте бумагу!
Киреева громко охает, а я вздыхаю. Почему-то я совсем не удивлена. Но вот то, что Снежана умеет писать, для меня сюрприз.
– Послушай, Снежана, – мягко, по-матерински начинаю я. – Подумай хорошенько. Ты же сама говорила, что ты модель. Просто представь, через несколько лет, какой-нибудь ушлый санитар сольет инфу жёлтой прессе. И на тебя в разгар славы обрушится волна хейта.
Снежана закусывает губу, в глазах мелькает испуг.
– Я не бросаю... Просто... Ну куда мне его? Я сама еще ребенок! Мне жить хочется!
Я смотрю на неё и думаю: «Не ребенок ты, а дрянь инфантильная».
Кажется, Киреева за моей спиной думает то же самое, судя по сердитому сопению.
– Снежана, – продолжаю вкрадчивым голосом, – Сейчас твоему ребёнку нужна мама. Даже такая... неопытная. Он пока слабенький, в доме малютки ему будет непросто.
– Я не умею! – в панике пищит она.
– Научишься, – ласково улыбаюсь. – Любая женщина тебе подтвердит, что сначала всем страшно.
Киреева одобрительно покряхтывает, но не вмешивается.
– У тебя обязательно проснётся инстинкт. Ты покормишь малыша, подержишь на руках – он теплый, пахнет молоком...
– Нет, я не хочу!.. – Она отрицательно машет головой и взвизгивает. – Не хочу я! Нет!
Я вздыхаю, понимая, что взываю к пустоте.
Не хотела я ставить неизвестного мне «папика» под удар, но придется бить по больному!
5. Дорогая проблема
– Твой "папик" богат? – спрашиваю Снежану, уже зная, чем её добить.
– При чём здесь это? Он мне денег дал, чтоб проблему решила! – она боязливо натягивает простынь до подбородка и всхлипывает.
– А ты куда деньги дела? Потратила на сумочку? – не могу удержаться от яда.
Снежана опускает глаза.
– Чего это на сумочку? На машину... Мне на УЗИ сказали, что всё равно ребёнок нежилец. Я и подумала, что само рассосется...
Киреева испускает протяжный вздох, характеризующий уровень интеллекта её соседки. Я цыкаю на неё через плечо.
Нечего мне здесь портить профилактическую беседу.
– А оно, блин, выросло! – Продолжает Снежана. – И теперь что? Если он узнает, что я его обманула и родила... Он меня в асфальт закатает!
Я смотрю на неё и чувствую странную жалость. Не к ней – к мужику. Попал он с этой идиоткой.
– Ребёнок уже есть, Снежана. Включи калькулятор.
Я наклоняюсь ближе, понижая голос до заговорщического шепота:
– Отдашь ребенка в дом малютки, потеряешь алименты и пожизненное содержание. Если отец богат, он никогда не допустит, чтобы его наследник гнил в казенном доме.
Снежана быстро моргает. В голубых глазах, как вспышка молнии, мелькает алчный блеск. Кулачки, судорожно сжимающие край простыни, расслабляются.
– Ты же хочешь квартиру, дачу, няню? – Продолжаю напирать мягко и настойчиво. – Можно нанять персонал, который будет менять памперсы и купать. А ещё ты можешь вести блог, как красивая молодая мама ребёнка, которого вытащили с того света. Подписчики любят такое...
– Да-да, я подписана на одну такую, – снова подаёт голос Киреева, шурша какой-то обёрткой, – так жалко, там мальчик с ДЦП, но зато миллион подписчиков.