- -
- 100%
- +
Снежана заинтересованно смотрит в сторону кушетки Киреевой, и я сейчас даже благодарна за этот дурацкий комментарий. Я, если честно, предложила наугад. И не думала, что эта идея ляжет в благодатную почву.
Я сама не понимаю, зачем я это делаю. Зачем учу эту кукушку, как потрошить чужой кошелек?
Наверное, потому что я врач. Я знаю систему. Лучше богатый отец-кошелек и такая мать, но дома, в тепле, с личной няней и массажистом, чем казенные стены и одиночество. У Снежаны мозгов нет, но есть ресурс – деньги отца. А мальчику этот ресурс жизненно необходим.
– Вот видишь, – продолжаю проникновенно, – а у тебя мальчишка красавчик будет. И ты останешься в шоколаде.
Киреева снова шуршит чем-то подозрительным, и я оборачиваюсь. Как раз в тот момент, когда она засовывает в рот очередную конфету.
Ахаю от такой наглости.
– Да что же ты делаешь! – Подбегаю к ней, и забираю конфету. – Ты дочь сама хочешь кормить или на смеси оставишь?
Киреева обиженно хлопает ресницами. А я брезгливо заворачиваю коричневый липкий комок в фольгу и прячу в карман.
– Вроде не первый ребёнок, должна понимать. Её обсыпет, а мне гадать потом – то ли печень, то ли твоя конфетка...
– Я не буду кормить его, – подаёт голос Снежана и я, забыв про конфету, поворачиваюсь к ней.
Ладно, кормить не будет, но это уже что-то.
Снежана лежит, уставившись в потолок.
– Кормить не буду, но... – Смотрит на меня цепким осознанным взглядом. – Думаете... он заплатит?
– Он обязательно откупится, – усмехаюсь. – Мужики должны платить за свои ошибки.
– Даже завидно! – снова подает голос Киреева. – У меня дома трое по лавкам, муж вахтовик, ипотека. Я бы тоже лучше от твоего «папика» родила, чем копейки считать!
Снежана хватает подушку, собираясь запустить в соседку, но тут же охает и хватается за живот – швы дают о себе знать.
– Ай! Больно!
– С жиру бесишься, коза драная, – ворчит Киреева, отворачиваясь к стене.
Я не хочу ждать продолжения концерта.
– В общем, отказ ты писать не будешь. Так? – спрашиваю, ставя точку.
Снежана, морщась от боли, пытается лечь удобнее.
– Я подумаю... – сипит она. – Вова, конечно, жмот, но скандалов боится...
Меня словно током бьет.
Вова.
Ну, конечно. Я зову мужа Влад, но для многих он Вова. Впрочем, у нас каждый десятый – Владимир. Не повод для паники.
Только сердце почему-то пропускает удар, спотыкается.
– Так, – мой голос звучит ровно, профессионально. – Чтобы мне подобрать лечение, нужно знать, что у отца со здоровьем. Он не аллергик? Хронические заболевания есть?
Снежана машет рукой:
– Здоров он как лось. В качалку ходит, на ПП сидит. Группа крови... какая-то редкая. Он как-то хвастался, что у него "голубая кровь", типа аристократ. Четвертая, что ли...
– Наследственность? – продолжаю я, чувствуя, как холодеют пальцы, сжимающие планшет. – У ребенка есть небольшая особенность строения ушной раковины. Преаурикулярный свищ. Дырочка возле уха. Это чистая генетика. У отца есть такое?
Снежана закатывает глаза, вспоминая.
– А, эта фигня? Есть. У него на правом ухе такая точка. Он говорит, его в роддоме пометили, чтоб не украли. Шутит так.
Мир вокруг меня сворачивается в точку. Звуки палаты – возня Киреевой на матрасе, шум с улицы – исчезают. Остается только гул крови в ушах.
«Пометили в роддоме».
Это фраза Владимира. Моего Владимира.
Я слышала её сотни раз. Я целовала эту "метку", когда он, уставший, клал голову мне на колени. "Точка счастья", так я её называла.
И в голове, как на ускоренной перемотке, начинают щелкать кадры нашей "счастливой" жизни, складываясь в одну уродливую картину.
Где-то полгода назад Влад был сам не свой. Ходил чернее тучи, огрызался по мелочам, даже спать перебрался в гостевую. Всё твердил: «Оль, на работе завал, сложный актив, инвесторы прессуют, риски огромные...»
Я верила. Жалела его. Варила кофе по утрам, ходила на цыпочках, старалась лишний раз не трогать. Мой бедный, несчастный муж так устаёт ради семьи!
А потом он вдруг выдохнул. Резко, в один день. Расцвел, снова стал прежним внимательным Владом.
Теперь понятно почему!
Потому что отстегнул Снежане круглую сумму на аборт. Решил, что "закрыл проблему". И на радостях повез меня и дочь Алису в отпуск.
Я помню тот отпуск до мелочей. Мы сидели на веранде, пили вино, Алиса строила замки на песке, а он смотрел на меня влюбленными глазами и говорил, что я и дочь – лучшее, что у него есть.
Господи, как же мерзко...
Медленно поднимаюсь со стула, хватаясь за спинку, потому что ноги ватные. Земля уходит из-под ног.
– Мне нужно документы заполнить. Как... фамилия отца? – спрашиваю одними губами, хотя уже знаю ответ. Мне просто нужно услышать это вслух.
Пусть прямо сейчас прозвучит контрольный выстрел.
Снежана, приободрённая новостями о возможном обогащении, беспечно пожимает плечами. Она даже не подозревает, что подписывает смертный приговор моему браку.
– Власов. У него жена, кажется тоже врачиха. Клуша какая-то, на работе вечно. Ему с ней скучно.
– Спасибо, – произношу ледяным, механическим голосом. – Этой информации... достаточно.
Я разворачиваюсь и иду к двери. Спина прямая, как струна. И только я знаю, чего мне стоит каждый шаг.
– Ольга Александровна! – кричит мне в спину неугомонная Киреева. – А когда обход будет? Мне бы скорее дочку увидеть!
– Скоро, Киреева. Скоро... – отмахиваюсь от неё, как от комара.
И уже вываливаясь в коридор слышу, как Киреева громким шёпотом добавляет.
– Ольга Александровна с твоим «папиком» однофамилица что ли, я не поняла?
Захлопываю дверь и прижимаюсь спиной к холодной стене, выкрашенной зелёной эмульсионкой.
Мне нужно вдохнуть. Мне нужно смыть с себя эту грязь. А ещё мне нужно посмотреть в глаза "счастливому отцу".
6. Снежинка
9:45
Я выхожу из ванной и медленно иду на кухню. Включаю кофе машину и, пока она гудит и фыркает, тяжело облокачиваюсь руками на стол.
В голове – звенящая пустота. На стене часы равнодушно отсчитывают секунды моей новой жизни.
Механически насыпаю зёрна. Когда будем разводиться, кофе машину я ему не отдам, пусть варит кофе в турке и давится осадком.
Машина, наконец, выдает порцию кофе, и я удовольствием вдыхаю запах. Делаю глоток чёрного, как дёготь, эспрессо.
– Тебе бы поспать сейчас, пока Алиса в школе. Не пей кофе, отдохни.
Голос Влада бьет по нервам. Он стоит в дверях – аккуратно выбритый, в свежей рубашке, на шее белеет маленький квадрат лейкопластыря. Выглядит так, будто ничего не случилось.
Какой заботливый у меня супруг! Золото, просто!
Игнорирую его ценное замечание и отворачиваюсь к окну, не хочу, чтобы его рожа портила мой личный маленький дзен.
Я хочу в тишине и покое выпить кофе на руинах своего мира. Я думала, что у меня есть семья, любимая работа, надёжный мужчина. Но мой мир сегодня ночью рухнул, как старая обветшалая постройка. И под ним оказалась выгребная яма, где я ношу статус «клуши», а молодая идиотка пытается убить ребенка моего супруга.
За спиной слышатся шаги. Я делаю ещё один глоток и загадываю мысленно. Если он сейчас положит мне руку на плечо, я просто вылью остатки эспрессо в его холёную морду.
Жену остановила бы жалость к испорченной дорогой рубашке. Но я ему больше не жена. Я клуша, с которой скучно!
Влад меня не касается. Но я спиной чувствую его присутствие – плотное и тяжёлое.
– Оля... Это вышло случайно.
Я усмехаюсь в чашку. Господи, какая банальность. Я была уверена, что мой умный, циничный Влад придумает что-то пооригинальнее.
– Случайно? – я медленно поворачиваюсь, глядя ему в переносицу. – Снежана шла по улице, поскользнулась и случайно упала на твои первичные половые признаки? Сначала ртом, а потом другими органами? И так несколько месяцев подряд?
– Оля, я не снимаю с себя вину. Но она мне не нужна. Мне нужны только вы с Алисой.
– А ты меня спросил, нужен ли ты мне?
Снизу вверх смотрю на чётко очерченные губы, лихорадочно поблескивающие глаза. Родное лицо, которое сегодня стало для меня чужим.
Между нами чашка с горячим кофе, она слегка подрагивает в мои пальцах. И когда Влад надвигается на меня, кажется, он вдавит мне её в солнечное сплетение.
– Оля эта была случайность и ошибка. И я не отказываюсь от семьи. Мне не нужна другая женщина, и не нужен другой ребёнок. Я вас люблю!
Ехидно приподнимаю уголок губ.
– А вот твоему ребёнку ты нужен сейчас. Счастливая мать ещё не звонила? Не требовала памперсы и Бентли?
– Она давно заблокирована. Я вычеркнул её из своей жизни.
Влад продолжает нависать надо мной, от него пахнет ментоловой пеной для бриться и одеколоном. А мне душно рядом. И неуютно стоять так близко к чужому мужчине, отцу чужого ребёнка.
Я пытаюсь вывернуться, юркнуть в сторону, но он хватает меня за локоть.
– Стой!
Я дергаюсь, чувствуя, как кипяток обжигает кожу через тонкую ткань блузки. Резко отшатываюсь.
Влад, на рубашку которого попало куда больше, стоит, даже не шелохнувшись. Ему плевать на боль. Он смотрит на меня безумными глазами.
Этот ожог становится последней каплей. Ледяная броня, которой я сковала сердце с утра, лопается с оглушительным треском. Меня накрывает. Жжет не кожу, жжет внутри – адской смесью обиды, унижения и злости.
– Идиот! – с грохотом швыряю пустую чашку на стол. Керамика чудом не бьется. Хватаю полотенце, судорожно стряхиваю коричневые капли. – Ты ни предохраняться не умеешь, ни разговаривать! Ты меня обжег!
– Прости... Я не хотел...
– У тебя всё «случайно»! Любовницы, дети, ожоги жены! – меня трясет, слезы гнева подступают к горлу. – То есть, не жены, а скучной клуши! Влад, уйди. Просто уйди сейчас.
– Оля, она тебя накрутила! Всё не так!
– Разблокируй эту дуру! Твой сын в реанимации, ты нужен ему! – ору ему в лицо, срывая голос.
– Да помнишь ты, у меня клиенты были, испанцы?! – у Влада лицо идет красными пятнами. – Мы в ресторан ходили, я звал тебя, ты на дежурстве была! Снежана с ними сидела, я думал, она эскортница, для них заказана! Может, так и есть, я не знаю... Я думаю, они специально её подсунули! Чтобы меня на крючок взять, компромат получить! Я почти не пил тогда... Но меня так развезло, я сам не понял, как это случилось...
– Заткнись! – я закрываю уши руками. – Я не хочу слушать эту грязь!
– Я когда очнулся в отеле и увидел её рядом... я её чуть не убил! А потом она позвонила, спустя три месяца...
– Вы все такие бедные и несчастные! Жертвы обстоятельств! – кричу я, чувствуя тошноту от отвращения.
– Она просто тупой кусок мяса... Она ничего не значит!
– А сын – тоже мясо?! – хлещу его полотенцем по рукаву. – Мясо весом два восемьсот, которое цепляется за жизнь, пока папочка придумывает сказки про злых испанцев?
– Он больной! – орет Влад, багровея, и вены на его шее вздуваются. – Снежана говорила, там уродство! Я ей денег дал, чтобы она всё решила, аборт сделала, Оль! Мы ведь счастливы были... У нас Алиса, у нас планы... Я всё улажу. Я отправлю их куда подальше. В Германию, в Израиль... Купим им дом, пусть живут там и не отсвечивают. Только давай забудем! Как страшный сон!
Мир замирает, полотенце безжизненно повисает в моей руке. Я смотрю на Влада и вижу не мужа, а чудовище.
– Пошел вон, – шепчу я. – Вон из моего дома. Сейчас же.
– Оля, не дури. Она специально залетела...
– Вон! – мой крик, кажется, заставляет дрожать стекла в рамах. – Испанцы решили продолжить твой великолепный генофонд?! Не пори чушь! Собирай шмотки и вали к своей модели! В отель! В ад! Мне плевать! Чтобы через пять минут твоего духа здесь не было! Или уйду я!
Влад стоит, тяжело и хрипло дыша. В его глазах – адская смесь злости, страха и растерянности. Он не привык, что ему говорят «нет». Он привык, что его целуют в задницу.
– Ты пожалеешь, – цедит он сквозь зубы, меняясь в лице. – Ты сейчас на эмоциях рушишь всё, что мы строили десять лет.
– Ты разрушил всё сам. Ключи на тумбочку.
Он медлит, сжимая кулаки так, что белеют костяшки. Воздух в кухне наэлектризован до предела, кажется, чиркни спичкой – и рванёт.
И в этой звенящей, плотной тишине вдруг раздается звук.
Веселая, легкомысленная мелодия айфона.
Влад дергается, инстинктивно хлопает по карману. Достает телефон. Экран загорается, освещая его перекошенное лицо. Я успеваю увидеть на дисплее не имя, а смайлик.
❄️ Снежинка.
Вот скотина. Она у него не заблокирована!
Врёт, всё врёт!
– Отвечай, – смотрю ему прямо в глаза. – Твоя «проблема» звонит. Видимо, хочет поздравить папочку с рождением наследника.
7. Шестерёнки
Влад бледнеет. Телефон в его руке верещит и вибрирует, требуя внимания.
– Оля, не надо так... – шепчет он.
– Ответь! – рявкаю я и швыряю полотенце ему в грудь, и он ловит его на лету,
Он смотрит на экран, потом на меня. И сбрасывает вызов. Становится так тихо, что я слышу удары своего сердца.
Смотрю на погасший экран смартфона в его руке, как на гранату с выдернутой чекой. Мне кажется, что сейчас снова высветится снежинка на экране.
– Уходи, – говорю я устало. У меня больше нет сил кричать. – Просто уходи.
Как? Как я допустила подобное?
Слишком доверяла? Не проверяла телефон, не следила, не задавала вопросы. А помогло бы это?
Я сама постоянно на дежурствах и представляю, как меня бесили бы вопросы о том, с кем я принимала роды и почему задержалась на пару часов.
Мы были партнёрами. Не просто мужем и женой – мы делили одну жизнь на двоих так, что уже не разобрать, где мое, где его. Я тащила ночные смены, он тащил утренние сборы в садик и школу. Я валилась с ног после работы, он молча забирал Алису на весь день, чтобы я выспалась.
Мы не считали, кто больше вложил, кто устал, кто должен. Мы просто были командой. Одним целым.
И вот теперь я чувствую себя так, словно мне отрубили руку. Или ногу.
Наверное, я должна с ним поговорить, понять его… Не чужой же человек. Он знает, как я люблю кофе без сахара и что боюсь гроз. Он держал мою руку, когда я рожала Алису.
Он меня никогда не обижал, любил, заботился и не отлынивал от семьи. Был идеальным мужем. До сегодняшней ночи.
Я должна с ним поговорить. Но я не могу!
Накрываю лицо ладонями:
– Я не могу тебя видеть.
А в следующую секунду я в тихой, но яростной борьбе пытаюсь вырваться из его рук. Влад прижимает меня к груди, игнорируя сопротивление.
– Не прикасайся! – бью его кулаками в грудь, в плечи, куда попаду. Он ловит мои запястья, и тогда я бью его головой. В скулу, в нос – мне всё равно. Он зажимает меня так, что я не могу пошевелить руками, и я кусаю его. Впиваюсь в плечо, ткань рубашки скрипит на зубах.
Он шипит, но не отпускает.
– Не смей! – ору раненым зверем. – Не смей ко мне прикасаться!
Глаза жгут слезы, грудь клокочет от криков, которые я не могу выпустить, и меня сотрясает в немых рыданиях.
– Прости меня, – Влад покрывает поцелуями мои волосы. – Если бы я мог всё повернуть обратно!
Он держит меня, прижимает к себе со всей силой. И я чувствую тепло его тела, но не вижу лица.
Тепло знакомое, родное. Я засыпала в нём много лет, и к этому теплу у меня нет ненависти.
И моя дурацкая спина тянется к этому теплу, вжимается в него, потому что я так привыкла.
Мне больно. Так больно, что хочется выключиться. Просто нажать кнопку и не чувствовать.
Почему при родах организм дает отключку, когда боль зашкаливает? Почему сердце не может так же – взять и временно замереть, чтобы не разрываться? Но нет. Душевная боль не имеет анестезии. Ее нужно терпеть здесь и сейчас, живьем, без наркоза.
Но в инкубаторе сейчас лежит мальчик в крошечной шапочке. И его не запихнуть обратно в утробу, откуда он вышел несколько часов назад.
И это не просто измена. Это хуже!
– Оля, у нас Алиса, - Влад жарко вздыхает, прижимая к себе мою голову и пытаясь убаюкать на груди. – Подумай о ней!
Да, именно о ней я и должна думать сейчас, не о чужом мальчике. О своей родной дочери. Как она воспримет то, что папа не отвезет её утром в школу? Как она будет ночевать одна, когда я буду пропадать на дежурстве?
Наши отношения летят под откос, и швырять Алису в клоаку, в которой мы оказались, нельзя.
Шестеренки в голове скрипят, проворачиваются, стирая зубчики.
Даже если я прощу, потому что так удобно нам с дочерью, тень предательства останется.
Эта тень будет ложится между нами в постель каждую ночь. Она будет сидеть с нами за ужином.
Я буду помнить о маленьком мальчике каждую грёбаную секунду своего существования!
И каждый раз, когда Влад будет говорить "я задержусь на работе", я буду считать, что он поехал к нему. И к тупой дуре с платиновыми локонами.
А когда у Алисы не будет хватать на секцию, потому что деньги уйдут туда – а они уйдут, потому что я сама дала Снежане готовый план действий, я буду смотреть на Влада, и молчать. Или не молчать, а кричать.
И с каждым годом во мне будет меньше от той Оли, которую он любил, и больше от озлобленной бабы, которая считает каждую копейку и проверяет его телефон, пока он в душе.
– Не надо, Влад... – хриплю, выкручиваясь из объятий.
Пятясь, как рак, отползаю к стене. Обхватываю колени руками и смотрю на когда-то любимого мужа.
– Оставь меня, – провожу ладонью по лицу, пытаясь стереть с себя напряжение и страх за будущее. – Ты на работу собирался. Я не готова сейчас к разговору, вопросам и ответам. Я… хочу побыть в тишине. Мне смотреть на тебя сейчас больно и тошно, – и добавляю, рыча. –Меня мутит от твоей рожи, Влад.
– Оля, – Влад касается моей руки, а я ее одергиваю и прижимаю к груди.
– Уйди! – верещу громко и пронзительно.
Он поднимается с таким усилием, будто на него упал потолок.
– Хорошо, – смотрит в сторону, – вечером поговорим. Попроси маму, чтобы забрала Алису.
Он подхватывает с дивана пиджак, и, не оглядываясь, выходит.
Снова слышу приглушённую трель телефона, а затем хлопает входная дверь.
Наверное, Снежана всё-таки дозвонилась до «папика».
8. Выбор
Мне нужно поспать после ночного дежурства, но я не могу. Голова распухла, в ней словно гудит рой злобных пчёл.
Я возвращаюсь на кухню и беру в руки губку. Автоматически, как заведенная, начинаю оттирать столешницу.
Как Алиса воспримет новость о том, что папа с мамой больше не вместе? Влад явно надеется, что я перебешусь, выплачусь, а потом включу логику и приму "неожиданную новость".
И самое страшное – он чертовски прав в одном. Скандал и грязный развод станут огромным злом для всех. Семейными дрязгами я отравлю жизнь нашей дочери и добью своих пожилых родителей. Да и себя за компанию!
На столе вибрирует телефон.
Доча звонит.
Желудок сжимается в предчувствии чего-то плохого.
Я не хочу отвечать. Что я ей сейчас скажу?
Смахиваю зеленую трубку и прижимаю телефон к уху плечом, продолжая остервенело втирать губку в застарелое фиолетовое пятно от шариковой ручки. Алиса делала здесь уроки в младших классах и любила грызть колпачки. Помню, как обернулась от сковородки с сырниками, а у нее всё лицо в синей пасте, и прописи заляпаны...
Загадываю: если сейчас ототру пятно – всё как-нибудь обойдется.
Как именно «обойдется», я не знаю. Но как-нибудь...
– Да, доча?
– Ма, – настороженно тянет Алиска, – ты видела школьный чат?
Сердце совершает путешествие по моему организму – от пяток до горла и обратно. Я настолько не жду ничего хорошего, что мысленно представляю сообщение: «Поздравляем Алису Власову с братиком!»
Сразу после информации о сборе денег на контурные карты по географии.
– Нет, не видела, – сиплю, роняя тряпку и глядя на золотистую завитушку обоев. Она раздваивается и плывет перед глазами.
Алиса молчит, только напряженно сопит в трубку.
– Что... Что случилось? Не молчи!
Дочь вдруг звонко смеётся, и от этого озорного звука распускаются ледяные тиски, сжимающие грудь.
– Не переживай ты так! Я в областной тур олимпиады по математике прошла, прикинь?! Наша грымза в чат списки скинула!
Я тяжело оседаю на стул.
– Ты у меня молодец... – выдыхаю я, прикрывая глаза. – Умница моя.
– Может, вечером сходим куда-нибудь отметить? Пиццу поедим?
– Да, малыш, хорошо... – я потираю переносицу и тут же вспоминаю о главном. – Подожди. Я хотела попросить тебя сегодня к бабушке съездить с ночевкой.
– Мам, ну сколько раз говорить: не называй меня малышом!
– Хорошо, прости.
– И к бабушке я не хочу! Я хочу отмечать! Пиццу хочу с вами! – в её голосе прорезываются капризные нотки.
– Алиса, у меня смена очень тяжелая была. Я сегодня не смогу праздновать.
– Ну ты, как всегда! – обиженно ноет она. – У меня событие! Я, может быть, единственная из всей параллели прошла! А у тебя, как всегда, твоя долбаная работа!
Я снова хватаю губку и начинаю тереть идиотское пятно. Мне нужно что-то делать руками, иначе я расплачусь прямо сейчас, и Алиса по тону поймет: случилось непоправимое.
– Прости, – шепчу, сдерживая слезы. – Лисенок, я просто устала. Давай в выходные?
– Задрало! – оскорбленно верещит дочь. – Я папе тогда позвоню! С ним пойду!
– Как хочешь...
Звонок обрывается короткими гудками.
Смогу ли я найти в себе силы сидеть сегодня вечером напротив Влада с куском пиццы и улыбаться Алисе, словно ничего не произошло? Радоваться её олимпиаде, зная, что у её отца сегодня другое, куда более важное событие?
Не знаю. Вряд ли. Завтра – может быть. Но не сегодня.
Я в западне. Алиса – папина дочка, иногда мне кажется, что их связь более глубокая, чем у меня с ней. Не сомневаюсь, что он ей не откажет.
А теперь её эгоистичная принципиальность не дает мне ни времени, ни пространства, чтобы подобрать правильные слова о том шторме, который уже несется на нашу тихую, мирную жизнь.
Своим материнским сердцем я предчувствую беду.
Огромную, черную беду, которая уже стоит у порога нашего дома и скалит зубы. Алиса пока ничего не знает. Для неё мир всё ещё цел: мама лечит детей, папа зарабатывает деньги, а выход в областной тур по математике – главное событие года.
И я могу защитить её от этой беды. Для этого нужно просто сделать вид, что ничего не было. Улыбнуться Владу вечером за коробкой пиццы, позволить ему обнять себя за плечи. Спрятать правду в самый дальний угол подсознания, забить досками и закрасить сверху розовой краской благополучия. Ради спокойного сна дочери и её веры в надежных мужчин.
Но тогда что останется от меня?
Я превращусь в ту самую «скучную клушу», которая молча глотает предательство в обмен на комфорт и иллюзию семьи.
Если рана гноится, её нельзя закрывать пластырем. Её нужно вскрывать, вычищать гной, терпеть боль, иначе начнется сепсис, и пациент умрет.
Наш брак – это гангрена. И ампутация неизбежна, даже если Алисе будет больно.
Я опускаю взгляд на столешницу.
Вокруг чернильного следа образовался белый круг стертого до матовости лака, а мерзкое пятно так и сияет всеми гранями фиолетового, въевшись намертво.
Моя примета не сработала. Ничего не обойдется. Грязь не стирается.
Снова коротко вибрирует телефон. На какую-то жалкую долю секунды мне кажется, что это Алиска передумала и хочет попросить прощения.
Но нет. Это дежурная медсестра.
«Ольга Александровна, ребенок Снежаны стабилен. Но мать требует перевода в платную палату. И всё самое лучшее для ребенка: личную медсестру, круглосуточный мониторинг. Говорит, папик всё оплатит. Что отвечать?»
Я смотрю на экран сквозь плотную пелену слез и вдруг начинаю смеяться. Громко, до икоты.
– Скажи, что папик оплатит, – шепчу я в пустую кухню, стирая слезы тыльной стороной ладони. – Он за всё заплатит. До копейки.
9. Наша жизнь
Я всегда считала, что закалила свои нервы, как дамасскую сталь. Годами я ковала их, попеременно окунаясь то в восторг появления новой жизни, то в ледяной ужас детской реанимации.
В моей профессии иначе нельзя. Я научилась держаться, чтобы ни происходило вокруг. Мне не раз приходилось выходить к бледным родителям с абсолютно непроницаемым лицом.
Если я и рыдаю от бессилия, то делаю это глубоко внутри, где никто не видит.
Но сегодня мой внутренний стержень гнется. Моя врачебная выдержка трещит по швам и грозит разлететься в щепки.
В «Траттории» на углу шумно. Пахнет базиликом, чесночным маслом и жареным тестом. На нашем любимом столике в углу горит свеча в пузатом подсвечнике.
– А математичка такая поверх очков смотрит и говорит: «Власова, ну ты даешь!»