- -
- 100%
- +
Алиса прерывает свой эмоциональный рассказ, чтобы откусить огромный кусок пиццы «Четыре сыра». На её щеке мазок сырного соуса, а глаза горят неподдельным, абсолютным счастьем.
Подперев щеку ладонью, я слушаю про реакцию математички уже в третий или четвертый раз. Я улыбаюсь, киваю, но мыслями я где-то бесконечно далеко.
– Ты такая умница. – Я протягиваю руку через стол, чтобы растрепать Алискину челку.
От этого невинного движения Влад, сидящий рядом с дочерью, едва заметно вздрагивает.
Он приехал в пиццерию прямо из офиса. Снял пиджак, закатал рукава дорогой рубашки. Со стороны – расслабленный отец семейства на отдыхе, если бы не этот тяжелый, загнанный взгляд.
Впрочем, любой посторонний списал бы это на усталость после трудных переговоров.
Я же объясняю это напряжение немалыми финансовыми трудностями, которые ему пришлось сегодня нести.
К Снежане он не ездил, и к сыну в ПИТ не заходил. Я знаю это точно, потому что дежурная медсестра обязательно бы мне доложила о визите «спонсора». Но деньги перевёл.
– Пап, у меня твой математический ум! – Алиска счастливо прижимается к плечу отца.
Влад обнимает её одной рукой, а другой поднимает стакан с минералкой, ловя мой взгляд.
В его серо-стальных глазах я читаю прямой, отчаянный посыл: «Смотри. Вот наша жизнь. Вот наша дочь. Я всё исправлю».
Словно мы не в ресторане, а на семейном совете директоров, и он презентует мне план по спасению своего брака.
– За мою умную дочь! – Влад подмигивает Алисе и звонко чокается с её стаканом лимонада. – Ты моя гордость, Лис. Если выиграешь область – проси что хочешь. Хоть новый айфон, хоть поездку в Дубай на каникулы.
– Пап, серьезно?! – Алиса аж подскакивает на диванчике, едва не опрокинув лимонад на скатерть.
– Слово отца, – он усмехается и целует её в макушку.
Идеальная картинка. Заботливый, щедрый папа, который любит, балует и поощряет свою дочь.
Меня физически мутит. И вовсе не от запаха расплавленного сыра, а от густой фальши, щедрым слоем размазанной по нашему семейному ужину.
– Оль, ты совсем ничего не ешь, – Влад берет лопатку и аккуратно перекладывает мне на тарелку кусок пиццы с пармской ветчиной. – Попробуй.
В его голосе звучит столько искренней, обволакивающей заботы, что хочется вскочить и закричать на весь зал.
Муж ведет себя так, словно утреннего кошмара на кухне никогда не существовало, а Снежана не звонила ему с требованием денег.
Влад, абсолютно уверен, что я подыграю ради психологического комфорта нашего ребенка.
– Я не голодна, – ровно отвечаю я и отодвигаю тарелку подальше от себя.
Алиса беззаботно болтает ногами, доедая свой кусок.
– Мам, пап, а вы пойдете со мной на награждение? Наша грымза сказала, что грамоты будут вручать торжественно, в актовом зале.
– Конечно, мы придем, солнышко, – Влад широко улыбается Алисе, но тяжелый выжидающий взгляд устремляет прямо на меня. – Мы же семья, мы всегда всё делаем вместе. Правда, Оль?
Натянуто улыбаюсь в ответ.
Это откровенный удар ниже пояса. Муж осознанно делает Алису живым щитом в нашем невидимом поединке.
Дочь радостно вскакивает с места.
– Класс! Я сбегаю к официанту, узнаю, можно ли тирамису с собой завернуть. На завтрак оставлю.
– Беги, – благосклонно кивает Влад.
Как только дочь скрывается за колонной, Влад подается вперед. Опирается предплечьями на столешницу, и доверительно шепчет:
– Оля, я всё уладил. Тебя больше никто не побеспокоит. Никаких счетов от клиники или случайных звонков. Я уже нанял человека, который оформит им переезд сразу после выписки.
Влад ждёт, что я сейчас подпрыгну и от радости захлопаю в ладоши?
Опускаю взгляд на его чистые, ухоженные руки с аккуратным маникюром, спокойно лежащие на белой накрахмаленной скатерти.
– Какая потрясающая оперативность, – брезгливо морщусь. – Решил глобальную проблему всего за один неполный день?
– Моя работа заключается в том, чтобы решать проблемы, – произносит Влад. – Оль, я знаю, что виноват перед тобой. Но посмотри на Алису. Ты действительно хочешь разрушить её мир из-за одной глупой ошибки? Я прошу тебя, давай просто забудем этот кошмар.
Я медленно поднимаю глаза. Муж напряженно ждет ответа в полной уверенности, что его железобетонная логика сработает безотказно. Что я выберу привычный комфорт, свой собственный и нашего ребенка.
– Забыть? – тихо спрашиваю я. – Влад, ты предлагаешь мне жить на помойке, просто повесив на стену красивую картину.
– Оля...
– Нет. Послушай меня теперь ты, – я чеканю каждое слово, не повышая голоса. – Я с трудом заставляю себя улыбаться тебе сейчас. И это последний раз...
Влад хмурится, не до конца понимая.
– Что значит «в последний раз»?
– То и значит. Я подаю на развод. А ты завтра собираешь вещи и съезжаешь из моего дома. Иначе картину со стены я сниму прямо сейчас, и Алиса узнает, какую именно "проблему" решал её идеальный папа.
Рядом тихие шаги Алисы, и я выпрямляюсь, снова пытаюсь мило улыбнуться.
Но дочь безошибочно улавливает плотное напряжение, повисшее над столом.
– Мам, пап... – её тревожный взгляд растерянно мечется между нами. – Что-то случилось, да?
11. Спасибо за сына!
Влад привез Алису прямо к крыльцу, я видела, как блеснули в темноте фары его машины. Но я совершенно не ожидала, что, открыв дверь на звонок, увижу на пороге не только насупившуюся дочь, но и мужа.
– Привет, – Влад упирается ладонью в Алискин рюкзачок и с явным раздражением подталкивает её вперед. – Принимай дочь.
От этого тычка Алиса делает пару неверных шагов в прихожую, резко выдирается из-под его руки и, злобно фыркнув, стягивает рюкзак. С силой швыряет его в угол. Рюкзак, как пушечный снаряд, врезается в стойку с зонтами, со звоном опрокидывая её.
– Мам, я музыку у себя послушаю, – бросает она, даже не глядя на нас.
– Конечно, милая. Иди.
Я тяжело облокачиваюсь о дверной косяк, наглухо перегораживая Владу вход. Жду, пока яростный топот дочери по лестнице стихнет на втором этаже, и только тогда медленно поворачиваю голову к мужу.
– Охамел совсем? – шиплю сквозь сцепленные зубы. – Ты зачем её толкаешь?
Влад отступает на шаг, и устало трет переносицу. Под глазами у него залегли резкие, темные тени.
– Я... случайно. На взводе был всю дорогу.
– Ах, на взводе... Надо же!
Я складываю руки на груди, чувствуя, как внутри тихо булькает злое удовлетворение. Да, наша Алиса – капризный, острый на язык подросток. Если бы не мое суточное дежурство, она бы вообще категорически отказалась ехать к Владу в городскую квартиру.
Я вообще могла бы накрутить её, наговорить гадостей про отца. Но я благородно сдержала своё уязвлённое женское эго. У меня с Владом своя история, а у дочери – своя.
– И чего ты ожидал? – я выгибаю бровь. – Что она от радости прыгать будет и рассказывать, как в школе дела?
– Не ждал, конечно, – огрызается он. – Но она со мной вообще не разговаривает. Всю дорогу пялилась в телефон и молчала.
Бедненький наш папочка. На него обиделась любимая доченька. Прямо рыдать хочется от жалости к одинокому непонятому отцу.
– Полностью разделяю чувства своей дочери, – киваю. – Даже жаль, что я взрослый человек и не могу позволить себе такую роскошную опцию, просто заткнуть уши наушниками, когда ты рядом.
– Алиса не такая, как ты. Даже не сравнивай, – Влад смотрит на меня исподлобья.
– Не такая – это какая? Черствая? Жестокая и рациональная?
Влад морщится, но молчит. Два дня назад он собрал вещи и съехал. Я полночи успокаивала Алису, для которой звук захлопнувшейся двери стал точкой невозврата к прежней жизни.
Она так и уснула со мной на кровати, свернувшись калачиком.
Я могла её понять. Когда мои собственные родители разводились, мой мир точно так же раскололся на две части.
Будь у меня тогда, в тринадцать лет, закадычные подружки, парень или хотя бы спортивные увлечения, я бы, наверное, растворилась в подростковых проблемах и мне было бы легче. А так, развод родителей украл у меня остатки детства.
Я вытаскивала из депрессии маму, которая буквально разваливалась на куски после ухода отца, который ушёл к молоденькой медсестричке. Я варила маме супы, прятала таблетки для сна и слушала бесконечные рыдания на кухне.
Может поэтому, мне было проще общаться с отцом. Он хотя бы не ныл.
Я поклялась себе: моя дочь никогда не увидит меня такой. Для Алисы я не стану жалкой жертвой обстоятельств, которую нужно утешать и жалеть. Пусть лучше у неё будет сильная мать. И моя работа, ночные дежурства – это тоже часть жизни моей дочери.
Первый год будет непросто, но потом привыкнет. Я же привыкла!
Много лет назад мир не остановился оттого, что мой отец ушел к другой. И не рухнет сейчас оттого, что Влад обрюхатил какую-то тупую модельку.
Я прислоняюсь плечом к дубовой двери, не давая ей закрыться, и насмешливо смотрю в лицо пока еще мужа. Он стоит на бетонном крыльце, поеживаясь в легком осеннем пальто.
– Не хочешь узнать, как поживает твой сын? – целенаправленно бью в самую болевую точку.
Мне нравится наблюдать, как на его лице проступает растерянность.
– Не хочу... – его голос звучит глухо, отстраненно и жутковато. Как у злодея из сериала. – Мне плевать на него. Плевать.
С моих губ срывается короткий, горький смешок.
– Ну и гад же ты, Влад. Ребенок-то твой в чем виноват?
Он молчит, уставившись куда-то поверх моего плеча.
Я прекрасно понимаю: он хочет бросить мне в лицо «в том, что вообще родился» или «это ошибка, его не должно было быть». Но даже до его циничного мозга доходит, что это уже будет откровенным, непростительным хамством. Сам-то, красавчик, вроде не мимо проходил, и что-то всё-таки сделал для его появления на свет?
Мы молча смотрим друг на друга. Между нами, как высоковольтные провода, гудит напряжение. В нем намешано столько тяжелого укора, удушающего гнева и необратимого разочарования, что на этом гремучем коктейле можно было бы взорвать весь наш поселок.
– Это всё исключительно твоя вина, – шепчу, потому что голос отказывается звучать громче. – Это ты виноват, Влад, что так всё мерзко получилось. Поэтому даже не вздумай сваливать свою вину на ребенка.
– Да, – он поднимает на меня прямой, темный, пронизывающий взгляд. – Я знаю.
Вена на его виске бьется ещё чаще, словно хочет прорвать тонкую кожу.
– С твоим сыном, кстати, всё хорошо, хотя тебе это и совершенно не интересно, правда? – я насмешливо вскидываю бровь. – Через пару дней я посмотрю контрольные анализы, и будет понятно, как идет восстановление после операции. Парень оказался крепким.
Влад стискивает челюсти так, что желваки выступают острыми углами. Ему физически больно это слушать, и меня это бесконечно радует.
– И еще одна деталь для твоего плотного графика, – наклоняю голову к плечу, растягивая губы в улыбке. – Его мать завтра выписывают. Можешь купить огромный букет роз, приехать к дверям отделения и торжественно её встретить. Или, хочешь, я сама шарики закажу на выписку? Синие такие, с надписью «Спасибо за сына!».
Влад распахивает глаза, и в его стальном взгляде покорность внезапно сменяется настоящим, темным бешенством. Он делает резкий шаг вперед, вклиниваясь плечом в дверной проем, не давая мне закрыть дверь.
– Прекрати это блядство, Оля, – рычит он прямо мне в лицо. – Прекрати надо мной издеваться. Ты прекрасно знаешь, что я туда не поеду. И ты знаешь, почему.
10. Последний семейный ужин
– Мам, пап... Что-то случилось, да?
У меня в глотке словно вырастает колючий ёж. Он растопыривает иголки, впиваясь ими в связки, и не дает ни то, что слово выговорить, я даже вдохнуть толком не могу.
Но Алиса, застывшая с десертной коробочкой в руках, не собирается ждать, пока я справлюсь с удушьем.
– Ма-ам? – жалобно тянет дочь. – Что-то с дедушкой?
Я перевожу ошарашенный взгляд на Влада. Он смотрит на меня не мигая. Негнущимися пальцами снимает салфетку со стола и зачем-то расправляет её на коленях.
– Он в больнице? Мам! Он жив вообще?! – у Алисы краснеет нос. Ещё секунда, и она либо разрыдается, либо сорвется на крик здесь.
– Дедушка? – я медленно отмираю, вышвыривая ежа из горла. – Нет... С ним всё хорошо.
– Он ещё всех нас переживет, – добавляет Влад.
Чувствую, как ему хочется добавить в конце что-то вроде «старый хрыч», но он сдерживается при дочери.
С моим отцом у Влада всегда были, мягко говоря, своеобразные отношения. Мой отец, кандидат медицинских наук, заведующий кафедрой в мединституте, был категорически против нашего брака. Папа искренне уверен, что врачу нужно искать пару среди себе подобных, и совершенно не одобрял бойкого, дерзкого выпускника финансового факультета.
И вот уж кто будет искренне рад моему разводу — так это он.
И даже не потому, что единственная дочь, освободившись от «барыги», сможет найти тихое счастье с каким-нибудь симпатичным хирургом или неврологом. О, нет.
Отец будет счастлив возможности с видом абсолютного триумфатора поучать меня: «Ну вот, Оля! А я же говорил!».
– Всё в порядке, Лисёнок. Просто мама устала, – Влад поднимает руку, подзывая официанта. Его голос звучит до тошноты гладко. – Предлагаю по пути заехать в кондитерскую и набрать тебе конфет в честь праздника. Засиделись мы здесь.
Алиса с подозрением щурится и медленно опускается обратно на стул, прижимая к себе коробку с тирамису как спасательный круг.
– Всё в порядке, правда, дочь. Всё как всегда, – продолжает муж свой омерзительный спектакль, глядя мне прямо в глаза. – Славно посидели. Мама с папой любят друг друга и всегда будут вместе. Правда, милая?
У меня в груди поднимается обжигающее цунами. В висках начинает стучать от концентрированной, чистой ненависти.
Да как он смеет?!
Я же только что сказала ему, что не собираюсь это терпеть! А он сидит и, как ни в чем ни бывало, цементирует ложь, используя ребенка как раствор!
Подлый манипулятор!
Устраивает спектакль на глазах у дочери, рассчитывая, что я пощажу её чувства и не захочу закатывать сцену в публичном месте.
Медленно пододвигаю к себе стакан с газировкой. Обхватываю ледяное стекло дрожащими пальцами и смотрю, как пузырьки, отрываясь от дна, устремляются вверх.
– Имей совесть, Влад, – произношу очень тихо, стараясь удержать клокочущую ярость внутри.
– Что? – кажется, Алиса и Влад произносят это слово одновременно.
Я перестаю гипнотизировать пузырьки газа и поднимаю взгляд на дочь. У неё глаза тусклые и обречённые.
– Прости меня, Алиса. – Голос дрожит, но я заставляю себя говорить.
– Оля, не надо! – Влад подается вперед.
– Алиса, мы с папой оба тебя очень любим... – в носу щиплет от непролитых слез. – Но в жизни иногда случается так, что...
– Нет! – умоляюще хнычет Алиса, сжимаясь на диванчике. – Пожалуйста, мам, не надо!
– Взрослые люди часто совершают ошибки, – я продолжаю твёрдо, потому что, если остановлюсь сейчас, я не смогу сказать это больше никогда. – Некоторые ошибки можно простить. Но есть вещи, которые простить невозможно.
– Оля, заткнись! – шипит Влад.
– Мы с твоим папой приняли решение, что нам лучше расстаться. Но это не значит...
– ПЕРЕСТАНЬ! – взвизгивает Алиса.
С грохотом отодвинув стул, она вскакивает на ноги. Коробка с десертом летит на пол, и ошметки крема белыми кляксами летят на паркет.
– Прекрати!
Она смотрит на меня и тяжело дышит, как затравленный дикий зверек.
Бодрый официант, спешивший к нашему столику с терминалом и кожаной папкой счета, увидев разворачивающуюся драму, вдруг притормаживает, разворачивается на сто восемьдесят градусов и тактично скрывается за колонной бара.
Тихая музыка из колонок кажется теперь оглушительной.
– Это я виноват! – Влад резко срывает салфетку с колен и швыряет её на стол. – Алиса, не кричи на маму. Это только моя вина.
Я смотрю на мужа со смешанным чувством брезгливости и удивления. Какое неслыханное благородство от таракана, которого прижали к плинтусу тапком. Взял удар на себя, когда понял, что всё равно обречён.
– Я предал твою маму, – Влад смотрит на дочь. Тонкие губы сжаты в линию. – И она мне этого не простит. Видимо, никогда.
– Как? – шепчет Алиса. – Как ты её предал? Что... что вообще произошло? – Плечи у неё вздрагивают. – Чтоб вас всех?! Ненавижу!
Последние слова она выкрикивает так громко, что из-за соседнего столика на нас недружелюбно косится солидная пожилая пара
Я молчу. Одно дело — сказать о разводе, другое — вывалить на подростка известие о брате от любовницы.
– Скажи ей, Влад, – тихо произношу я. – Удовлетвори любопытство. Раз уж ты такой смелый и честный. Или не решишься?
– У меня родился сын, – хрипло, как простуженный, выдавливает Влад, уставившись в пустую тарелку из-под пиццы. – Сегодня утром. И да, я кругом виноват. Я идиот. Но я этого не хотел. Я клянусь вам обеим... я не хотел этого ребенка.
Повисает пауза. Пара за соседним столиком склоняются друг к другу и перешептываются, видимо обсуждая особенности дурного воспитания в некоторых семьях.
– Это ложь... – Алиса делает шаг назад, мотая головой. – Это всё неправда! Вы меня разыгрываете!
– Это правда, дочь, – произношу я бесцветным голосом. Я чувствую себя так, будто меня выпотрошили. – Сегодня именно я помогла твоему брату появиться на свет.
Это контрольный выстрел. У Алисы начинается истерика.
Она закрывает лицо руками, и из её груди вырывается рыдание — громкое, уродливое, со всхлипами, от которых содрогаются плечи. Так воют от физической боли, когда ломаются кости. Только у Алисы сейчас ломается жизнь.
– Вы врете! – кричит она сквозь слезы. – У нас не может такого быть! Это у других разводятся! У нас нормальная семья!
Влад молча достает из бумажника банковскую карту. Лицо у него серое, скулы ходят ходуном. Он с размаху бросает кусок пластика на середину стола, прямо в лужу от пролитого лимонада.
– Ну что, добилась своего? – цедит сквозь зубы. – Довольна, Оля? Распилила нашу дочь пополам, чтобы свою правду доказать? Я выйду на улицу. Мне нужно воздухом подышать, пока я не задохнулся от твоей правильности.
Он резко разворачивается и тяжелым шагом идет к выходу, оставляя меня один на один с плачущей дочерью, перешептывающимся залом и размазанным по полу тирамису.
12. Решала
Делаю полшага назад и, не моргая, выдерживаю его тяжелый взгляд.
– Ути, какие мы грозные! – выше вскидываю подбородок. – А что случилось? У тебя родился наследник. Твоя, так сказать, женщина выходит из больницы. Я почти уверена, Снежана с удовольствием попрыгает у тебя на шее. И на других жизненно важных органах. Осторожно только, швы всё-таки…
– Заткнись, – Влад делает шаг в холл. Его пальцы сжимаются в кулаки так, что костяшки белеют. – Заткнись, я сказал!
Ничего себе. Вот это наглость. У меня просто глаза на лоб лезут от такого обращения. И я очень надеюсь, что сейчас дочь действительно сидит в наушниках и не слышит этого беспредела.
– Тебе нужно сбавить тон. И быть повежливее, – цедит он сквозь плотно сжатые зубы.
Вот это да! Кажется, мои брови от удивления сейчас улетят с лица.
– Ты ничего не перепутал? – решаюсь сказать ему прямо в лоб. – Это не я ребенка с какой-то идиоткой нагуляла. И ты вообще должен мне спасибо сказать! Если бы не моё дежурство, возможно, ты бы так и не познал во второй раз радость отцовства, а Снежана сейчас выбирала бы памятник!
– Я сказал тебе, заканчивай! Если хочешь обсудить своё геройство и моё блядство, можешь сделать это с психологом. Или подружками. Но меня избавь от своих подколок.
Смотрю на мужа и не верю своим глазам. Неужели это тот же самый человек, который тащил меня, смеющуюся и смущенную, в белом платье через литой мостик? Тот же самый, который шнуровал мне ботинки и мазал горчицей пончики во время моей беременности?
От его тяжелого взгляда хочется поёжиться. И там плещется не ненависть, нет! Ненависть – это слишком сильное, живое чувство. Такое же сильное, как и любовь, только с другой полярностью. А у Влада читается, скорее, холодное презрение. Словно я была прекрасной царевной, а тут взяла, и набросила на себя шершавую лягушачью кожу.
– Я готов к твоим истерикам и скандалам, при условии, что мы остаёмся семьей, – жестко чеканит он. – Но, кажется, этот вопрос ты для себя окончательно решила. А я не собираюсь стоять и бесконечно выслушивать от тебя упрёки. Я устал говорить о том, что совершил ошибку, и сделал всё возможное и невозможное, чтобы её исправить. Но, кажется, тебе всё равно… Тебе просто нравится упиваться своим превосходством.
От такой непробиваемой наглости я на секунду теряю дар речи. Легкие сжимаются, блокируя кислород. Мое превосходство?!
Я делаю резкий выпад вперед, сокращая дистанцию так, что мы едва не сталкиваемся грудью.
– Исправить ошибку? – мой голос срывается на змеиный шепот, потому что кричать нельзя — наверху Алиса. – Ты на полном серьезе называешь этоисправлением? То, что ты перевел любовнице бабки и спал спокойно, пока она носила твоего ребенка? А потом, когда он родился ущербным, откупился еще раз, чтобы она растворилась в тумане? Это, по-твоему, «сделал всё возможное»?! Это феноменальная трусость, Влад! Ты просто трусливый кусок дерьма!
Влад дергается, словно от хлесткой пощечины. Его скулы вспыхивают нездоровым, темным румянцем гнева.
– Замолчи! – он резко, до синяков перехватывает мое запястье. Его пальцы впиваются в кожу, но я даже не пытаюсь вырваться. – Ты ни хрена не знаешь, как всё было! Я не давал денег на то, чтобы она родила и бросила его подыхать в больнице! Я дал ей денег на аборт! На пятой гребаной неделе, когда там был просто тупой сгусток клеток! Это она меня поимела, ясно тебе?! Взяла бабки, купила себе тачку и решила доносить, чтобы доить меня до его совершеннолетия!
– Боже, какая потрясающая логика, – выдыхаю я, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь. – Оказывается, ты у нас – жертва махинации. Ждешь, что я тебя пожалею? Поглажу по головке и скажу: «Ничего страшного, милый, бедненькому Вовочке не сделали обещанный аборт»?
Он с силой отбрасывает мою руку. Глаза его темнеют, вымораживая последние остатки былой близости. Из-под маски идеального семьянина на меня смотрит жесткий, беспринципный деляга.
– Я жду, что ты спустишься с небес на землю и перестанешь строить из себя святую праведницу, Оля, – обрубает он с ледяной насмешкой. – Да, я заплатил за клинику на пятой неделе. И знаешь что? Миллионы мужиков в моем кругу делают то же самое каждый день, чтобы сохранить свои нервы, свои активы и свой покой! И их жены об этом даже не догадываются, продолжая счастливо варить борщи!
– Как здорово, что я не из их числа, – чеканю я, отступая на шаг от этой грязи. – Я врач, Влад. И я каждый гребаный день вытаскиваю последствия твоих «решенных проблем» с того света.
Влад кривит губы.
– Жаль, – коротко бросает он. – Значит, нам действительно не о чем больше разговаривать на этом пороге. Я предлагал тебе всё забыть и жить дальше. Ты выбрала позу и принципы. Твое право. Наслаждайся своим одиноким геройством.
Он резко разворачивается спиной, застегивая пуговицу на легком осеннем пальто точным движением.
И только когда его дорогой ботинок уже ступает на гравийную дорожку, я не выдерживаю.
– Думаю, ты и так это знаешь. Но я всё-таки тебе напомню… – ядовито бросаю я ему в спину.
Влад замирает на гравийной дорожке, не оборачиваясь. Напряженная спина под дорогим пальто каменеет.
– Твоя Снежана никуда не уедет. - Мои губы растягиваются в злой усмешке. - Ни в какой Израиль, ни в какую Германию с твоими отступными фантиками. Твоему ребенку, Влад, предстоят месяцы тяжелейшей реабилитации. Ещё несколько дорогих операций. И, скорее всего, инвалидность. А Снежана не дура, чтобы отказываться от такой роскошной кормушки. Больной ребёнок с подтвержденным богатым папашей — это же золотая жила! Она вцепится в тебя бульдожьей хваткой и будет доить ещё долгие годы. Ты не откупился от проблемы, Вовочка. Ты оформил на неё пожизненную ипотеку со скрытыми процентами. Удачи тебе, решала.
Я вижу, как мощно вздрагивают его плечи. Как он судорожно, со свистом втягивает холодный воздух.
Но Влад молчит. Спускается к блестящему внедорожнику, хлопает дверью с такой силой, что в доме жалобно звенят стекла. А затем срывается с места с агрессивной пробуксовкой, взметая гравий в вечернюю темноту.
13. Слишком больно обнимать
Меня буквально трясет после отъезда Влада. Он что, искренне ждал, что я по достоинству оценю его финансовые жертвы во имя семьи? А когда не прокатило, хлопнул дверью с видом незаслуженно оскорбленного праведника.