«Транссиб» и другие рассказы

АВ-ВА

В то время у меня был проект во Владивостоке, который длился более трех лет. Летал я туда и обратно каждый месяц, в «бизнес-класс». Так как на протяжении всего года обычно народу в салоне было мало, я сидел один, без соседей, у окна и мог спокойно во время полета почитать или посмотреть фильм. Если же мне нужно было встать, то никого не приходилось беспокоить.

Было лето, горячий сезон. Самолеты, летающие во Владивосток и обратно, были переполнены. Люди летели кто отдыхать, кто возвращался с отдыха. Кроме того, Владивосток готовился к саммиту1 и активно строился, что в свою очередь добавило пассажиропоток. Переполнен был не только «эконом», но и «бизнес-класс». Когда я регистрировался, то понимал, что один я все равно сидеть не буду, и решил зарегистрировать место в центральном ряду, чтобы если кто-то будет сидеть рядом со мной, мне не пришлось бы перешагивать через него или мне пропускать соседа.

Когда я вошел в самолет, то наш салон был уже почти заполнен. Я устроился на своем месте, приготовил «гаджеты» и ждал взлета, изучая меню системы развлечений. Мне принесли шампанское в качестве приветствия. Я успел сделать несколько глотков, когда к соседнему месту подошел мужчина, высокий и широкоплечий. У него тоже была небольшая борода. Он расположился на своем месте, протянул мне руку и назвал свое имя. В ответ я назвал свое, мы пожали руки и чокнулись бокалами шампанского, которое ему тоже принесли.

— За знакомство! — сказал Олег, — и за бородатых, — и поднял бокал вверх. — Домой или как?

— Работать, — ответил я.

— Саммит?

— Нет, а Вы?

— Я тоже работать и тоже не саммит, — ответил он и улыбнулся. — У нас много общего, за это надо тоже выпить! — и мы опять чокнулись.

Мы взлетели, набрали высоту. Нам стали разносить и раздавать обед. Мне принесли красное вино, мой же сосед попивал «коньячок», как он его называл. Мы практически между собой не разговаривали, каждый был поглощен своими мыслями. Я, пока мы обедаем, хотел посмотреть какой-нибудь художественный фильм, а затем хоть немного поспать, так как самолет прилетал во Владивосток в двенадцать часов по местному времени, что соответствовало пяти часам утра по Московскому, и день получался с разбитой ночью.

Я листал меню фильмов и нашел фильм «Хатико», но он оказался американским с Ричардом Гиром. Я же хотел посмотреть японский2, который был снят за двадцать два года до американского, и поэтому я переключился на другой фильм.

— Что, не нравится? Хороший фильм, рекомендую посмотреть, — услышал я своего соседа.

— Да, фильм хороший, я его видел, но хотел посмотреть японский.

— Я смотрел его. Какой-то он затянутый, что ли, мне, одним словом, не понравился. В детстве я смотрел фильм «Белый Бим, черное ухо», ходили мы на него всем классом. Я сидел, смотрел и плакал. А потом тер глаза, чтобы одноклассники не увидели, хотя сейчас я понимаю, что был неединственным таким в классе.

— Я сначала прочитал книгу, потом уже смотрел фильм, поэтому он не произвел на меня такого сильного впечатления. В детстве у меня была книжка, которая называлась то ли «Друг», то ли «Мой друг» сборник рассказов, статей, очерков про собак. Так вот, в ней были описаны истории, похожие на историю Хатико. Это не редкий случай.

— «Твой друг» называлась книга, я помню ее, у меня тоже была такая. Я всегда любил и люблю собак. Если бы не образ моей жизни, у меня обязательно была бы собака, а так приходится довольствоваться общением с собакой у друзей или родственников, — сказал Олег и сделал глоток из своей рюмки. — После того, что произошло в моей семье, я стал еще больше ценить собачью преданность.

Он замолчал, сделал еще один большой глоток коньяка, о чем-то задумался, как бы уйдя в себя, после чего залпом допил рюмку.

Нам принесли суп, и мы попросили добавки.

— Мне было пятнадцать лет, когда у родителей родилась моя сестра, Катя, — начал свой рассказ Олег. — У меня к тому времени уже прошел тот возраст, когда старшие дети ревнуют к младшим. Кроме того, я считал своим долгом оберегать и защищать Катю, к которой я очень трепетно отношусь до сих пор. Кроме того, я очень благодарен, что у родителей родилась дочь, что они не остались одни, так как сразу после окончания школы я поступил в мореходку и родители с тех пор видели меня всего по нескольку дней в году, когда я приезжал к ним на каникулы или, уже позже, в отпуск домой … — мой сосед прервался, так как принесли основное блюдо.

— Всю эту историю я знаю со слов моих родителей и Кати, что-то я видел сам, но, как я уже говорил, эта история потрясла меня. Кате еще не исполнилось и трех лет, когда наш отец принес домой щенка. Назвать это существо щенком, наверное, было бы слишком сильно. Он был совсем маленький, ему было около двух недель, похоже, что он недавно прозрел. Есть сам он еще не мог, и кормить его нужно было через соску.

Когда Кате показали щенка и сказали:

«Смотри, какая собачка».

Катя сказала: «Ава».

А так как щенок оказался девочкой, то ее так и назвали, «Ав-ва».

— Прямо как у Чуковского в «Докторе Айболите» — заметил я.

— Мы даже смеялись по этому поводу, говорили, что, наверное, история имени собаки у Чуковского такая же.

Катя настолько прониклась любовью к щенку, что решила взять на себя все заботы об Ав-ве. Вместе с мамой они готовили ей еду, разводили детскую кашу «Малыш», помните, была такая? — спросил меня Олег.

— Да, конечно, я сам кормил этой смесью свою собаку, когда она была щенком. Эта смесь была очень популярна у собачников, когда выращивали щенков, — ответил я.

Олег сделал еще один глоток и продолжил свой рассказ.

— Они заливали смесь в бутылочку и через соску кормили собачку. Кормление происходило следующим образом: Катя садилась на диван, ей стелили на колени полотенце, клали на ноги Ав-ву. Катя, держа бутылочку со смесью в руках, совала соску в рот щенку. Ав-ва, понимая, что ее будут кормить, хватала соску и с громким чавканьем и причмокиванием начинала есть, от чего Катя заливалась смехом. После того, как Ав-ва наедалась, Катя вытирала полотенцем ей мордочку, в точности так же, как это делала мама Кате. После еды Катя целовала Ав-ву в нос, на что та в ответ облизывала ее лицо. С кормлением поначалу было очень много забот: кормить нужно было часто и по не многу. И только благодаря тому, что мама сидела еще в декрете, с этим справились. К счастью, кормление через соску длилось недолго: ветеринар, который осматривал Ав-ву, сказал, что скоро ее нужно будет приучать к миске. И уже через неделю после того, как Ав-ва появилась в доме, ее начали приучать к миске. Ей налили молока в миску и очень осторожно, чтобы молоко не попало Ав-ве в нос, аккуратно опустили ее мордочку в миску. Ав-ва отдернула голову назад, ее не стали держать, она облизала свою мордочку. После этого ее еще раз окунули в миску. Все повторилось снова. В следующий раз Ав-ва поняла, что от нее хотят, и сама начала лакать молоко.

Вообще, Ав-ва оказалась на редкость умной собакой: до того, как с ней начали выходить на улицу гулять, ей постелили газету, куда она должна была ходить делать свои дела, чтобы не загаживать всю квартиру. Приучилась она к этому очень быстро: когда она садилась, чтобы сделать свои дела, ее сразу относили на эту газету, и буквально после второго раза она поняла, что ходить по делам нужно на газету. Когда она научилась ходить по своим делам на газету, всех поразило еще одно: когда Ав-ва играла с Катей, в какой-то момент она отрывалась от игры, подбегала к газете, садилась на нее, делала свои дела, а затем возвращалась снова к игре.

Время шло, Ав-ва подросла и начала есть сама, однако обязанность кормить собаку осталась за Катей. Все было по-прежнему: после еды Катя вытирала полотенцем моську Ав-вы, целовала ее в нос, а Ав-ва в ответ облизывала ее лицо.

С каждым днем привязанности Кати, и Ав-вы становились все крепче и сильнее. Ав-ва спала с Катей, хотя родители поначалу были против этого, но бороться с этим было бесполезно. Дверь в комнату Кати закрывалась, Ав-ва оставалась в коридоре, а утром, каким-то волшебным способом, когда будили Катю, Ав-ва вылезала у нее из-под одеяла.

До того, как Катя начала ходить в детский сад, Ав-ва, как хвостик, все время была рядом с Катей, не оставляя ее одну. С началом детского сада все изменилось: утром Ав-ва провожала Катю до двери, после того как она за Катей закрывалась, Ав-ва продолжала сидеть у двери, уткнув свой нос в щель между дверью и притолокой, вдыхая носом воздух. Неожиданно она резко отбегала от двери и бежала в комнату с балконом, где смотрела через стеклянную дверь на дорогу, по которой Катя шла в детский сад. Когда же Катя исчезала из поля видимости, Ав-ва отходила от балконной двери и шла в Катину комнату, залезала на кровать, ложилась на ее подушку и там лежала до вечера, до того времени, когда Катя должна была вернуться из детского сада. Обычно Катю приводили домой в половине седьмого вечера. Где-то после шести часов Ав-ва вылезала из Катиной кровати и шла к балконной двери, ложилась перед ней, смотрела на улицу и ждала. В какой-то момент у Ав-вы начинал медленно двигаться хвост, затем она вставала на все четыре лапы, повизгивала, ее хвост готов был оторваться от того, как сильно она им виляла. После этого она бежала к входной двери и начинала громко вдыхать воздух в месте примыкания двери и косяка. Хвост ее был неподвижен. В конце концов Ав-ва начинала лаять, вернее, даже не лаять, а издавать что-то среднее между лаем и воем. Ее хвост ходил из стороны в сторону, ее буквально трясло от эмоций. Тут дверь открывалась, и в проеме появлялась Катя. Ав-ва от радости подпрыгивала вверх, пытаясь достать до Катиного лица. Катя приседала, обхватывала руками за шею собаку и целовала в нос, в ответ Ав-ва вылизывала все Катино лицо. После встречи своей хозяйки Ав-ва не отходила от Кати ни на шаг, она шла за ней умываться, переодеваться, и только тогда, когда Катя шла ужинать на кухню, Ав-ва подходила к своей миске с водой и начинала с жадностью ее пить. Она пила до тех пор, пока миска не оставалась пустой.

Ав-ва выросла обычной дворнягой, размером где-то не больше шестидесяти сантиметров, примерно такого же роста, как боксер. Хвост у нее был закручен кренделем, как у лайки, шерсть длинная, густая, но очень мягкая. Правое ухо у нее стояло, левое стояло только на половину, так, что его верхняя часть была согнута. Если рассматривать ее окраску, то создавалось впечатление, что, когда Господь раскрашивал ее, у Него не хватило красок. Мордочка у нее была в мелкий серый крап с черным носом, от которого шла белая полоска до самой головы и заканчивалась между ушами. Одно ухо было белое, второе черное. Вокруг правого глаза было черное пятно. Все тело было серого цвета с разного размера пятнами белого и черного цвета. Хвост был серый с белым кончиком. Лапы: передние были в белых «носочках», задние лапы: одна целиком черная, а вторая была белая.

Росла Ав-ва, и подрастала Катя, их привязанность становилась все сильнее. Если Катя ложилась на кровать или диван, то рядом обязательно устраивалась Ав-ва. Если в этот момент Катя что-то ела, например, яблоко, чипсы, булочку, то она непременно делилась этим с Ав-вой. Когда Катя пошла в школу и делала дома уроки, Ав-ва ложилась у нее под ногами, клала голову на ее ноги и спала. Когда Катя читала, то самое любимое положение было у них такое: Катя сидела в кресле, поджав ноги под себя, а Ав-ва лежала у нее на коленках. В таком положении Катя одной рукой держала книгу, а второй гладила Ав-ву по голове.

Все произошло, когда Кате было пятнадцать лет, Ав-ва уже была взрослой двенадцатилетней собакой. Мои родители, как всегда, выехали на все лето в поселок, на дачу, а так как поселок находился недалеко от Москвы, то на работу родители ездили оттуда. Ав-ва, когда Катя была на участке, как обычно, не отходила от нее ни на шаг. Если же Катя выходила с участка в магазин или по другим делам, то Ав-ва ложилась у калитки и тихо ждала возвращения своей хозяйки.

После зимы в поселке появились бродячие собаки, которые сбились в большую стаю. Там были собаки разного калибра: от маленьких до крупных. Вожаком у них была огромная черная собака, грозного вида. Эта стая ходила по поселку, пугая детей и женщин; порой и мужчины боялись ходить без палки, особенно ночью. Жители поселка были недовольны: так как уже случалось, что эти собаки задирали кошек, маленьких собачек, также нападали на кур.

Когда стая собак проходила мимо, Ав-ва, если Катя была на участке, абсолютно не реагировала на них, но, если Кати не было дома, и стая проходила мимо их участка, Ав-ва готова была вынести калитку и разорвать каждую собаку, представляющую опасность для Кати.

Утром Катя пошла за яйцами к соседке, жившей через два-три дома. Та держала кур и продавала яйца, за которыми Катя ходила раз в неделю. Ав-ва проводила Катю до калитки и осталась ждать. Она лежала и ожидала, она вдруг напряглась, вскочила на лапы, прислушалась и, как ошалевшая, побежала в сторону соседского забора.

Катя вышла от соседки, держа в руках корзину с яйцами. Улица была пустая. Пройдя несколько шагов, Катя получила удар по ногам сзади колен, от чего упала. Поднявшись, она увидела стаю собак, начавших ее окружать. Они были агрессивны, скалили зубы, рычали и не давали Кате пройти. В этот момент Катя увидела, как Ав-ва набросилась на огромную черную собаку. Ав-ва сбила ее на землю, после чего собаки сцепились между собой. В эту схватку кинулись и другие более крупные собаки. Маленькие собачки, которые тоже были в этой своре, бегали вокруг этой кучи дерущихся собак и заливались лаем. Ав-ва дралась отважно, но понять, кто с кем дерется, было невозможно: это был один большой клубок собак. Катя бросилась в эту кучу, пытаясь отбить и спасти Ав-ву. Она хватала собак и пыталась оттащить их, но у нее не хватало сил. На шум, лай и крик Кати сбежались соседи, и стали растаскивать собак. Когда собак удалось растащить и разогнать, Катя увидела Ав-ву, лежавшую на дороге и тяжело дышавшую. Она была вся в крови. Вокруг места, где была схватка, валялись клочки шерсти и были следы крови. Катя бросилась к ней, наклонилась, поцеловала в морду, гладила по голове и сквозь слезы умоляла встать. Ав-ва лежала не подвижно. Кто-то из соседей поднял ее и на руках отнес на участок, откуда ее увезли к ветеринару.

С Ав-вой ветеринар занимался несколько часов. Все это время Катя сидела в коридоре и рыдала. Она с утра ничего не ела и не хотела даже думать о еде. Поздно вечером, после операции, Ав-ву положили под капельницу; она все еще была под наркозом. Ветеринар сказал, что если утром она очнется, то будет жить.

Всю ночь Катя просидела возле Ав-вы. Ав-ва лежала на операционном столе, рядом на стуле сидела Катя. Она положила голову на стол, ее лицо было около носа Ав-вы; она чувствовала ее горячее дыхание, рукой Катя гладила Ав-ву по голове.

Катя так и не уснула. Уже утром, около восьми, Ав-ва приоткрыла глаза, посмотрела на Катю, едва заметно шевельнула кончиком хвоста и… перестала дышать. — Олег замолчал.

Мы сидели молча.

Олег залпом допил коньяк, поставил рюмку на столик, встал и вышел в туалет.

Когда он вернулся, мы не разговаривали в плоть до посадки.

Олег предложил довезти меня до города, но я отказался, так как меня встречали. Мы вышли из самолета и шли по коридорам аэропорта, а впереди я еще долго видел над толпой людей широкие плечи Олега и его лысину.

ЖЕНЯ + ЖЕНЯ

Евгений Петрович сидел в саду, на своем любимом месте — старой лавочке, вросшей ножками в землю. Только здесь, сквозь деревья, росшие по всему участку, можно было увидеть относительно большой кусок неба и проплывающие по нему облака. Все то время, что он здесь живет — а Евгений Петрович впервые появился здесь еще совсем молодым парнем, которому не было и двадцати пяти лет — лавочка всегда стояла на этом месте, с ножками, вросшими в землю. Этот участок тоже был закрыт со всех сторон деревьями, которые скрывали его от посторонних глаз. За счет большого количества деревьев в саду создавался свой микроклимат: в зной и жару здесь было прохладнее, чем на улице, а в более прохладную погоду — особенно заметно зимой — на участке было теплее, так как деревья не пропускали сюда ветер и холод. Это чувствовалось при выходе с участка или заходе на него. Разница между зноем и прохладой, ветром и спокойствием ощущалась особенно. На участке росли в основном столетние ели, поэтому участок был зеленым даже зимой. За счет берез и кленов, которых тоже было достаточно, участок выглядел особенно красиво осенью, когда листья березы становились желтыми, а листья кленов окрашивались частично в желтый, а частично в красноватый оттенок. Дача была построена родителями тещи в довоенные годы, когда елки, по рассказам тещи, были чуть выше ее отца. На даче никогда не было ни огорода, ни сада. Единственным исключением был, пожалуй, период войны, когда елки были еще маленькими и не давали тени, а весь участок был перекопан под огород — голод делал свое. Второй период, когда дача использовалась как сельскохозяйственный объект, — это девяностые годы, на даче разводили кур.

Евгений Петрович любил сидеть на этом месте и смотреть на небо, словно сквозь окно, образовавшееся между веток деревьев, — в высоту, на проплывающие мимо облака. Он вообще любил эту дачу, любил этот маленький, тихий оазис среди суматохи и шума неизбежно надвигающегося города, который, словно огромный дракон, пожирал маленькие домики, подходя все ближе и ближе к этому участку. Уже выйдя на улицу, можно было увидеть высотные дома, построенные буквально два-три года назад. Евгений Петрович любил тень, которую создавали деревья, любил эти старые ели, несмотря на массу забот, которые они приносили, засыпая своими иголками все вокруг. Любил запах смолы, иголок, исходящий от них. Он любил это место за то, что оно связывало его с тем, что было ему очень дорого и близко. Кроме того, он понимал, в скором времени это место бесследно исчезнет, как исчезли участки в соседнем поселке, и от осознания всего этого, от близкой гибели этого места, он проникался любовью к участку еще сильнее.

Вот и сейчас Евгений Петрович сидел на лавочке, смотрел сквозь еловые ветви вдаль, на небо, на облака. Он задумался, закурил. Он обдумывал все то, что сказали ему его дочь и зять. Мысли заняли его сознание, он думал о будущем, думал о прошлом, думал о людях, которые здесь были, были с ним, и которых уже нет.

Мысли подхватили его и увлекли куда-то очень-очень далеко от сюда…

***

— Скажите, пожалуйста, а который сейчас час?

Этот вопрос вывел его из задумчивости. Он автоматически, не глядя на спрашивающего, посмотрел на свои часы, которые показывали без пятнадцати семь.

— Восемнадцать сорок пять, — сказал он и только теперь посмотрел в ту сторону, от куда был задан вопрос.

Он увидел трех девушек, стоявших недалеко от него. Две девушки стояли друг напротив друга, одна из них держала другую за локоть. Третья девушка стояла чуть в стороне. На его ответ две девушки переглянулись, одна что-то сказала другой, и они рассмеялись.

— Спасибо, — сказала одна из них, и девушки опять рассмеялись.

Две девушки постоянно о чем-то переговаривались, смеялись: они явно обсуждали его. Третья девушка, которая стояла рядом, в отличие от своих двух подруг, в обсуждении с ними участия не принимала, так откровенно, как они, на него не смотрела, хотя постоянно бросала взгляд. Когда же он смотрел на нее, она опускала свои глаза вниз. Девчонки ему понравились, он был бы не против с ними познакомиться.

— Поступаете? — спросил он.

— Нет, мы уже учимся, — и две девушки опять засмеялись.

— У нас? — и он указал на здание анатомички при первом медицинском институте.

— Нет, мы из «педа»3, — и они опять засмеялись.

Он все чаще посматривал на третью девушку, которая выделялась из этой троицы — чем-то она притягивала его взгляд к себе, да и все же понравилась она ему, пожалуй, больше, чем две другие. На ней был легкий сарафан, а ее короткие рыжие косички, которые были, чуть длиннее плеч, привлекали его внимание. Несколько раз, когда он смотрел на нее, их взгляды встречались, и тогда они улыбнулись друг другу.

— Женька, на, держи! — Его толкнул высокий, худой парень в очках с толстыми стеклами, в руках которого была потертая папка, завязанная тесемками. — Что, смотришь? На, держи, читай, но имей в виду: в пятницу вернешь! — И он протянул ему папку.

— Что это? — Не сразу понял Евгений.

— Что — что? Солженицын! Что еще?

— Ты чего орешь? — Спросил Евгений и быстро убрал папку в сумку.

— Да ладно, не дрейфь, все хорошо. Читай, наслаждайся, а мне пора. Пока! — Сказал высокий парень скороговоркой и так же неожиданно исчез, как и появился.

Евгений посмотрел в ту сторону, где только что стояли девушки, но там их уже не было. Оглянулся по сторонам, но их то же нигде не было. Они пропали. Он очень пожалел, что Петька отвлек его — девушки понравились ему, и вполне можно было завязать с ними знакомство. А кроме того, девушки вроде бы тоже были не против, а теперь их нет.

Евгений учился в Первом медицинском институте. На его выбор пойти в медицину большое влияние оказала его тетя — врач, известная в медицинских кругах как одна из лучших врачей-диагностов. К ней обращались за консультацией не только пациенты, но и врачи со всего Советского Союза. Также на выбор повлиял дядя, ее муж — военный хирург, оперирующий в госпитале им. Бурденко.

Евгений был поздним ребенком, ему не было еще трех лет, когда он остался сиротой. Евгения усыновили старшая сестра матери, которой на тот момент было уже пятьдесят пять лет, и ее муж, которому было почти семьдесят. Своих детей у них не было, и когда с родителями Жени случилось несчастье, они, не задумываясь, взяли его к себе. Вопрос об усыновлении очень долго не мог решиться, им везде отказывали, ссылаясь на их возраст, и только после того, как были подключены все связи и после звонка из МГК КПСС4, вопрос об усыновлении был решен буквально за один день. До окончания Евгением школы дядя не дожил. Жили они в трехкомнатной квартире, в большом сталинском доме на Русаковской набережной реки Яузы. В их доме, где все было пропитано медициной, одна из комнат была заставлена медицинскими книгами, да и в других комнатах были везде разбросаны книги, журналы по медицине. Все разговоры между тетей и дядей, а также с многочисленными гостями, приходившими в дом, велись исключительно о медицине. Другого пути, как медицинский, Евгений для себя не видел. Евгений закончил пятый курс и перешел на шестой медицинского института, работал на подстанции скорой помощи, где, по мнению тетки, он зарабатывал не деньги, а опыт, который можно получить здесь гораздо больше, чем в любом институте, причем не только медицинского, но и жизненного. К своим двадцати двум годам у него не было постоянной девушки. Были короткие, мимолетные знакомства, но такой, до трепета в груди, той, из-за которой ночи становятся бессонными, такой у него не было. Девушке нужно уделять больше внимания, а этого Евгений дать им не мог: много времени он посвящал учебе и работе. Но самое главное, наверное, не было той, ради которой можно было на это найти время. Периодически эта ситуация начинала его не то, чтобы волновать, скорее огорчать, особенно каждый раз он это чувствовал по окончании очередного курса — весна, пробуждается все вокруг, впереди лето, девчонки снимают уродливую зимнюю одежду и оказываются в платьях. Они словно бабочки, выпорхнувшие из кокона и, расправив крылышки, полетели навстречу солнцу. Обдумывая все это, ругая про себя всеми словами, которые он знал, Петьку, что вот опять произошел «облом», он пошел в сторону станции метро «Фрунзенская». Была суббота, впереди воскресенье, на скорой помощи выходные, учебы нет, можно весь день читать Солженицына, который лежал у него в сумке.