Некропена

В одном из многочисленных поселений шахтеров жил и смотрел по сторонам на мир Борис Ефимкин.  Обитание его в потоке времени было скудное – подъем, переезд на шахту, добыча угля, возвращение, еда, сон и далее по кругу. В выходные дни Боря валялся на диване-одре с бутылкой кровавого вина в обнимку и мечтал о чем-то светлом. Но виды ненавистной шахты настолько сковали фантазии Бори, что мечты о радостях жизни почему-то упирались в тусклые потолки и гнетущие стены его комнаты в шахтерском общежитии. Бесцельно блуждая в лабиринтах своих неведомых желаний, Борька заглатывал винцо в свое дряблое, измученное жизнью, тельце и старался думать. Каждый глоток дешевого пойла уносил его в какие-то философские дебри. Мыслишки не изобиловали многогранностью, но он тщательно хранил их, оберегая от пришельцев. Пытаясь размышлять об окружающем, натыкался на шлагбаумы логики и замирал в нелепом состоянии, близком к коматозному. Под вечер, обессилив от бессмысленных умозаключений и хорошо сдобренный алкогольными продуктами, засыпал под громкие рыдания или молитвы соседей.

Друзья к Борьке заглядывали тогда, когда он, уже измученный портвейном и тягостными раздумьями, мрачно смотрел в их сторону остекленевшими глазами. Обращаясь к нему, они не получали никакого ответа и уходили восвояси, гонимые ненавистным взглядом Борьки. Вскоре Ефимкин лишился друзей. Их заменителем был божественный портвейн и думы обо всем сущем, коим в алкогольном бреду, он посвящал все свое свободное от черной шахты время.

Блаженное время для фантазий Борьки наступало во время его нахождения в шахтерском автобусе, на котором он ежедневно передвигался на шахту-конуру и обратно. Здесь, среди серой массы мужиков, угрюмо потупивших взоры, на Ефимкина находило вдохновение, и мысли текли как-то по-другому, чем в его комнатенке общаги.

Борька, обозревая застывшие монументы-саваны шахтеров, наполнялся философскими идеями. Смотря на каждого чернорабочего, Ефимкин представлял их внутренний мирочек. Пытался уловить их мысли, думы, события, произошедшие с ними, с их знакомыми. Он старался угадать их жизненные проблемки, их прошлое и надежды на какое-нибудь будущее. Весь этот жизненный объем-голограмму, крутившийся вокруг каждого из присутствующих в автобусе, Борис условно назвал пузырьком. В эту сферку входили интересики, желаньица, мечты и трагикомедии каждого индивидуума. Его прошлое, его знакомства, союзы с другими людьми, учеба в школе. Каждый был окружен своим личным пространством-пузырьком. Каждый существовал в своей оболочке-вакууме, отчуждаясь от других. Пузырек – это жизнь, пребывание человечка.

Плотно располагаясь в авто, пузырьки шахтеров соприкасались друг с другом, образуя, по мнению Борьки, жизненную пену. Эта субстанция была однородна и каждый элемент пенки ничем не отличался от другого. Кажущаяся индивидуальность пузырька сглаживалась, событийные жизненные линии упрощались, усреднялись и уравнивались и поэтому пузырьки были одинаковы. Этакая пена заполняла пространство автобуса и мчалась в глубины земли, добывать-копать ненужный уголь. Кто-то выходил из транспорта, и тогда пенка становилась менее плотная. Когда же в авто набивался трудовой люд с блуждающим тяжелым взором, изнуренный своим бесцельным существованием, пена концентрировалась. Она перетекала в автобусе случайным способом. Человеческие пузырьки меняли точки соприкосновения, но общая масса была по-прежнему однообразна и безлика.

Не меняло ситуацию и присутствие в автобусе человека-пришельца из другого города. Он также представлял собой пузырь и вливался в общую массу пены, поглощаясь ей и растворяясь в ней, не оставляя надежды на зыбкую индивидуальность.

Весь род человеческий представлял собой пену.

Борька не отделял людей друг от друга, он мыслил их как единое целое некоего организма. Если кто-то умирал, то на месте пузырька на непродолжительное время образовывался вакуум, затем о человеке-пузырьке быстренько забывали, и воздушная ткань-материя пены смыкалась, ничем не озабоченная и ничуть не расстроенная. Родственная связь пузырьков хоть и присутствовала, но была настолько слаба, что под могуществом пены рассыпалась, быстро разрывалась. Умершие растворялись в небытии, не оставляя следа. Существовала лишь незыблемая пена.

Борис, находясь в автобусе, представлял возможную гибель шахтеров в забое. Он понимал, что погибшие люди уже не зайдут в автобус и поэтому не будет их пузырьков. Но также знал, что пена стянет края других пузырьков в единое незыблемое полотно и мимолетная, мгновенная неоднородность, возникшая из-за отсутствующих,  аннигилирует. Даже смерть-убыль большого количества людей никак не повлияет на пену. На больших пространствах она все равно останется однородной.

Память людей о соседствующих пропавших, погибших пузырьках коротка и быстро стирается. Она съедена и подвластна пене. Пенный организм не дает сцепиться накрепко пузырькам, рвет их временные соединения и союзы. Разрушается индивидуальность. Она противоречит самой идее пены. Это ее злейший враг. Пена борется с ней, превращая пузырьки-людей в бесчувственные клетки-атомы. Она непрерывна и жизнестойка. Любая индивидуальность и чувства пузырьков губительны для пенообразования.

Смысл существования пены заключается в ее наличии, в том, что она есть и все. Неоднородности в виде чувств и стремлений, память и желания пузырьков противоречат пенной инженерии. Задача пены не дать угаснуть пенообразованию. Пузырьки должны плодить себе подобных. Каждая клетка-ячейка-пузырек должна быть одинакова. Тогда и только тогда пена будет жить.

Таков конструктор мира Борька таил в себе, каждый раз болтаясь в грязном шахтерском автобусе. В поездке он чувствовал себя уверенным и оптимистичным, спокойным и рассудительным. Эту философию он нежно хранил в себе.

В шахте он временно забывал про свою идею-образ мироустройства и предавался бесцельной долбежке горной породы, а в общаге – пьянству. Лишь изредка, лежа в грязной угольной воде в ванне и наблюдая за мутной пеной, он вспоминал о своем безумном мироукладе, придуманном в шахтерском катафалке. Водя рукой по пене и отделяя участки пены друг от друга, он воображал, как разделяет людей, отдаляет их друг от друга и, возможно, кого-то губит. Некоторые участки пены в ванне уже не соединялись друг с другом, а некоторые через какое-то время вновь смыкались – это напоминало Боре людские судьбы горемычные, мечущиеся в жизненном колесе в вечных поисках чего-то им неведомого. Сохраняя массу-объем, пена кочевала по ванне случайным образом, меняя свою структуру, плотность во времени – это виделось Борьке, как повороты судьбы и жизненные передряги людей. Манипулируя пеной, Ефимкин чувствовал себя хозяином, властелином людей-пузырьков. Он подолгу лежал в пенной массе, размышляя о своей теории. Она казалась ему правдоподобной и действенной. Борька почти уверовал в нее. Ведь нравы и отношения между людьми на шахте соответствовали идее пены – бесчувственные тела-зомби, работающие на шахте, задавленные скудным бытом и невидящие вокруг себя всех, представляли собой однородную массу биологических структур, безынтересную и равнодушную, по инерции размножавшуюся и поддерживающую таким образом популяцию людей-пузырьков.

Пенная теория овладела Борькой и не давала ему покоя. Он любовался ей, восторгался ее простотой, красотой. И желал с кем-нибудь поделиться.  Раскрыть себя и свое видение. Он искал в мрачных телах шахтеров своего слушателя, но сознание ему подсказывало, что не в этом слое надо искать единомышленника. Он пуст и безжизнен.

Глава 2

Борька надеялся на внутренний голос, и он ему указал неожиданно на бомжа, который валялся возле церковного забора.

Это существо здесь обитало давно. Оно не просто тут располагалось – оно чего-то периодически кричало и декларировало.  Бомж в пьяном угаре иногда вставал, держась за изгородь, и держа Библию, пропагандировал христианские заповеди, моля о прощении у прохожих, рыдая и одновременно ругаясь. Юродствовал. Или лукавил. На следующий день он мог топтать ногой священное писание и визжать о всевластии Корана. Потом мог бормотать о собственной придуманной религии. Даже теории Дарвина нашлось место в его пьяных выступлениях. Он метался возле забора, хватал то Библию, то Коран, то какую-то книгу с формулами и пытался указать прихожанам истину, не совсем понятную даже ему. Затем от алкогольной одури умолкал и падал в грязь, рассыпая возле себя книги-транспаранты. Забытье прекращалось, когда выветривалось спиртное, и бомж вставал и просил милостыню, не обращая внимания на свою библиотеку, порванную и грязную.

В таком состоянии Борька застал своего будущего слушателя. Ефимкин подошел к бомжу и пытался раскрыть рот, чтобы вымолвить слова знакомства, но гнусное тело, потусторонне посмотрев на Борьку, заставило его замолчать, указав мутными глазами на место возле себя, где стояла какая-то коробка.

Эта картонка всегда находилась возле бомжа. Он зазывал прохожих к себе и пытался их чем-то озадачить относительно коробки. Произносил первые слова ребуса, но народец быстро убегал от бомженка, и вопросы висли в воздухе, не дождавшись своего слушателя.

Вот и теперь, завидев Борьку, падший без лишних джентльменских па начал словесную атаку по поводу коробки, положив в нее кусок грязи и закрыв плотно крышкой:

– Скажи мне, дорогой, есть ли в коробке грязь?

– Конечно, да,  – уверенно  и удивленно ответил Ефимкин.

– А докажи это, не открывая коробки! – не унимался бомж.

– Ну…ну…а куда же она денется?! Она там и все. – сопротивлялся Борька, уже краснея.  – Вот сейчас открою, и она там будет.

– Когда откроешь – будет, а когда коробка закрыта, будет ли там грязь? – продолжал бомж.

– Ну…ну…это и так понятно, что будет – ей деваться просто некуда.

– Все так уверены, но никто не может доказать наличие грязи, не открывая коробки. Так и в жизни – все явное принимается за истину, а кто или что формирует явное? –  резюмировал бомж.

С этими словами он умолк, вопросительно взглянув на Борьку. Ефимкин пытался что-то возразить, но вышло у него как-то неуверенно. Он потупил свой взор, и его мысли поплыли куда-то в бесформенную бесконечность, цепляясь за какие-то догмы существующего парадоксального мира.  Задача поставила его в тупик, и,  весь взволнованный от открывшейся какой-то истины, Борька улетел в неведомые нереальности, а, вернувшись, загадочно посмотрел на вопрошающего и ощутил его родственной душой и единомышленником.

Проигнорировав вопрос бомжа, Ефимкин достал из кармана бутылку пива и стаканы. Налив в емкость хмельного, протянул бомжу:

– Вот. На. Глотни.

Когда смердящий пил напиток, Борька ему стал вещать свою пенную теорию. При этом периодически показывал на пену в стакане и сравнивал ее с людской пеной своего миромышления. “Ванька-идиот”, а именно так звали бомжика, внимательно слушал речи, заглатывая в свою материю-утробу пену-бытие.

После окончания лекции Борька проникновенно взглянул на Ваньку, чтобы усмотреть в его глазах понимание. Бомж, наполнившись энергией,  произнес:

– Ну…так оно и есть… Все понятно… Вот только откуда пена взялась? Она всегда была или ее к нам Кто-то занес? Она есть сейчас. То уменьшается, то увеличивается. Но откуда она взялась? – повторял философски Ванька и продолжал задавать вопросы, то ли самому себе, то ли Боре. – А может она никогда бы не появилась? Вообще никогда. Прошли миллионы лет – жизни – пены нет, еще прошли миллионы – опять нет и так далее. Я к твоему удивлению такие вопросы себе задавал и вот что надумал, лежа здесь, на паперти – пена случайно оказалась у нас. Ну, вот, к примеру, видишь, собака пробежала, и из нее вывалился кусок говна. Собака и не ведала, скорее всего, что от нее что-то отвалилось и осталось лежать где-то. Она могла сюда вообще не забежать. Никогда. Но случайно оказалась тут, какнула и, оставив кусок своей жизнедеятельности или нежизнедеятельности, растворилась в пространстве. Вот Кто-то также, подобно собаке, случайно и бессознательно оставил здесь рассаду пены-кала, и она начала увеличиваться в размере, достигнув сегодняшних объемов. Этот Кто-то и не знает, что он обронил часть своей материи, и что она стала называться громким словом “цивилизация” или пеной, как ты ее называешь. Этот точно не заботился о ее содержании. Об оставленном куске Ему ничего неизвестно. Но как оказалось, эта отвалившаяся часть живуча и поддерживает популяцию пузырьков твоей пены, Борис.

– А куда исчез Тот и откуда он здесь оказался? – включился в диалог Борька.

– Я так мыслю, что Тот мог здесь случайно родиться- появиться и мгновенно умереть-раствориться, оставив после себя вот такую какашульку в виде пенки. Ненадолго был тут. Скоротечно образовавшись, неизвестный субъект моментально самоуничтожился-умер. Я думаю, что Он ни к какому виду, типу и роду живых существ не принадлежал – так…какое-то неотождествленное новообразование непонятное никому. Никому – значит и самому себе также. Он себя никак не понимал и не ощущал себя. Мгновенное зарождение и быстрая смерть некой субстанции. Пойми, во вселенной вероятность любого процесса ненулевая. Время или что-то его напоминающее вечно и поэтому в пространстве-вселенной все возможно – все тобой представляемое и не только представляемое. Все. Вот и здесь что-то появилось, и что-то пропало, отшвырнув от себя пену с составляющими ее пузырями. Боря, я предполагаю, что вокруг нас есть что-то, что мы не видим, не слышим, не представляем. Оно есть, так как время вечно, а в вечности все возможно и не только явное для нас. Есть невидимое глазу и невоспринимаемое ушами. Вот ты помнишь, я тебя спрашивал по поводу грязи в коробке?

– Да, – очнулся Ефимкин, – помню.

– Грязь в коробке, – продолжал бомж,– могла просто исчезнуть по причине того, что всякое событие возможно. Грязь есть, а в коробке она могла исчезнуть. Случайно. И не только в коробке. Лежа на руке, могла пропасть. Я тебе, Борька, могу сказать также, что ты вот сейчас здесь стоишь и слушаешь меня, но можешь внезапно исчезнуть только потому, что всякий случай имеет место быть. Ведь время вечно, а значит, все возможно. Вероятность любого действа не нулевая.

– Скажи, Ванька, а откуда у оставленных пузырьков пены появились какие-то мозги. Это как?

– Это тоже все случайно. Я больше скажу – движение и развитие – это, на мой взгляд, отклонение от нормы. Я так думаю, что прогресс – недолгий процесс. В неудобной форме пена находится. Скоро все придет в соответствие. Жизнь будет, но на уровне животного мира или травки. Но…случай может снова произойти и тогда разум опять появится и  потом, возможно, снова пропадет. Кстати, так может быть вечно, если пена не исчезнет. Случайно.

– А что нам делать? – испуганно спросил Ефимкин, – что?

– Наблюдать и жить в своем пузырьке, ощущая свою мимолетность. Не думать о высоких материях. Просто пить, например, водку или пиво.

– А развиваться, учиться, к чему-то стремиться надо?

– Не стоит. Мне кажется, это противоречит общей задумке пены. Разум губительно действует на общую структуру пены. Он – отклонение, исключение, случай. Отрицательно воздействует на жизнеспособность пены. Так глядишь, и остановит пенообразование.

– Вань, а теперь поясни мне самый главный вопрос – откуда все появилось? Ну…вся вселенная. Почему все возникает случайно, кто установил так? – пролепетал Борька, допив пиво из бутылки, – кто начальник всего? Бог главенствует повсюду?

– Ну, бог – это такое же слово, как стакан, например. Просто слово, не имеющее отношение к замыслу вселенной. Я, Борь, так скажу. Глобально. Я тебе тут много наговорил разного, но пойми самое главное – я пользуюсь разумом, а он …просто разум, который случайно появился, может исчезнуть, и вообще не свойственен вселенной, наверное…Я так думаю. Что на самом деле кругом – когда–то прояснится. Случайным образом. Кому-то. Мимолетно. А может и нет…

Тут Ванька остановился. Несколько подумал и сказал:

– Я, Борь, противоречиво говорю. Путаюсь…В поисках, так сказать, нахожусь. Сущего, Истины…Понимаешь? Иногда думаю – а может мой разум не есть инструмент для поиска причины всего существующего? Может он и не дан для этих целей? Может то, что я тебе наговорил просто слова и все? Мысли мои, работа моего разума.  Может разум создан только для поиска пропитания и других забав? И не сформирован для более серьезных задач… А есть ли что-то, с помощью чего можно познать Истину? Может она не познаваема в принципе?.. Никогда…Истина – глобальна. Что ей до нас?

– Вань, так получается, что мы друг другу наговорили – это все наши фантазии? Разум не способен постичь высшие материи?

– Я думаю, что это так. Все, что создано пеной-человечеством – это живопись на холсте. Красивая. Нравящаяся большинству. Науки и теории – это пригодные формы для описания окружающего, разработанные человечеством. Сделанные под себя и иногда хорошо действующие. А когда задаются серьезные вопросы – кто мы? что вокруг? для чего все сущее? где начало и конец? – тут и конец всем наукам, тормоз.

Уже темнело, друзья захмелели. Ванька пускал слюни сладострастия. Ему нравился философский разговор. Он не прекращал задавать вопросы себе, Боре, Тому и Сяму. Но вскоре его речь стала сбивчива и, в конце концов, откровенно бредова. Уставши от работы мозговых извилин или их подобий, он упал на колени Борьки и захрапел. Утомился и Борька. Он находился в глубокой задумчивости от беседы. Тема пены уже была ему неинтересна, второстепенна. Она казалось ничтожной по сравнению с монументальностью проблем, озвученных бомжем Ванькой. Ефимкин погряз в грязевом фонтане своих мыслей и тоже уснул возле Ваньки.

Во сне они что-то бормотали неразборчивое. Ванька иногда всхлипывал, чуть ли не рыдал. Но под утро уже крепко уснули, не оставив на лице былого мятежа диалога.

С рассветом Борька, не попрощавшись, тихо ушел, обустроив в голове ячейки для будущей беседы с новым знакомым Ванькой. Ефимкин спотыкался, гонимый неразрешенными проблемами бытия. Его тиранила мысль о бесполезности человеческого разума для познания мира. Его тяготила вечная неизвестность. В разговоре с Ванькой он проследил главную идею – окружающее немыслимо, достоверности никогда не будет, Истина недосягаема. Смысл предметов, вселенной непонятен.

С тяжелой головой он пошел на работу, в шахту. Работать не смог, а ушел в темный забойный тупик, где, выкопав ямку, залег в нее, как в келью, впав в полусонное состояние. В его голове крутились обрывки фраз Ваньки, какие-то цитаты из религиозных книг, научных работ, формулы…Темнота шахты еще больше усугубляла ситуацию. Вечная тьма – так представлялась жизнь Борису. О ней ничего доподлинно неизвестно, все зыбко, мимолетно, случайно. Вдобавок присутствует постоянное соседство смерти. Ухватиться не за что. Никто ничего объяснить не может. Существуют какие-то законы физики, которые что-то пытаются как-то увязать в логические формы, но, доходя до первопричины всего сущего, разлагаются и тухнут.

Очнувшись от окриков шахтеров, Ефимкин в беспамятстве поднялся на поверхность, сел в пенный автобус и вскоре опять лежал у себя в ванне, раздвигая пену дрожащими руками. Он брал воду в руки, смотрел на нее, пытаясь уловить какой-то смысл в ней. Он надеялся на какое-то озарение, на видение невидимого. Потом лил ее на себя, глотал, пытаясь проникнуть в сущность материи. Борис смотрел по сторонам и старался увидеть нечто немыслимое им. Колебания мыслей привели к тому, что Борька решил незамедлительно идти к Ваньке, дабы прояснить дальнейшую ситуацию и, возможно, сделать хоть какой-то оптимистичный вывод относительно всего.

Придя к оградке церквушки, Борис не увидел в привычном насиженном месте своего собеседника Ваньку. Бомж исчез. Он всегда здесь лежал на грязной лежке, возле входа в церковный двор, но теперь вдруг пропал. Ответов от местных бабушек  на вопрос – где же бомж? – не было.

Борька сразу вспомнил разговоры товарища о случайности, а также о том, что в мире, возможно, любое событие. Поэтому факт пропажи Ваньки, разложившийся мозг Бориса связал с утверждением бомжа о ненулевой вероятности любого действа. Становилось печально – Ефимкин потерял своего духоборца. Идти в непознанное одному было тяжко и неуютно, а ведь Ванька был рулевой.

Стоя обреченно возле ограды, Ефимкин внезапно подумал: ”А может я не увидел Ваньку просто потому, что случай был таков, что мои глаза его не увидели – вероятность же этого не ноль”. Борька резко повернулся в направлении того места, где должна располагаться теломатерия бомжа, но, увы, товарища там не было. “Значит, еще требуемое мной событие не наступило” – решил он и продолжал размышлять: – Но…как же мала вероятность этих событий! Ведь такое возможно раз в триллионы…триллионы …лет, а тут раз – и случилось. Как так? Почему это случилось сегодня? Не может быть…”

Запутавшись в себе, в своих дремучих умозаключениях Борис вращался, как спутник, возле предполагаемого места бомжа в надежде на случай, но Ванька не появлялся. “Появится, когда уж жизнь вселенной подойдет к концу” – подумал Ефимкин. – ”Или мои глаза его увидят или…не увидят”. Окончательно потерявшись и тупо глядя по сторонам, Борька проследовал в ближайшую пивную, где благополучно обнаружил уже полупьяного Ваньку :

– Я, Вань, тебя уж потерял и от сего факта чуть не захлебнулся в философском омуте,– радостно прожурчал Боря, – я как в дурман-колодце очутился с твоими ненулевыми вероятностями, Вань. Я думал, ты исчез – событие такое наступило, а ты тута, хлебаешь пивко.

– Не думай о таких вещах. Уйдешь в бездну логическую. Толку не будет, – ответил уже качающийся во хмелю бомж,– на вот, глотни.

– Не-а… Скажи лучше, где Истина? Где? Как жить-то без ничего, без пути, без опоры? Что кругом? Кто мы? Все  бессмысленно и …страшно. Чернота в душе, Вань… как найти ориентир, знание? Что так и будем жить взаперти, в будке, на цепи, под колпаком, в клетке? Я-то вроде мыслю! Не уж-то я ничтожество, тлен тленный, живущий в темной пещере? – набросился жадно на Ваньку Борис. – Родиться, протащиться по натоптанной колее и уйти в прах – это что ли все? Так не может быть! Не уж-то все так гадко, погано? Я же, вроде, человек, Вань, я думаю, смотрю. А тут бац – сплошное неведение. Это как?

– Борь…в нашем мире любое утверждение ничего не значит, не доказуемо, и вообще, слово “доказательство” не имеет никакого смысла. Что-либо судить о чем-то бесполезно. Суждение не имеет смысла. Смысл не имеет смысла, Борька… извини за косноязычие. Так вот оно устроено. В нынешней науке все вроде умело соткано в какие-то законы, но это мнимое построение зыбкой основы. Мыльный пузырь…атомы, электроны…какие-то кварки…Чушь! Хотя с первого наскока кажется вершиной человеческой мысли. Жаль их. В корень надо смотреть, Борь, в корень, а не по верхам прыгать. А тут-то все непонятно. Никто ничего не знает – вот это я точно знаю, Борь, никто. Опереться не на что. Куда ни ткни – одно незнание.

– Ваня, а что ж делать-то? Так и жить в темноте?

– Да… Неведение вечно. Нам не дано. Хотя…это утверждение мое тоже неверно…Погибнешь, Борь, в собственной тюрьме под пытками, если будешь себя терзать подобными вопросами…Так и будешь тыкаться в пустоту…Лучше развейся,– с этими словами Ванька налил в стакан водки и протянул своему товарищу.

Выпив стакан мудрого напитка, Ефимкин расцвел :

– А может что-то случиться и все станет ясным? Все.

– Боря…Боря… ты не понял…повторяю тебе…все это твои желания…основы нет…суждения бессмысленны.

Обессилив от удушающей водицы, приятели покинули пивную – Ванька – спокойным и уравновешенным, а Боря – разбитым и потерянным. Шатаясь, Борька напоследок спросил:

– А может во что-то просто уверовать? Ну, в бога, например, какого-нибудь. Так вроде легче будет.

– Так многие делают. Так спокойнее. – устало брякнул собеседник, – упрутся в дурь божественную и плывут по течению. Ты вот не с ними – вот и в истерике. Остынь, милок.

– А ты, Вань, не с ними?

– Нет…я с водкой, – рассмеялся бомж, – она мой смысл. Или вера…или водка. Я последнюю выбрал. С ней родимой спокойней будет, чем в толпе зомбированной.

– Так помрешь же от нее, Вань. Погубит она.

– Умру для вас, а сам может и не умру…неизвестно. Неизвестность хранит меня. Всеобщая недоказуемость. Кто-то знает, что там, после смерти? Нет. Даже, если кто-то оттуда вернется и расскажет любопытные истории – я не поверю. Борь, нет ничего такого, что можно принять за Истину. Горькая правда…

– И что? Мне в хмелю раствориться? Опуститься, как ты?

– Мы все опущенные и оскорбленные, Борь. Ты в своей шахте копаешь уголь. Зачем? Ты что родился, чтобы уголь копать? Тебе не смешно? Вышел из мамки с ручками и ножками, вырос и копать уголь? На себя посмотри. Тебе разве неинтересно кто ты и зачем? Посмотри на руки. Они тебе зачем? Уголь копать? Разберись с основой бытия – вот главное. Может тогда и уголь не надо будет копать, Борис. Предназначение какое твое? Ответов нет и не будет, но уж точно не уголь копать всю жизнь.