Шестое правило

Глава 1

Пирог «Наполеон» Алина несла двумя руками, как поднос с чужим орденом. Коробка промякла ещё в маршрутке, крем потихоньку вылезал по углам и лип к пальцам, а в автобусе было так, что кондукторша обмахивалась своим же билетным блоком. Июнь взял город за горло и не отпускал до полуночи.

Андрей сказал в среду: «Приходи в пятницу, поговорим». Три дня Алина жила с этим «поговорим», как с билетом на поезд, который вот-вот уйдёт. Они поссорились две недели назад — из-за того, что она вышла к его друзьям в футболке с надписью, из-за того, что не поздоровалась с каким-то Виталиком как надо, из-за того, что вообще. Алина не помнила точно, из-за чего. Ссоры с Андреем всегда начинались с чего-то мелкого и разрастались до размеров квартиры, в которой они обе жили одни.

«Поговорим» — значит помиримся. Значит, она испечёт наполеон. Мама говорила: если мужчина злится, испеки ему что-нибудь. Правда, мама же говорила, что с мужчиной, который злится два раза в месяц, надо что-то решать, но это Алина вспоминать не стала.

Она поднялась на четвёртый, поправила коробку и позвонила. Открыли сразу, будто ждали у двери.

Андрей стоял в новой рубашке — той, песочной, которую она ему дарила на Новый год и которая лежала нераспакованной в шкафу, потому что «зелёный мне не идёт», хотя рубашка была песочная. И квартира за его плечом пахла лимоном.

— Заходи, — сказал он. — Только ноги вытри, у меня чисто.

Алина замерла с тортом.

У него было чисто. В коридоре не валялись его кроссовки сорок шестого размера, которые она всегда отпихивала, чтобы пройти. На вешалке висели две куртки, и обе были не её. На кухонном столе блестел чайник, под которым не было подгоревшего кольца. За две недели, что они не виделись, Андрей научился жить.

— Ты убрался, — сказала она.

— Да.

— Сам?

— Ну не ты же.

Алина решила, что это шутка. Она прошла на кухню, поставила коробку на стол и начала открывать её — крем всё-таки поехал по левому борту.

— Это наполеон, — сказала она. — Я вчера пекла, ночь почти не спала, коржи надо на сутки под пресс. Помнишь, ты говорил, у тёти Лены был вкусный? Вот я подумала…

— Алина, сядь.

Она села. Он остался стоять, и это было первое, что ей не понравилось: он стоял, а она сидела, как в кабинете директора.

— Я в общем, — сказал Андрей и посмотрел мимо неё, на холодильник. — Я к Лере ухожу.

Алина не сразу поняла, о какой Лере.

— Которой Лере? — спросила она. — Из твоего спортзала?

— Из маркетинга.

— У вас же там только Лена и Марина.

— Лера из маркетинга, — повторил он с той интонацией, с которой объясняют таблицу умножения. — Мы с ней месяц.

Месяц. Она посмотрела на свои руки с липкими от крема пальцами и стала их вытирать о салфетку, медленно, по одному пальцу.

— Ты полтора года со мной, — сказала Алина. — И месяц…

— В общем, вещи твои я собрал. — Он кивнул в коридор. — Там два пакета и твоя куртка. Ещё зонт, зелёный, он твой, наверное.

Зонт был её. Зонт был куплен за двести рублей у метро, и ей вдруг стало до слёз жалко именно зонта.

— Андрей, погоди. Давай…

— Давай без этого, — сказал он, и вот тут, видимо, в нём что-то открылось, потому что дальше он заговорил быстро и с удовольствием, как человек, репетировавший. — Алина, ну сколько можно. Ты дома не готовишь. Что ты готовишь? Макароны с сосисками. Я три раза просил борщ. Три раза!

— Я один раз не умела ещё, — сказала она, — там капуста…

— Квартира у тебя как после бомбёжки. Я прихожу — везде твои вещи, везде какие-то баночки, перед сном ты мажешься, полчаса перед сном! Ты хоть раз убралась, когда я просил?

— Я убиралась, — сказала Алина. — В субботу всегда.

— Ты полтора раза убралась.

— Ты в субботу спишь до двух!

— И самое главное. — Он поднял палец, и этот палец ей тоже не понравился. — Одеваешься ты, Алина, так, что мне стыдно. Ты понимаешь, что стыдно? Вот это платье красное, в которое ты влезаешь. Ты в нём как… — он поискал слово и нашёл то, которое, похоже, считал точным, — как с панели. Идёшь, и все оборачиваются. Мне мужчины на работе говорили: ты что, с ней?

Алина встала.

— Я в нём на твой корпоратив пошла, — сказала она. — Ты сам просил покрасивее.

— Я просил красиво, а не вот это.

— А с друзьями ты меня почему не знакомишь?

— Потому что мне за тебя неудобно, — сказал Андрей, и это было самое простое, что он сказал за весь вечер. Он произнёс это без злости, как про погоду. — Ты сама-то на себя посмотри. Ты ни поговорить, ни… — он махнул рукой, — ни в постели.

Кухня стояла очень тихая. За окном во дворе кто-то рубил дрова на четвёртом этаже, что было совершенно невозможно, но звук был именно такой.

— В постели, — повторила Алина.

— Ну не мне же одному.

— Ты полтора года не говорил.

— А что говорить, — вздохнул Андрей. — Что уже говорить.

Он пошёл в коридор и вернулся с двумя пакетами. Один был из «Магнита», с ручками, второй — серый, прочный, из тех, что дают за баллы. В сером лежало что-то угловатое, кажется, фен.

— Куртка там, на вешалке, — сказал он. — И зонт.

Алина взяла пакеты. Они были не тяжёлые.

— Торт себе забирай, — сказал Андрей. — Я сладкое не ем.

— Ты ел. Я тебе в феврале…

— Забирай, Алина.

Она положила коробку сверху, на пакеты, прижала подбородком, и дверь открылась у неё за спиной сама, потому что Андрей уже тянулся к ручке.

На лестнице пахло старым железом и жареной картошкой с пятого. Алина прошла один марш, села на подоконник между этажами, поставила пакеты и поняла, что не знает, что делать с руками. Руки надо было чем-то занять. Она открыла коробку. Крем всё-таки вытек с левого борта и прилип к стенке, как живой.

Съела два куска, потом ещё один. Наполеон получился хороший — коржи пропитались, крем держал форму до последнего, пока коробка не поехала в маршрутке. Если бы Андрей попробовал, он бы, наверное, сказал, что переслащено. Ему всё было переслащено.

На площадке пятого этажа хлопнула дверь. По лестнице спускалась соседка — маленькая, в бирюзовом халате и с мусорным ведром в руке. Алина узнала её: она иногда стояла у подъезда с двумя кошками и жаловалась на управляющую компанию.

— Девушка, вы что тут сидите? — спросила соседка.

— Отдыхаю.

Соседка посмотрела на пакеты, на открытую коробку с тортом, на Алинино лицо, которое уже начало распухать, и, судя по всему, всё поняла с первого раза.

— А, ну отдыхайте, — сказала она мирно и пошла дальше вниз, но через две ступеньки обернулась. — Вы не переживайте. Я тридцать лет с одним прожила. Он тоже всё говорил, что я готовить не умею. Помер в прошлом году. Я теперь готовлю только себе, и знаете — вкусно.

Ведро загремело и стихло.

Алина закрыла коробку, собрала пакеты и встала. Ноги к этому времени затекли, а на левой туфле развязался бантик, и она завязывать его не стала.

На улице стояло пекло. Восемь часов вечера, а асфальт держал жар, как утюг. Алина пошла к остановке, но на полпути поняла, что автобуса не хочет, и пошла пешком — через дворы, мимо детской площадки, где три мальчика лет девяти азартно забивали мяч в кольцо без сетки и орали так, что воробьи слетали с проводов.

Пакет из «Магнита» начал резать руку. Алина переложила его на сгиб локтя и пошла дальше, глядя под ноги.

В голове у неё всё это прокручивалось, как плохо смонтированный фильм, где один и тот же кадр ставят дважды. Борщ. Картошка с сосисками. Красное платье. «Мне за тебя неудобно». Полтора года. Месяц с Лерой из маркетинга. И ни разу, ни одного вечера за полтора года она не слышала от него ничего похожего — а сейчас он выложил всё сразу, аккуратно, по пунктам, как будто сдавал зачёт и заранее готовился.

Она вспомнила, как в марте ждала его до двух ночи с остывшими котлетами, потому что у них «корпоратив». Как в мае он уехал с друзьями на рыбалку и не позвонил ни разу, а потом сказал, что «там связи не было», хотя в машине с ним сидел Виталик, и Виталик в тот же вечер выложил четыре сторис с озера, все четыре с полной шкалой сети.

Алина остановилась посреди перехода, чтобы перевести дыхание. Мимо прошла девушка в жёлтых кроссовках, с рожком мороженого, и с интересом посмотрела на женщину в чёрных туфлях, которая стоит на раскалённом асфальте с двумя пакетами и тортом.

— Всё нормально? — спросила девушка.

— Нормально, — сказала Алина. — Спасибо.

Она дошла до дома, поднялась на третий, открыла дверь, включила свет и остановилась в прихожей. Её квартира стояла точно такая, какой она её утром оставила: чашка на столе, носки на стуле, крем открытый, зеркало в ванной забрызгано с утра пастой. Полтора года Андрей говорил, что тут бардак. А Алина смотрела и не понимала, где он.

Она поставила пакеты в коридоре, отнесла торт на кухню и поставила на стол — аккуратно, в центр, как на праздник. Потом села на пол в прихожей, потому что стул надо было бы отодвигать, и достала телефон.

«Магнитовский» пакет она всё-таки открыла первой. Внутри лежала её футболка с надписью, синяя, с потёртым принтом; зарядка; какая-то книга, которую она даже не начинала; и одна серёжка. Второй не было.

— Значит, фен, — сказала Алина в голос и вытряхнула серый пакет. Из него выехал фен, за ним — зелёный зонт, сложенный криво, как его складывают все, кто никогда не складывал, и одна домашняя тапка.

Алина посмотрела на тапку. Потом на серёжку. Потом на открытый крем в ванной.

И засмеялась. Сначала тихо, потом всё громче, стоя на полу в прихожей в туфлях на шпильке, потому что сесть некуда, а тапки в руках и только одна, и это было настолько ровно то, чего она заслужила в этот вечер, — одна тапка из двух, — что она согнулась пополам и смеялась до коликов, пока из глаз не пошло то, что идёт обычно не от смеха.

Она вытерла лицо ладонью, открыла в телефоне чат с девчонками и записала голосовое. Первое вышло на две минуты, сплошной шум и «девочки, он меня…», она его стёрла. Второе получилось коротким.

— Девки. Он принёс мне два пакета. Точнее, один серый, из баллов. Там тапка одна. Приезжайте. У меня торт и никого.

Отправила. Посмотрела на торт. Потом встала, сняла туфли и пошла в душ.

Вода в душе шла сначала рыжая, потом нормальная. Алина стояла под ней, пока горячее не кончилось совсем, и вылезла, когда стало холодно. Полотенце оказалось тем самым, серым, с вытянутой петлёй на углу. Она обмотала его вокруг головы, посмотрела на себя в забрызганное зеркало и вытерла его ладонью — безо всякой цели, просто чтобы увидеть лицо.

Лицо было красное и опухшее, но не такое страшное, как ей казалось в маршрутке.

Алина прошла в комнату, открыла шкаф и вытащила из глубины ту самую футболку — синюю, с принтом, с потёртой надписью, которую Андрей называл «деревенской». Она не надевала её месяцев восемь. Надела сейчас. И сразу вылезли мокрые волосы из полотенца на плечи, и футболка стала мокрой на спине двумя тёмными полосами, и это было совершенно неважно.

Потом достала из шкафа то, что висело в самом углу в чехле, — красное платье. То самое, из-за которого ей было стыдно. Она вынула его, расправила на кровати, разгладила ладонью складку на боку и посмотрела. Платье как платье. Хорошее платье, между прочим, из «Зарины», со скидкой, но всё равно денег стоило. Алина в нём и правда была — ничего себе.

В коридоре тренькнул телефон. Потом ещё раз. Потом сразу три раза подряд, и через стену было слышно, как на лестнице кто-то топает вверх по два этажа за раз.

— Али-и-инка! — заорали из-за двери. — Открывай, у меня руки в пакетах!

Алина пошла открывать, забыв, что на ней только футболка и мокрое полотенце на голове. На пороге стояла Катя — вся в кудряшках, потому что на улице была влажность, и с четырьмя пакетами: два в руках, один прижат к груди подбородком, ещё один болтался на локте. Из верхнего торчало горлышко бутылки.

— Ты чего мокрая? — спросила Катя, обходя её. — Так, тапки где?

— Одна.

— В смысле одна?

— Вот, — сказала Алина и показала.

Катя посмотрела на тапку. Потом на Алину. Поставила пакеты на пол, сняла свои босоножки, вынула бутылку и сказала:

— Значит, так. Сейчас придёт Натаха, у неё шашлык в фольге, я не знаю, зачем она его купила, но она купила. Я привезла вино, мороженое и, — она вытащила из пакета третью вещь, — тапки. Свои. Вторые. Будешь в них. Одна тапка, другая, какая разница.

— Как это какая разница, — сказала Алина.

— В том-то и разница, что никакой. — Катя взяла серёжку со стола, повертела её и надела Алине в ухо. — Вторую купим. Или нет. У тебя волосы здесь. Пусть будет.

Она щёлкнула зажигалкой над конфоркой, поставила чайник и включила на телефоне что-то громкое и танцевальное, чтобы кухня не стояла тихая. Алина завязала полотенце потуже, сняла с него свои туфли и сунула ноги в Катины тапки — бордовые, чужие и на два размера больше.

Торт стоял в центре стола, всё ещё открытый, с вытекшим кремом.

— Это что? — спросила Катя.

— Наполеон. Я два дня.

Катя заглянула в коробку, отломила кусок большим пальцем, съела и сказала с набитым ртом:

— Ну вот. А ты говорила — руки не из того места.

Наташа пришла через полчаса, с фольгой, которая уже успела остыть, с сумкой, из которой торчал лаваш, и с лицом человека, готового к бою.

— Где он? — спросила она с порога.

— Уехал к Лере из маркетинга.

— Уехал. — Наташа разулась, посмотрела на коридор, на пакеты, на тапку. — А почему тапка одна?

— Об этом весь вечер, — сказала Катя.

Наташа поставила фольгу на плиту, развернула — внутри были шашлыки, и правда чуть тёплые, — и начала разбирать пакеты с той деловитостью, с которой она всегда делала всё: быстро, толково, с приговором вслух. Пока раскладывала, она успела сказать, что Андрей всегда был никакой, что она это говорила ещё на Катином дне рождения, что она это говорила в прошлом августе, что она это говорила в феврале. Что Алина просто не слышала, потому что Алина — человек, который слышит только то, что хочет.

— Я его защищала, — сказала Алина.

— Ты его кормила, — поправила Наташа. — Ты мне в марте звонила в двенадцать ночи и спрашивала, как убрать пригоревшее молоко, потому что он придёт и будет ругаться. Ты вызвала клининг за свои деньги, чтобы он не заметил, что ты не убралась. Ты, Алина, — она положила вилку, — ты платила чужим тётям за то, чтобы тебя не ругали. Это не мужчина. Это ревизор.

Катя налила вино в три чашки, потому что бокалов было два, а третья чашка была с зайцем.

— За что пьём? — спросила она.

— За свободу, — сказала Наташа.

— За тапку, — сказала Катя.

— За тапку, — согласилась Алина и выпила.

Вино ударило в голову быстро, потому что она с утра ничего не ела, кроме двух кусков наполеона на лестнице. Шашлык остыл окончательно, но с лавашом и кетчупом из холодильника пошёл прекрасно. Катя рассказывала про своего, который не вынес из квартиры пакет с мусором, и это была история долгая. Наташа рассказывала про клиентку из её парикмахерской, которая развелась с мужем и через месяц покрасилась в рыжий и помолодела на десять лет. Алина слушала и вдруг поняла, что ей легко.

Она не помнила, когда последний раз ей было легко в пятницу вечером.

Ей не надо было смотреть на часы. Не надо было прикидывать, в каком настроении он придёт. Не надо было мыть посуду до его прихода и ставить кастрюлю так, чтобы её не было видно от двери.

— Знаете что, — сказала Алина и встала. — Я сейчас.

Она ушла в комнату, вытащила из шкафа чёрный пакет с вещами, которые Андрею не нравились: ту футболку, джинсовую юбку, которую он называл «школьной», и целую пачку его старых подарков, которые ей ничего не значили. И вынесла всё это в прихожую, и поставила у двери, и села обратно за стол.

— Это куда? — спросила Катя.

— В мусорку. Завтра. Или в благотворительность. Там бокс у метро.

Наташа посмотрела на пакет, потом на Алину, потом снова на пакет и сказала:

— Вот это уже похоже на тебя.

Катя зааплодировала. Полотенце с головы Алины съехало на плечо, и она его стянула и бросила на стул. Вино в чашке с зайцем допивалось уже без причины, просто потому что налито. В открытое окно тянуло тёплым — не прохладой, а именно теплом, тем июньским, ночным, в котором пахнет асфальтом и тополиным пухом. Где-то у соседей работал телевизор, и слышалось, как ведущий что-то бодро говорит про погоду.

— А вообще, — сказала Катя, разваливаясь на стуле, — тебе надо на сайт знакомств залезть.

— Зачем?

— А просто. Не для того, чтобы кого-то найти. Просто чтобы посмотреть, сколько там нормальных. Проверить, что ты вообще на рынке есть.

— Не хочу я.

— Не хочу она. — Катя придвинула к ней телефон. — Алина, посмотри, вот здесь у меня приложение. Я тебя даже не регистрирую, ты просто полистаешь. Там мужчины. Целые, взрослые, некоторые с руками и с квартирой. Иногда очень смешные. Один мне написал «у вас красивые глаза, как у моей собаки». И фотографию собаки прислал. Овчарка, между прочим.

Алина отломила ещё кусок торта и посмотрела на телефон Кати, на котором светились чужие лица, и рассмеялась.

Катя всё-таки установила приложение — не на свой телефон, а на Алинин, под её протесты, и зарегистрировала, потому что «ты всё равно сама не сможешь, ты там три часа будешь имя выбирать». Имя она поставила «Алина», без затей, и фото взяла то, где Алина смеётся в парке, с мороженым, и где у неё, по мнению Кати, «нормальное лицо, а не как на паспорт».

— Возраст тридцать два.

— Мне тридцать.

— Ну и что. Тридцать два — это когда женщина уже знает, чего хочет. Мужчины это любят.

— Я не знаю, чего хочу.

— Вот именно. Поэтому тридцать два.

Потом Катя ушла курить на балкон и оставила телефон на столе, потому что все её планы заканчивались на самом интересном месте. Наташа ушла за ней, держа чашку с зайцем. Алина осталась одна на кухне с тортом, вином и открытым приложением, и на экране одно за другим выезжали лица.

Она листала без интереса, как листают объявления о продаже машин, и половину отбрасывала не читая. Один был в очках и в шляпе, которая стоила больше, чем её зарплата. Второй поставил фотографию с рыбой — не просто с рыбой, а с рыбой на вытянутых руках, и от этого рыба казалась метра полтора. Третий написал в описании: «Ищу женщину, которая не будет тр*хать мне мозг». Алина хмыкнула и нажала «пролистнуть».

Вино в чашке кончилось. Она взяла бутылку и налила ещё, не глядя на уровень, потому что кухня уже немного плыла по краям, а это как раз было приятно.

На четвёртом или пятом десятке лиц её палец остановился.

С фотографии смотрел мужчина. Не в шляпе, не с рыбой, не в очках на пол-лица. Он сидел, кажется, на веранде, за столом, в белой рубашке с закатанными рукавами; темноволосый, с короткой щетиной, смотрел прямо, и в этом взгляде не было ни «пр*хать мне мозг», ни рыбы, ни позы. Алина смотрела на него довольно долго, потом поняла, что делает, отругала себя и всё равно продолжила смотреть.

Лицо было знакомое. Упрямо, до зуда, знакомое. Так бывает, когда встретишь кого-то в другом городе и весь день потом вспоминаешь, где вы вместе учились. Алина перебрала: школа, универ, работа, тренажёрный зал, куда она записалась в январе и сходила пять раз, свадьба двоюродной сестры, лагерь, ежедневник, гараж, папины друзья. Ничего.

— Кто это? — спросила она вслух, ни к кому.

Пришлось проверить, и это, наверное, была самая большая наглость за весь вечер: она нажала сердечко. Через минуту пришло уведомление, что у них взаимно. Через секунду — сообщение.

«Кирилл. Добрый вечер. Как ваши дела?»

Алина посмотрела на это, потом на свои две чашки вина, потом на балкон, откуда доносились Катины восторги по поводу какой-то незнакомой бабушки с бульдогом. И написала:

«Добрый вечер. Дела отлично. Точнее, не отлично, но я почти уверена, что отлично».

«Тогда уточним. Что случилось?»

«У меня сегодня случился развод. Ну не развод. Расставание. И мне принесли тапку. Одну.»

Она думала, он не ответит. Или ответит «сочувствую» и отвалится. Он ответил:

«Одну — это сильно. Парную оставил себе?»

Алина засмеялась, одним звуком, громко, и зажала рот ладонью.

«Кажется, да. И серёжку. Одну.»

«Значит, человек любит симметрию. Полтора комплекта у него, полтора у вас. Логично.»

«Вы правда так думаете или вы меня смешите?»

«Я вообще-то сварщик. У меня с логикой строго.»

Алина фыркнула и отпила из чашки. Они писали, кажется, час. Оказалось, что он любит именно то, что ей казалось странным: что она на первом свидании заказывает десерт до еды, что спит с открытой форточкой даже в мороз, что громко молчит. Он писал быстро и коротко, без смайликов там, где они не нужны, и без «давайте познакомимся поближе, я серьёзный мужчина», и от этого с ним было легко, и Алина поняла, что уже минут сорок улыбается в чашку.

— Ты с кем там? — крикнула с балкона Катя.

— Ни с кем!

— С кем?!

Катя и Наташа вошли, обнявшись, посмотрели на экран через её плечо и обе застыли.

— Это кто? — спросила Наташа.

— Кирилл.

— Он из фотобанка?

— Почему из фотобанка?

— Потому что так не бывает, — сказала Наташа. — Алина. Покажи ещё раз.

Алина показала. Катя застучала пальцем по столу, как застукивают на экзамене шпаргалку.

— Охренеть, — сказала она. — Девочки. Ну вы поняли. Охренеть.

Тут пришло:

«Хотите, встретимся?»

Алина посмотрела на Катю. Катя посмотрела на Наташу. Наташа посмотрела на торжественное, как у пингвина, лицо Кати и спокойно сказала:

— Пиши «давай». В кафе на Победе, оно у неё под окнами, я там завтрак ела, там нормальные слойки. Если он маньяк, он далеко не уедет.

«Давайте. В кафе «Черёмуха», на Победе, это рядом со мной. В четверг часов в семь?»

«Отлично. В четверг в семь.»

Наташа добила вино. Катя, уходя, ещё раз обняла её в коридоре и сказала на ухо: «Только не отменяй, ладно? Я знаю тебя», а Наташа крикнула с лестницы, что шашлык в фольге она оставила, чтобы Алина его доела, потому что мясо — лучшее лекарство от грустных мыслей. Дверь закрылась. Ключи дважды повернулись.

Алина сняла чужие тапки, прошлёпала на кухню, выключила свет и легла на кровати, не unpackив даже одеяло. Телефон она положила на подушку рядом и смотрела в переписку, пока буквы не начали расплываться. Часы показывали 01:40. В окне было тепло и по-летнему светло от фонаря; под окнами кто-то проехал на велосипеде, включив музыку на телефоне, и музыка быстро стихла.

Последнее, что Алина подумала, прежде чем уснуть: «Сварщик. В белой рубашке». Разбудил её не будильник, а голуби. То есть сначала голуби, потом жажда, потом уже всё остальное.

Алина открыла глаза и поняла, что лежит поперёк кровати, головой к стене, а ноги свисают, и что во рту у неё — как будто ночевал отряд сапёров. Солнце било в шторы так, что шторы, кажется, просвечивали. Она попробовала повернуть голову и обнаружила, что голова прикручена и поворачиваться отказывается.

На кухне кто-то оставил чайник с водой и три чашки, одна с зайцем. В раковине лежала фольга. На столе стояла коробка с наполеоном, от которого осталась примерно треть, и это было единственное приятное открытие за последние двенадцать часов.

Алина налила себе воды из-под крана, выпила, потом ещё, потом села на табурет и стала вспоминать.

Андрей. Это вспомнилось сразу и целиком, вместе с серым пакетом и тапкой, и тапка вспомнилась так ясно, что Алина застонала и уронила голову на стол. Дальше шло пятнами: приход Кати, шашлык, бутылка, торт. Тут она задумалась. То есть — как это закончилось? В памяти отчётливо стоял момент, когда Катя возилась с её телефоном и говорила про овчарку. После этого — провал. Потом, кажется, у неё был какой-то разговор, длинный, хороший. С кем — неизвестно.

Телефон лежал на подушке. Алина нашла его, приложила к лицу и поняла, что разряжен он ещё ночью: чёрный экран, ни на что не реагирует. Она поставила его на зарядку и ушла в душ.

Под водой стало легче — не намного, но стало. Она вылезла, завернулась в халат, выпила ещё воды и поставила на плиту чайник. Голова начала работать, как старый компьютер: сначала загудела, потом всё-таки загрузилась.

Телефон тренькнул и ожил сразу десятью уведомлениями. Алина не успела на них посмотреть — он зазвонил, и на экране было «Катя».

— Ты живая? — спросила Катя.

— Почти.

— Голова?

— Есть.

— Ага. — Катя помолчала ровно столько, чтобы Алина успела испугаться. — Слушай, ты только не отменяй.

— Что не отменяй?

— Алина.

— Что «Алина»? Я не помню ничего.

— Замечательно, — сказала Катя. — Значит, я напоминаю. Ты вчера зарегистрировалась на сайте знакомств. Мы тебя зарегистрировали. Я тебя зарегистрировала, ладно, признаю, но ты не сопротивлялась. Ты там нашла мужчину. Он красивый. Не «ничего», а прямо красивый, я видела, у меня глаза есть. И вы с ним договорились встретиться в четверг в семь в «Черёмухе», это у тебя под окнами.