Гостиница

Kit Duffield

THE HOTEL

Copyright © 2025 by Kit Duffield

This edition is published by arrangement with Johnson & Alcock Ltd. and The Van Lear Agency

All rights reserved

Перевод с английского Светланы Першиной

Оформление обложки Ильи Кучмы

© С. В. Першина, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026 Издательство Азбука®

Посвящается Пип, моей подруге по приключениям

Меня зовут Хенрик Хайлендер.

Добро пожаловать в самую необычную гостиницу мира!

Мы делаем все по-другому.

Мы уникальны.

Большинство гостиниц безлики, анонимны, лишены индивидуальности, но «Кувастин» не такова.

Здесь, в чарующей лапландской глуши, мы принимаем гостей в духе двадцать первого века. Как близких людей, которых прекрасно знаем. Наше гостеприимство – штучный товар.

В гостинице «Кувастин» пейзажи, звуки и даже запахи – ваше идеальное отражение. Они сотканы из ваших лучших воспоминаний, созданы по вашему образу.

Войти в наши двери – все равно что посмотреть в зеркало.

Kuvastin (фин., устар.) – зеркало (от глагола kuvastaa – отражать).

Наверное, вы задаетесь вопросом: как у нас это получается? Кто дает нам ключ к этим воспоминаниям?

Вы.

Расскажите нам о себе.

Теперь, когда ваш номер уже забронирован, вы будете вести этот зеркальный дневник и делиться с нами самыми дорогими воспоминаниями. Рассказывать нам, что за люди, места, мечты сделали вас такими, какими вы стали.

Мы же в ответ отразим их для вас.

В этом нам помогут внимание к каждой мелочи, опыт и любовь.

Мы начнем с ДОМА.

Откуда вы? Что привлекает вас в том городке, мегаполисе или деревне, где вы обосновались? Чем зацепило вас это место?

Как оно отражает вашу индивидуальность?

Расскажите о доме, который стал для вас родным.

Бет. Лондон, Англия

Груди у нее идеальные: не только правильного размера, но и красивой формы. Такие как раз поместятся в ладони. Увеличиваю фото, разглядывая загорелую точеную фигурку. Неужели правда бывают столь плоские животы? Как доска для серфинга!

«Облака такие разные» – гласит подпись.

Ну конечно, @sugarsmile55, на облака-то я и смотрю. По-моему, любому ясно, что они тут ни при чем.

Отхлебываю теплого чая. Дверь спальни приоткрыта. Слышно, как шумит душ. Фоном бормочет радио.

Возвращаюсь к фотографии в телефоне Джеймса. Под ней он оставил три язычка пламени. Этот коммент почему-то еще противнее, чем те, в которых были настоящие слова, – такой ленивый. При виде него мне сразу вспоминается, как Джеймс поправляет хозяйство у себя в трусах, когда мы смотрим телевизор.

Глядя на себя в зеркало, трогаю мешки под глазами. А интересно, какая @sugarsmile55 без макияжа? Это уже четвертая полуголая инфлюенсерша, которую Джеймс оценил, с тех пор как проснулся.

«Такая горячая… Богиня… Ты супер, детка!»

Вот чем он занимался, пока я за нас двоих проходила регистрацию онлайн.

Щеки горят. Сама виновата! Лезешь в мобильник мужа – готовься увидеть сиськи.

– Эй, принцесса!

Прячу телефон под одеяло. В дверном проеме, завернувшись в полотенце, стоит Джеймс.

– Не знаешь, где мой паспорт?

До вылета всего пять часов, а он только вспомнил.

– Во втором ящике, рядом с батарейками.

Муж босиком, на цыпочках, роняя на пол капли воды, подходит к комоду и тянет ящик на себя, но тот, как обычно, заедает. У нас в квартире вся мебель такая – дышит на ладан. Я сто раз писала хозяйке, но она ничего менять не хочет.

Допивая чай, смотрю в щель между ветхими шторами нашей спальни и слушаю, как монотонно ворчит внизу главная улица. Перивейл вгоняет меня в депрессию. Мы здесь лишь по одной причине: агент сказал, что есть квартира в Илинге, но, как оказалось, Илинг мы позволить себе не можем. У нас и на Перивейл едва хватает.

– Вот он! – победно машет мне паспортом Джеймс и сильными ударами ладони загоняет ящик на место. – Надо бы заставить хозяйку – пусть чинит.

Все его университетские друзья живут в Ислингтоне, Хайбери или Ноттинг-Хилле. На вечеринках советуют нам «приподняться в плане недвижки», как будто мы без них об этом ни разу не думали. А сами потом разъезжаются на такси по домам, подаренным родителями по случаю окончания универа.

– Где этот чертов телефон? – наморщив лоб, оглядывается Джеймс. – Можешь позвонить?

Шарю под собой:

– Кажется, я на нем сижу.

Достаю мобильник. Джеймс бросает на меня быстрый взгляд, от которого внутри все сжимается. Закрыла я вкладку с бюстом той девицы? Ладно, все равно не заметит.

Разблокирую планшет.

«Загадочный магнат Хенрик Хайлендер открывает двери своего главного шедевра, гостиницы „Кувастин“, – читаю заголовок статьи в „Re: Style“, моем любимом журнале о культуре; внизу шикарная фотография: дом на фоне исполинских черных деревьев, окна мерцают в сумерках. – Шведский отельер поведает нам обо всем…»

«В две тысячи двадцать третьем году Хенрику Хайлендеру пришлось нелегко. В его новой роскошной гостинице только началось бронирование номеров, когда репутацию „À Vous“, блестящей парфюмерной империи Хайлендера, пошатнул скандал, связанный с тестированием косметических продуктов и приведший к тому, что один из нечистых на руку сотрудников отправился в тюрьму за нарушение прав животных. По словам Хенрика, пережить это время ему помогла непоколебимая поддержка близких – жены Йоханны, которой скоро исполнится сорок пять, а также их взрослой дочери Инки.

– Мои девочки – все для меня, – заявляет он бархатным скандинавским баритоном, пока мы прогуливаемся по сверкающему лобби гостиницы. – Они мои путеводные звезды. Дело с тестированием на животных было весьма неприятным, и мне очень жаль, что все это творилось прямо у меня под носом. Но рядом со мной, как всегда, встали Инка и Йоханна. Мы прошли через испытания вместе. Без них меня бы здесь не было.

И это больше чем слова: как выясняется, „Кувастин“ – семейное дело. Двадцатисемилетняя Инка выполняет обязанности консьержа, а Йоханна, финская художница, является специалистом по культурным связям, поскольку родилась там, где расположена гостиница (в регионе под названием Сюнккасало, что в переводе означает „темная чаща“). Весь проект в целом представляет собой сочетание старого и нового – овеянная легендами древняя земля радушно приняла современное место отдыха, которое, как считает Хенрик, изменит наши представления о том, каким может и должна быть гостиница.

– В „Кувастине“ каждая деталь – от музыки до угощения на столе – вдохновлена вашими лучшими воспоминаниями. Это революция в гостеприимстве.

Разумеется, стопроцентно индивидуальный подход недешев. Цены на шикарные номера, которых всего пятнадцать, стартуют от восьми тысяч фунтов за ночь и резко идут вверх, но Хайлендер полон оптимизма относительно слезоточивого ценника.

– Того, что предлагаем мы, не купить больше нигде, – спокойно объясняет он. – Чем мы старше, тем хуже удерживаем в уме образы, звуки и запахи из наших воспоминаний, но „Кувастин“ возвращает людям эти драгоценные моменты в их первозданном состоянии. Для наших гостей такой обмен – бесценная услуга.

Пропустив по рюмочке финского виски в подземном баре, мы гуляем по художественной галерее гостиницы, и Хенрик объясняет, почему он, как никто иной, достоин возглавить эту революцию.

– Работая в качестве парфюмера над первой коллекцией индивидуально подобранных ароматов, я научился слушать и понимать людей. Отражать их. Таково мое искусство. Таков мой дар.

Повернувшись ко мне, он делает паузу.

– В каком-то смысле мы знаем наших гостей лучше, чем они сами».

Под цитатой – фотография Хайлендера. Седые волосы, дизайнерская щетина. Глаза как гранит.

Хорошо помню, когда впервые услышала о его гостинице. Это было на банкете у Джоно и Офелии, в их четырехэтажном таунхаусе в Примроуз-Хилл, накануне моего девичника. Офелия, которой родители оплатили свадьбу на побережье в Амальфи – там на одно шампанское ушло тысяч тридцать, – весь вечер донимала меня вопросами о том, кто где сядет, какие будут ножи для торта и разносила я уже свадебные туфли или нет.

– Бет, где вы проведете медовый месяц? Снова домашний отпуск? Мы видели у вас в инстаграме[1] фото из… ну, из той забавной гостиницы. Она в Уэльсе, кажется? Так необычно!

Знаю я, что они обо мне думают. Бедняжка Бетти, выпускница государственной школы. Джеймс пригрел ее из жалости. Не сказать, что у его родителей много денег, – они продали дом, чтобы оплатить его обучение, – но все его друзья почему-то относятся ко мне так, будто я тяну его на дно и могла бы уж, на худой конец, быть дочкой миллионера, чтобы нам не пришлось жить над забегаловкой, где подают жареную курицу. И в тот вечер, когда они болтали о столовых приборах, шестизначных бюджетах и самых прибыльных вкладах, это было заметно, как никогда.

Я много выпила. Самой себе казалась ничтожной и жалкой, пока сидела и представляла ту убогую гостиницу в Аберистуите. Мне, кстати, нравилась тогда идея в медовый месяц отправиться с рюкзаками в поход по Малайзии. Но я боялась даже упомянуть об этом, зная, что Офелия подумает, будто нормальный отдых мы себе позволить не можем, или скажет, что мы собрались «бомжевать» по хостелам. Джеймсу было все равно – такие вещи его не заботят, – а мне орать хотелось. Пришлось идти в туалет и там поматериться на свое отражение в зеркале.

Пока мы ели десерт, разговор зашел о северном сиянии. Кто-то недавно вернулся из тура по Исландии, и Офелия завела речь о богатом парфюмере, который открыл уникальную гостиницу где-то в финской глуши. В этой гостинице каждая деталь связана с вашими воспоминаниями. И за ночь в самом дешевом номере с вас возьмут восемь тысяч, не успеете порог переступить.

Мы вернулись домой, и, пока Джеймс выхрапывал из себя виски, я несколько часов просидела на кровати, тупо листая ленту. В конце концов то ли случайно, то ли потому, что технологические компании и правда за нами следят, мне попалась реклама «Кувастина», и я нажала ссылку. Просто чтобы себя помучить.

Там ко Дню святого Валентина в две тысячи двадцать пятом рекламировали выходные для влюбленных – романтический отдых в сверкающей зимней сказке, идеальный для молодоженов. Однако цену указали неверно: три ночи по две тысячи за ночь. Деньги все равно огромные, зато всего лишь четверть от обычной стоимости, да к тому же в дни повышенного спроса. Это какой-то глюк. Я одна вижу цену или другие тоже? Если закрыть окно и вернуться, скидка не исчезнет?

В какую-нибудь другую ночь, когда я не выпила бы столько пино-нуар, сколько вешу сама, и не провела бы без малого пять часов под снисходительными взглядами владельцев трастовых фондов, я, наверное, не сделала бы того, что сделала.

Я внесла депозит – половину суммы. Три тысячи фунтов.

Джеймсу не сказала, во сколько все обойдется (а он и не спросил – вот до какой степени ему наплевать). Когда мама перечислит мою долю наследства, там плюс-минус должно хватить. Предполагалось, что мы отложим бабушкины деньги на покупку дома. Но ипотеку в Лондоне нам все равно не потянуть, так что какой смысл?

Главное, оно того стоит! Потому что будут комментарии в моих соцсетях, когда друзья Джеймса поймут, где мы. Потому что мы побываем в «Кувастине» первыми. Потому что хотя бы в этот единственный раз все остальные будут завидовать нам.

И возможно, если я смогу придать нашей семейной жизни волнующий, гламурный, достойный инстаграма вид, Джею не захочется больше листать фото голых девиц перед сном.

– Я готов. – Он застегивает ремень и ослепительно улыбается. – Наш выход!

Эта знакомая кривоватая усмешка бьет мне прямо в сердце. Он ведь и правда старается иногда. Он совсем не плохой.

– Все нормально? – спрашивает Джей, убирая с моего лица прядь волос.

Киваю, и он чмокает меня в лоб:

– Такое бывает раз в жизни?

– Раз в жизни.

Мы берем чемоданы, и я напоследок оглядываю спальню: облезлые плинтусы, колонию зеленоватой плесени на потолке. Что за люди будут в гостинице? Какую жизнь они ведут? Как делают деньги?

Поймут ли с первого взгляда, что мы – самозванцы?

Флетчер. Кремниевая долина, Калифорния

Я веду рукой по прохладной серой столешнице, повторяя линии мраморных прожилок. У чаши со свежей питахайей останавливаюсь, внимательно изучаю подушечки пальцев – на них тончайший слой пыли.

– Свет!

Отзываются споты над головой. Я стою в центре просторной кухни, оглядываю мебель, полки, декор на стенах. Для тех, у кого глаз не наметан, в этом доме идеальный порядок. Все безделушки на своих местах, окна без единого пятнышка. Покой и безмолвие, как в библиотеке. Но я-то чувствую: что-то здесь не так.

Вот ты где! На маленькой полке над холодильником одна из чашечек для эспрессо выступает из ряда. Подхожу – полированный пол отзывается эхом на каждый шаг – и аккуратно поправляю чашку.

В кармане гудит телефон.

Зара (ассист.)

Машина скоро будет.

Из-под этого сообщения ко мне взывает целая партия других, но я прячу телефон в карман. Еще одна встреча – и я в самолете, а почту будет проверять Зара.

Поворачиваюсь к безупречно чистому панорамному окну и долгим взглядом смотрю на холмы, пышные кроны деревьев, здания Сан-Хосе, что коробочками теснятся на горизонте. Я много месяцев не высовывал носа из Кремниевой долины, и если бы я был собственным психотерапевтом – а это во многих смыслах так и есть, – то сделал бы упор на то, что смена обстановки освежает ум. Правду сказать, Долина не слишком хорошее место для жизни, но, раз уж основал технологическую компанию, приходится терпеть.

Если подумать, я еще ни разу не выбирал себе место по душе. Все мои жилища были отражением обстоятельств: родительский дом в Бель-Эйр, школа-пансион, безликая спальня в Стэнфорде, потом череда съемных квартир в Долине. И вот наконец я построил собственный дом. Не уверен, где жил бы, если бы серьезно задался этим вопросом. Кроме Золотого штата, я ничего не знаю.

Потому-то меня и привлекла Финляндия. Далекая, морозная, за тысячи миль от Калифорнии. Эта поездка – как прыжок в холодный бассейн.

– Выключи свет.

Споты снова гаснут. Ворота открываются, во двор въезжает седан. Я в последний раз оглядываю дом, похлопываю по нагрудному карману, проверяя, там ли паспорт, и тянусь за чемоданом. На полу возле ноги лежит сухой лепесток.

Мысленно делаю пометку: Заре – уволить домработницу.

В такой бардак я возвращаться не могу.

– Мы живем в шумном и сложном мире, – говорю я приятным, уверенным голосом, обводя взглядом толпу: врачей в разноцветных медицинских костюмах, чиновников городского совета, местных журналистов.

Тут и там торчат фотоаппараты на треножниках.

– Как бы банально это ни звучало, мы – цивилизация людей, обладающих самыми развитыми средствами связи и при этом невероятно одиноких. Разрешить это противоречие становится все труднее.

День сегодня прохладный и ясный. Февральский бриз ласкает кроны высоких пальм вокруг больничной парковки. Справа от меня к двум латунным столбикам привязана натянутая красная лента – символическая граница между почетными гостями и новеньким блестящим зданием за моей спиной. По бокам от его стеклянных дверей расположены цифровые табло, на которых крутится реклама: старик и старушка обнимают друг друга, молодая женщина с надеждой смотрит на экран ноутбука.

Внизу слоган: «Все начинается в „Смол-ток“»[2].

– Я изучал психологию, потому что хотел понять людей, – продолжаю, подняв правую руку.

Во время выступлений всегда слежу, чтобы левая рука лежала на кафедре, так никто не видит моего врожденного дефекта.

– Из этого настойчивого желания родился бренд, и сегодня благодаря «Смол-ток» более трех миллионов людей в мире получают онлайн-терапию на доступном языке, свободном от профессиональных терминов.

Фраза вызывает всплеск аплодисментов, но я жестом призываю к тишине.

– Мы, конечно, горды этим фактом, но сегодня речь не о нас. Речь о «Крыле индиго» – современной площадке, которая в грядущие десятилетия преобразит качество поддержки ментального здоровья в городской больнице Буэна-Виста.

Эту речь или ее версию я произносил бесчисленное множество раз. Я финансировал и открывал медицинские центры, школы, музеи и всегда был в центре внимания прессы. В прошлом году в посвященной мне статье журнал «Знак времен» объявил меня одним из самых завидных женихов Америки, и с тех пор я стал мемом. Посторонние люди ведут себя со мной так, будто мы хорошо знакомы. Будто бы по цитатам и афоризмам из моего интервью можно понять, каков я на самом деле.

– Правда в том, – говорю, наклонившись ближе к микрофону и понизив голос для задушевности, – что все мы скрываем от мира какую-то часть себя. Это болезненно как для самого человека, так и для его близких, но мы надеемся, что сотрудничество «Смол-ток» и команды «Индиго» поможет самым разным людям сбросить маски и предстать перед миром без страха.

Снова вскипают аплодисменты. Я позволяю себе улыбнуться.

– А теперь, к большому сожалению, мне придется вас покинуть, поскольку сегодня я улетаю в Финляндию. Я решил изменить многолетней привычке и взять отпуск.

Пробегает рябь вежливого смеха.

– Я оставлю вас со следующей мыслью.

Наступает выжидательная тишина. Журналисты поднимают диктофоны.

– У каждого есть секреты. Тайные страсти, годами бесплатно квартирующие в наших умах.

Я встречаюсь взглядом с молодым человеком в первом ряду; он, кажется, медбрат.

– Но если с нашей помощью люди смогут выселить незваных гостей и оставить в прошлом тайны, отравлявшие им жизнь, тогда здесь, в «Крыле индиго», мы на своем месте. И мы делаем мир лучше.

Под шум заключительных аплодисментов подхожу к ленте. Вокруг теснятся фотографы, больничный персонал, начальник моей службы безопасности. Директор подает мне огромные ножницы. Обвожу взглядом море радостных лиц: улыбки сияют, глаза широко раскрыты. У этого парня есть все, думают они. Он победил в игре.

Подношу ножницы к ленте и выдавливаю из себя улыбку. Затворы фотоаппаратов клацают, а я, разомкнув лезвия, стараюсь не замечать свой внутренний голосок, который снова задает все тот же старый, навязчивый вопрос.

Как ужаснулись бы эти люди, узнав, кто ты на самом деле, Флетчер Рен?

Я разрезаю ленту.

Джорди. Рио-де-Жанейро, Бразилия

В белом свете кольцевой лампы я поднимаю подбородок, любуясь своей работой. Все линии, все контуры идеальны. Нос – узенький треугольник, скулы – темные, четкие. Надуваю губы, глядя в зеркало. Думаю с довольной улыбкой: «Да я б сама себя трахнула».

А сообщения все идут. Я только что запостила первую фотку со вчерашней сессии в золотистом бикини – три полоски блестящей ткани едва прикрывают мои соски и промежность, – и волна любви захлестывает мой телефон.

ТЫ ОГОНЬ

самая горячая девочка в Бразилии

выходи за меня!!!

проверь личку

Собираюсь уже отвернуться, но тут замечаю новый коммент. Манера знакомая. Улыбаюсь краешком губ. Этот cretino уже не первый день меня троллит!

Башенки?! твой дом = отстой

Фотосессию в бикини мы снимали во дворе, который объединяет три крыла дома, и за спиной у меня виден ряд терракотовых башенок, торчащих над помещением, где расположен домашний кинозал. Но если этот случайный девственник думает, что я буду за них извиняться, ждать ему придется долго.

Может, @grand_theft_porno, ты вернешься ко мне, когда поселишься в собственном особняке с семью спальнями, пейзажным бассейном-инфинити и частным кинотеатром, и все это – в двадцать два года? Вот тогда и обсудим, какой отстой мой дом.

Говнюк.

Отправляю его в бан и переворачиваю телефон экраном вниз. Сейчас нет настроения писать ответы, мальчишки подождут. Их это еще сильнее заводит.

Смотрю на свое отражение. Искусственные ресницы тяжелые, так и хочется моргнуть. Смахиваю с губы пылинку финишной пудры. «Отстой»? Да этот неудачник наверняка живет у мамочки в подвале! Наверное, дрочил, пока писал коммент. Не знает, откуда я родом. Не знает, что я пережила, чтобы попасть сюда.

Закрываю глаза. Сердце колотится как бешеное, и я дышу глубже – надо успокоиться. Он – никто, пустое место. Какая разница, что он там думает о моем доме? Кого вообще волнует его мнение?

И вдруг я вижу ее – серый призрак, пойманный темнотой под веками. Маму.

Она всегда такая, когда приходит: плывет ко мне по воздуху, шевелит губами, будто хочет что-то сказать. Зажмуриваюсь. Она подлетает ближе, запрокидывает голову – и поперек шеи разевается, как рот у куклы, длинный, блестящий от крови разрез…

– Джорди!

Я снова в реальности. Сердце чуть не выскочило, руки дрожат. Роюсь в хаосе косметички. Среди палеток с тенями и пустых вейпов нахожу оранжевый пузырек и вытряхиваю россыпь таблеток на ладонь. Вот они. Крошечные, белые, так и светятся на фоне темной кожи. Закинуться еще парой-тройкой – и сразу полегчает.

«А помнишь, что было в прошлый раз, когда ты превысила дозу?»

– Джорди, он здесь! – кричат мне снаружи на португальском.

Высыпаю таблетки обратно в пузырек, подъезжаю на стуле к открытому окну. Внизу, в окружении чемоданов и сумок, стоят мои ребята, Роза и Матео. Позади них – длинный белый «хаммер».

– О, эм… поднимайтесь! Поможете мне.

В спальне они сразу наводят суету. Это все из-за водителя, – оказывается, он уже десять минут как здесь и нервничает: до аэропорта быстро не доедешь. Отмахиваюсь – подождет, это его работа. Поручаю им отнести мой багаж в машину, а сама публикую свежачок.

– Намасте, возлюбленные[3].

Цифры в окошке растут – семьдесят пять, шестьсот, три тысячи, больше, – и я дышу ровнее, сердце бьется медленнее. Делаю самое соблазнительное лицо.

– Сегодня мы улетаем в Европу, в волшебную страну под названием… Лапландия.

По-фински я не говорю, долгие перелеты и холод ненавижу, но в инстаграме эта роскошная гостиница сейчас жутко популярна, и мне нужно там засветиться. Сначала они набивали себе цену. Когда мое агентство закинуло удочку на тему сотрудничества брендов, нам ответили, что «„Кувастин“ в настоящее время не ищет связей с публичными фигурами вроде мисс Сантьяго», но потом внезапно передумали. Я получила персональное приглашение, с оплатой всех расходов, на пятидневный отдых в честь Дня влюбленных, с пометкой «плюс один». Как будто мне надо привезти с собой кого-то типа «мужа».

Мы сказали, что будет «плюс два», и они не стали бодаться.

Так я очистила расписание Матти и Розы, бахнула десять штук на дизайнерские меховые шмотки и позаботилась о том, чтобы все, кто хоть что-то собой представляет, знали: я вот-вот заеду в самую горячую гостиницу планеты.

– Да-да, мы сейчас на неделю улетаем в «Кувастин», и первый перелет длится, не знаю, пятнадцать часов, реально, так что я на какое-то время пропаду. А вы там смотрите не остывайте!

Боковое окошко заполняют комменты.

у меня уже встал

надо мужика, чтобы грел тебя в лаплнди

проверь личку

– Когда приедем в гостиницу, сделаю одно объявление – бомбическое, – но придется подождать, ок? Мне пора, лимузин ждет. Люблю вас, мальчики.

Посылаю воздушный поцелуй и останавливаю запись, тянусь к выключателю на лампе. Замираю, увидев в зеркале свое отражение. Вспоминается Вила-Сомбра – фавела, где я выросла: крысы, мусор, вонь тухлой рыбы. Пристально, не моргая, смотрю на себя.

«Джордана, мать твою! Ты красавица! Уж постарайся, чтобы все об этом помнили!»

«Архитектура, – сказал немецкий мыслитель Иоганн Вольфганг фон Гёте, – это застывшая музыка».

И когда вы увидите нашу гостиницу, мы думаем, вы с этим согласитесь.

Однако музыка не только в наших зданиях. Она повсюду.

В ритме городов и потоках приливов. Это стук каблуков по тротуару и гул фабричных механизмов.

Музыка – это машина времени, переносящая нас в другие эпохи, далекие края. Она ключ, который откроет те части нашей жизни, которые иначе были бы потеряны в хаосе старения.

Музыка – это память, мелодия памяти.

И потому теперь в зеркальном дневнике мы обратимся к МУЗЫКЕ.

Какие песни, звуки, симфонии у вас в душе?

Кто из композиторов написал музыку к вашей жизни?