«Люди двадцатых годов». Декабрист Сергей Муравьев-Апостол и его эпоха

II

Дед декабристов Муравьевых-Апостолов, Матвей Артамонович Муравьев (старший), родился в 1711 г. и смутно помнил время, когда император Петр I, посещая Кронштадт, «всегда квартиру имел» у его деда по матери Петра Островского [Муравьев 1994, с. 8].

Окончивший службу генерал-майором, Матвей Артамонович оставил мемуары, из которых следует: он был резким, неуживчивым – и в то же время простодушным человеком. По-видимому, обладавший в молодости незаурядной физической силой, в ходе ссоры он мог вспылить, вступить в драку с обидчиком и бить противника «кулаками по щекам» до тех пор, пока сам не уставал от этого занятия [Муравьев 1995, с. 30].

Матвей Артамонович был талантлив; его математические способности проявились еще в детстве. Вместе со старшим братом Федором он сначала учился дома: братья обучались «грамоте и у пленников шведских по-немецки», затем мать отдала их учиться математике у «штурманского ученика». Учеба шла успешно: братья «выучили в три месяца» арифметику, геометрию и тригонометрию, «плоскую навигацию» и черчение планов. В Кронштадте братья посещали Штурманскую школу, а в 15 лет Матвей Артамонович изъявил желание учиться в Инженерной школе в столице, которую благополучно окончил за два месяца [Муравьев 1994, с. 8].

В службу 17‐летний Матвей Муравьев вступил в 1728 г., в кратковременное правление юного Петра II. Расцвет же его военной и инженерной деятельности пришелся на времена императрицы Елизаветы Петровны [РГВИА. Ф. 489. Оп 1. Д. 7392. 1764 г. Л. 21об.].

Муравьев участвовал в русско-шведской войне 1741–1743 гг. и в Семилетней войне, занимался топографической съемкой и составлением карт, ремонтировал Петропавловскую крепость, развивал российское судоходство: строил шлюзы и обустраивал пороги [Якушкина, Якушкин 1995].

К своей военной деятельности он относился с юмором. О неудачном для российской армии сражении при Цорндорфе, например, он рассказывал в мемуарах следующее: и русские, и прусские солдаты разбились «по кучкам, где два, и три или и десять человек и палили ис пушек всякой, кому куда вздумалось». Кроме того, «надев на себя белые полатенцы чрез плечо и перевязав так, как шарфы», солдаты «бегали повсюду мертвецки пьяны». Матвей Артамонович попытался поговорить с одной такого рода «артелью» из русских солдат. «Оне мне налили стакан и дали, бранив: “Пей, такая твоя мать”. Я ж им сказал: “Что вы, ребята, делаете? Видети ли вы, от неприятеля вся наша армия уже разсеяна?” То они сказали мне: “Будь ты нам командир, поведи нас”. И я, вынев свою шпагу, повел их в то место, где стоял при пушках неприятель, говоря: “Пойдем и отоймем у них пушки”. Оне, послушав меня, пошли, а и я яко предводитель поехал вперед против своего фронта. Вдруг же оглянулся назад, уже и никого нет. Благодарил тогда я Бога, что избавился от таких пьяных» [Муравьев 1994, с. 45].

Через 31 год после начала службы, в 1759 г., Муравьев стал бригадиром, еще несколько лет спустя – генерал-майором [Муравьев 1994, с. 47; РГВИА. Ф. 489. Оп 1. Д. 7392. 1764 г. Л. 21 об].

Матвей Артамонович рос в чинах медленно: был правдолюбом, не брал взяток и везде старался искоренять лихоимство. Когда на одном из мест его службы ему попытались «приносить… империалы, червонцы и рубли», он приказал выпороть взяткодателей, «дабы оне бросили свою привычку» [Муравьев 1995, с. 57–58]. С начальством он тоже не ладил: в 1753 г. его выслал из Петербурга управлявший всей армейской инженерной частью инженер-генерал Абрам Ганнибал. По мнению Муравьева, виною всему были клеветнические измышления врагов и «азиацкая кровь» Ганнибала [Муравьев 1994, с. 38].

Попытки борьбы с коррупцией и нелады с начальством приводили к тому, что Муравьев постоянно был «гоним» «за правду и ревность». Матвей Артамонович объяснял в мемуарах, что, ставя преграды разного рода мздоимцам, видел себя «искоренителем всяких неправд», движимым «любовью к отечеству». Правда, мнение сановников о его «разоблачительной» деятельности было другим: «Собака де лежит на сене, сама не ест и никому не дает» [Муравьев 1994, с. 46, 48].

В Боровичском уезде Новгородской губернии у Муравьева было имение – усадьба Устье, располагавшаяся «на левом берегу реки Мсты и речки Крупы и на правом ручья Безымянного, и по обе стороны большой дороги, лежащей из города Боровичи в город Валдай» [Игнатьев 2017, с. 29].

Имение образовалось вокруг хутора, который Матвей Артамонович в мемуарах иронически именовал «Гоф-Аратчиной» и «Версалией». На самом деле местность эта называлась, по-видимому, Радчино; одно из «народных» ее названий – Муравьево. Поначалу это было «пустое место», которое Матвей Артамонович принял в наследство, «уступя… все жилое» своим братьям. Но вскорости там был построен дом «в четыре каморы» «за шездесят рублей», прикуплены соседние земли и, по-видимому, крепостные крестьяне [Муравьев 1994, с. 36, 57]. В конце XVIII в. Устье состояло из семи дворов, в которых проживало 25 крестьян обоего пола. Под усадьбу была занята одна десятина, под пашню – 95, под покосы – 6 десятин. Еще 11 десятин числились как «неудобные» для сельскохозяйственных нужд места. Земля в усадьбе была плохо пригодной для земледелия, хлеб родился «средственно» [Игнатьев 2017, с. 30].

Рассуждая о своем взрослении, Матвей Артамонович рассказывал, как родственник привел его, совсем еще юношу, в «непотребный» дом, где напоил «мало-помалу пьяна». О том, что случилось потом, Матвей Артамонович помнил всю жизнь: «Вышли ласкательницы, стали тут же делать кампанию. Я ж, как узнал падение Адамово, бежал оттуда… плача и рыдая, драл свои волосы, шпагу бил, что в побеге моем мешала. Хто сие произшествие видел, думали обо мне, что я взбесился. Согрешил я тогда и преступил заповеди Божия» [Муравьев 1994, с. 12–13].

Но когда Матвей Артамонович стал взрослым, впечатления от такого рода «преступлений» у него явно притупились. В 1753 г. он едва не подрался на дуэли из-за «госпожи Катеринки», француженки, жены капитана, в чьей любви «искали щастия» несколько молодых офицеров [Муравьев 1994, с. 38]. А племянник Михаил Никитич в 1777 г. в письмах к отцу рассказывал, что «дядюшка Матвей Артамонович» «снаряжает свою Марью Гавриловну» замуж за «гарнизонного майора Рябова». Марья Гаврииловна, ехидно замечал Михаил Никитич, «выходит замуж под титулом племянницы» [Муравьев 1980, с. 322, 323, 336].

Исследователи, и в том числе В. Н. Топоров, справедливо считают Марью Гавриловну побочной дочерью Матвея Артамоновича [Топоров 2007, c. 322].

В 1762 г. Муравьев женился на Елене Петровне Апостол, внучке последнего избранного украинского гетмана Даниила Апостола. В брак он вступил по расчету: в мемуарах честно рассказал о том, что «никогда не хотел женитца, а старался… свою братию сколко‐нибудь поднять», но в разгар очередной борьбы с коррупционерами друзья «присоветовали» ему пойти на этот шаг. Не все родственники были довольны выбором Матвея Артамоновича: гетман и его потомство не принадлежали к русской знати, а следовательно, невеста была не ровня Муравьевым. Старший брат Федор, например, «попрекнул» его, «зачем женился на шинкарке». За Еленой приданого Матвей Артамонович не получил, «кроме платья на ее и серебра для убору ее ж». Невеста сама отказалась от приданого, посчитав, что оно нужнее младшей сестре. Жили супруги Муравьевы более чем скромно [Муравьев 1994, с. 36, 49, 50, 57].

Матвей Артамонович не прогадал: его жена оказалась «точно такого нраву», как и он сам, заботясь о ближних больше, чем о себе самой. Кроме того, Елена, по его собственным словам, была «разумная», «добродетельная», «притом богобоязливая». Мужу она «преподавала» дружеские советы, умела удерживать его «от горячности». Когда же во время путешествия к отцу Елены, Петру Даниловичу Апостолу, супругам пришлось переправляться через вышедшие из берегов реки, Елена не отпускала Матвея Артамоновича от себя, говоря: «Вместе умрем». «Вместо приданого ее я любил», «подобной для меня сыскать было не можно, в гонение ж моих нещастий утешала меня», – писал Муравьев в мемуарах [Муравьев 1994, с. 55, 49–50].

Жена Муравьева, судя по его мемуарам, рожала четыре раза. Двое детей родились мертвыми, а третий, сын Дмитрий, умер во младенчестве. После смерти Дмитрия Елена Муравьева «непрестанно крушилась и была в отчаянии, думала, что уже более у ней детей не будет». Однако Матвею Артамоновичу было видение: «Увидел… множество святых, и притом принесли ко мне младенца, сказали, вот тебе наследник». И жена забеременела в четвертый раз.

В октябре 1767 г., согласно мемуарам, Елена Муравьева, «разрешась от бремени, скончалась». «Этот удар мне великой был, даже что я и тогда несколко почувствовал разбитием параличной болезни, а сын мой после ее остался трех недель», – писал в мемуарах Матвей Артамонович. Таковы были обстоятельства появления на свет Ивана Матвеевича Муравьева, будущего отца декабристов. Крестной младенца Ивана стала Марья Гавриловна, возможная побочная дочь Матвея Артамоновича [Муравьев 1994, с. 62, 63, 55].

Известно, что отец нанимал сыну домашних учителей, а затем определил его «к професору Эльлеру для обучения языков и математики». В столичном пансионе знаменитого математика Леонарда Эйлера Иван «учился один с половиною год». Отец заботился о сыне: передавал ему деньги, карты и книги, навестил сына в Петербурге. Увидев Ивана, престарелый инженер «обрадовался, плакал со слезами, и, несколко пробыв, увидел невеликой успех в ево продолжаемых науках» [Муравьев 1980, с. 315, 264; Муравьев 1994, с. 68].

Возраст, прогрессирующая болезнь, долги, ссора с родственниками умершей жены, «обиды» от сильных мира сего заставили Муравьева «думать, кому поручить сына своего».

Выбор пал на богатое и знатное семейство Нарышкиных: «пришед в память» после очередного приступа болезни, он вспомнил «о добродетели блаженной и вечнодостойной памяти о Алене Александровне Нарышкиной, которая от Бога великою ограничена добродетелию». С Еленой Нарышкиной, урожденной Апраксиной, Муравьев и его жена были хорошо знакомы: Нарышкина «весьма любила» жену Матвея Артамоновича, поддерживала Муравьевых в их бедствиях. В мемуарах Муравьев называл Нарышкину «матерью нашей» и рассказывал, как, прощаясь с нею, они с женой «до земли кланялись и со слезами ручки ея целовали, напротив чего и она сама не меньше материнскую жалость и любов с проливанием слез оказывала» [Муравьев 1994, с. 56].

К моменту, когда Муравьев решал судьбу Ивана, Елена Нарышкина давно уже умерла. Матвей Артамонович надеялся, что ее сын, Лев Александрович, «не отречется з бедным сиротою милость показать». «Призвав Бога в помощь», Муравьев написал письмо «ея высокопревосходителству Марине Осиповне», урожденной Закревской, бывшей замужем за Львом Нарышкиным. Нарышкин, двоюродный племянник Петра I, к тому времени был опытным придворным.

«Добродетельные» и хлебосольные Нарышкины не пренебрегли просьбой и ответили Муравьеву, «что де мы с радостию желаем на себя это принять, толко чтоб я подал к Ея императорскому величеству писмо просителное», чтобы Иван «имянным указом им поручен был». После того как соответствующие бумаги были оформлены, в 1777 г. Нарышкины стали официальными опекунами Ивана Муравьева. «Весма тем был доволен, благодарил Бога», – писал в мемуарах Муравьев-старший [Муравьев 1994, с. 68–69; Якушкина, Якушкин 1995, с. 48].

Точная дата смерти Матвея Артамоновича неизвестна. По предположению А. А. Игнатьева, научного сотрудника Музея истории г. Боровичи и Боровичского края, похоронен Муравьев был в трех верстах от собственного имения Устье, на церковном кладбище соседнего села Рышева [Игнатьев 2017, с. 30].

III

О деде декабристов Муравьевых-Апостолов по материнской линии известно мало. Семена Михайловича Черноевича исследователи традиционно считают сербом, в документах он значится как «дворянин венгерский», есть и мнение, что, «возможно, он был русином» [Соловьев 2015, с. 42–43].

Императрица Елизавета всячески мотивировала живших в Австрии единоверцев – и сербов, и представителей других народов – переходить в российское подданство и переезжать жить в Россию. В 1752 г. по ее указу была образована Новая Сербия: пустовавшая местность на территории Украины была отдана переселенцам. Из них предполагалось составить четыре полка; обязанностью же новых полков была оборона границы с Польшей и Турцией. Во время войны переселенцы должны были составлять «приличную команду против неприятеля в резерве по крепостям в укрепленных местах» [РГВИА. Ф. 349. Оп.1. Д. 234].

Руководил эти переселением полковник австрийской службы Иван Хорват; он же стал и главой Новой Сербии.

Хорват, быстро получивший в России генеральский чин, был одним из тех, с кем враждовал Матвей Артамонович Муравьев, комендант крепости Святой Елизаветы, своеобразной столицы Новой Сербии [РГВИА. Ф. 489. Оп 1. Д. 7392. 1764 г. Л. 21 об].

В мемуарах Матвей Артамонович писал, что «усмотрел… великие обманы и похищении интереса Ея императорского величества от господина Хорвата». Хорват обещал привести в Россию единоверцев, способных составить четыре полка, однако, по словам Матвея Артамоновича, «выводит из Малороссии из гайдамаков запорожских и из пастухов воложских мужиков старых таких, кои имели от семидесят и до девяноста лет, и ни одного не было такого, который бы годен был в службу Ея императорского величества». Деньги же, выдаваемые на обустройство переселенцев, Хорват попросту присваивал. Разоблаченный Муравьевым, Хорват предлагал ему крупную взятку и чин генерал-поручика – от которых честный комендант, естественно, отказался. Муравьев писал на Хорвата доносы в Сенат – но ничего, кроме неприятностей, за разоблачение мздоимца не получил и сам попал под следствие [Муравьев 1994, с. 47; РГВИА. Ф. 489. Оп 1. Д. 7392. 1764 г. Л. 21 об].

Следствие нашло, что жалобы Матвея Артамоновича были «весьма непорядочными и крайне предосудительными поступками». Но в царствование Екатерины II обвинения Муравьева подтвердились: в 1764 г. имущество Хорвата было конфисковано, он был лишен чинов и сослан в Вологду. Впрочем, через несколько лет Хорват был прощен, ему возвратили имения и чины [Костяшов 2012].

Но перешедшие из Австрии единоверцы среди обитателей Новой Сербии тоже были. Более того, среди тех, кто вместе с Хорватом в середине 1750‐х годов выразил «крайнее желание по единоверию и всегдашней усердности не токмо быть в службе, но и вечно остатца в подданстве» русским царям, упоминался некий «подполковник Чернович» [Политические и культурные отношения 1984, c. 140]. Поскольку написание этой фамилии на русском языке варьировалось, вполне возможно, что это был как раз Семен Черноевич или кто‐то из его родственников. С 1760 г. Черноевич числился в русской службе.

В 1766 г. бригадир Семен Черноевич был назначен командовать Брянским ландмилицким полком – созданной из жителей Брянска и окрестностей нерегулярной войсковой частью, земским ополчением [Соловьев 2015, с. 42–43]. Два года спустя он стал генерал-майором, участвовал в русско-турецкой войне 1768–1774 гг., где сначала командовал бригадой.

1770 год – главный в его российской военной карьере.

В феврале этого года генерал отличился в бою за крепость Журжу, когда «с 200 егерей… соединился с легкими войсками майора Зорича, перешел Прут и в 3 верстах от Фальчи разбил в горах 4000 турок» [Хронологический указатель 1908, с. 95, 110; Прозоровский 2004, с. 207, 216, 333–338, 340]. Генерал-аншеф граф Петр Румянцев, руководивший боевым действиями против турок, писал императрице Екатерине II, что «экспедиция генерал-майора Черн[о]евича» «привела в трепет» не только жителей Журжи, но и «обывателей в Измаиле и в других местах» [П. А. Румянцев 1953, с. 229].

В мае того же года Румянцев назначил Черноевича гражданским правителем занятого русскими войсками Молдавского княжества. Генерал боролся с эпидемией чумы, «старался» как мог «о приготовлении хлеба и сена». Задача эта была сложной: молдаване бежали в горы и леса и не желали заниматься «земледельством». При этом нельзя было следить только за гражданскими делами: шла война и следовало «распространить поиск и бдение… против неприятеля».

1 декабря 1770 г. Румянцев писал императрице, что «должен был генерала-майора Черноевича для его слабости здоровья отпустить отсюду в Россию». Молдаван это не обрадовало: местная знать выступила против нового назначенца [П. А. Румянцев 1953, с. 299, 364, 373, 406]. Но Черноевич действительно был болен: вскоре он и вовсе покинул службу с чином отставного генералпоручика.

Про генерала известно, что кроме своих детей он воспитал осиротевшего племянника Павла Степановича Рунича, отца известного впоследствии консерватора Дмитрия Рунича. Умер Семен Черноевич в 1772 г.

Жена Семена, Елизавета Аристарховна, принадлежала к старинному и разветвленному дворянскому роду Кашкиных. Она была дочерью Аристарха Петровича Кашкина, несколько десятилетий руководившего Царскосельской конторой, отвечавшей за состояние Царского Села – летней резиденции императоров. Дядей Елизаветы Аристарховны был Евгений Петрович Кашкин, дед декабриста Евгения Оболенского, занимавший при Екатерине II крупные государственные должности. Кашкины были близкими родственниками Прасковьи Александровны Осиповой, приятельницы Александра Пушкина, владелицы имения Тригорское. Самому Пушкину Кашкины тоже приходились родней.

Дочь Анну Елизавета Аристарховна родила незадолго до смерти мужа-генерала [Соловьев 2015, с. 42–43]. В исследованиях фигурирует и старший брат Анны, Александр Семенович, служивший в Конной гвардии. Согласно полковой истории, 1 января 1787 г. он, будучи вахмистром, получил первый офицерский чин – корнета, в 1795–1796 гг. был ротмистром, а затем «уволен в отставку с чином коллежского советника» [Анненков 1849, с. 102; РГВИА. Ф. 3543. Оп. 2. Д.1720; Кашкин 1913, с. 241, 122]. После нападения Наполеона на Россию он служил в ополчении, в 1814 г. «находился все время под Данцигом», а после падения Наполеона попал в Гамбург, где общался с дальним родственником, Никитой Муравьевым [Муравьев 2000, с. 76–78]. О его дальнейшей биографии сведения обнаружить не удалось.

Муравьевы и Кашкины поддерживали тесные связи. Известный историк и генеалог Николай Кашкин писал в 1913 г., что декабрист Матвей Муравьев-Апостол «до конца дней имел родственные сношения с современными ему Кашкиными». Сам историк хорошо помнил встречу с пожилым декабристом, организованную его отцом. Матвей рассказывал десятилетнему родственнику «о Достоевском… и о графе Льве Толстом, которого МуравьевАпостол, сам участник Бородинского боя, обвинял в неверном описании (в «Войне и мире») этого сражения и, главное, – значения в нем Кутузова» [Кашкин 1913, с. 122].

Глава 2. «Либеральствующий аристократ»: Иван Муравьев-Апостол