«Люди двадцатых годов». Декабрист Сергей Муравьев-Апостол и его эпоха

IV

Завистливым современникам Муравьев-Апостол казался, по его собственным словам, «любимцем счастия» [Державин 1871, с. 298]. Первый прорыв в его карьере случился в начале 1790‐х годов: он, «любезник и красавец» [Вигель 2003b, с. 976], был приглашен ко двору императрицы Екатерины II.

О начинающем литераторе императрице, по-видимому, рассказал Михаил Муравьев. К началу 1790‐х годов Михаил Никитич был уже учителем великих князей Александра и Константина, учил русскому языку и принцессу Луизу-Марию-Августу Баденскую, будущую Елизавету Алексеевну, жену Александра I [Бокова, Данилова 1999, с. 166; Трошина 2007, с. 21]. Михаил Муравьев был многим обязан отцу Ивана Матвеевича, давшему пристанище и фактически вырастившему его собственного отца, Никиту Артамоновича [Муравьев 1994, с. 36].

При дворе Иван Матвеевич пошел по стопам двоюродного брата: стал воспитателем великого князя Константина Павловича, а затем, когда Константин женился, был произведен в камергеры к великому князю и «награжден 6000 рублями и ежегодным по смерть пенсионом по 2000 рублей» [Трошина 2007, с. 22].

Российская придворная жизнь конца века определялась, как известно, конфликтом стареющей государыни с ее взрослым наследником, цесаревичем Павлом Петровичем. Иван Матвеевич же сумел поладить и с государыней, и с ненавидимым ею наследником. И при этом Муравьев пользовался доверием великого князя Александра Павловича: сын воспитателя, декабрист Матвей, «помнил у своего отца целую кипу писем великого князя к нему» [Якушкин 1886, с. 152].

Матвей рассказывал в мемуарах историю о том, как, назначенный Екатериной «дежурным кавалером» при великом князе Константине, Муравьев не воспротивился желанию подопечного устроить полковое учение случайно встреченному гвардейскому полку – при том, что «кавалерам предписано было государынею не допускать ее внуков вмешиваться в дела гвардейских полков». Иван Матвеевич получил замечание от начальства и ждал изъявления недовольства от самой государыни. Но цесаревич Павел, подходя к Ивану Матвеевичу, три раза коснулся «рукою до паркета»: «Благодарю, что вы не хотите сделать из моих сыновей пустых людей» [Муравьев-Апостол 1922, с. 18]. Муравьев все рассчитал правильно: дело происходило в 1796 г., императрица вскоре умерла, а цесаревич, ставший императором, не забыл про него. Сыновьям же Иван Матвеевич впоследствии объяснял, что с воцарением Павла в России совершился «громадный переворот» [Муравьев-Апостол 1922, с. 21].

Н. К. Шильдер считал, что «новое царствование», царствование императора Павла, «с первых же дней сделалось отрицанием предыдущего»; «с поразительной поспешностью» Павел принялся за «“подвиг” исцеления России». По мнению крупного сановника Ивана Дмитриева, «восшествие на престол преемника Екатерины» было ознаменовано «крутыми поворотами во всех частях государственного управления» [Шильдер 1901, с. 293, 294, 295].

Конечно, и внутренняя, и внешняя политика Павла не были вовсе бессмысленными: они диктовались обстоятельствами – в той мере, в какой их понимал сам Павел. Но высшим чиновникам и придворным при новом царе было крайне неуютно: император не выносил, когда ему давали советы, требовал беспрекословного исполнения приказов, был вспыльчив, «его гнев или милость, благосклонность или раздражение проистекали из одного лишь минутного каприза» [Виже-Либрен 2004, с. 75]. По мнению же А. Рамбо, «природа» одарила Павла I «умом и дарованиями, но характер его сделался строптивым от обстоятельств». Император не был жесток, но был непредсказуем: «Он столь же быстро наказывал, как и награждал» [Рамбо 1994, с. 325].

V

Находиться в России, а тем более при дворе стало опасно. Вероятно, Иван Матвеевич – или лично, или через свои придворные связи – просил у нового императора дипломатической должности. Через месяц после воцарения Павла Муравьев получил первый дипломатический пост: стал русским посланником в немецком городе Эйтине (декабрь 1796 г.). Вскоре он занял и другие должности: в июне 1798 г. Павел соединил эйтинскую миссию с миссией в Нижнесаксонском округе – объединении нескольких немецких земель.

Традиционно считается, что Муравьев был российским посланником в Гамбурге; это неточно. Кроме Гамбурга в округ входили Любек, Бремен, Гослар, духовное Любекское епископство и др. Объединив миссии, император Павел «заблагорассудил» «аккредитовать» при миссиях в Эйтене и «Нижнем Саксонском округе» «в качестве нашего чрезвычайного посланника и полномочного министра с жалованьем по шести тысяч рублей в год» «господина камергера Муравьева» [АВПРИ МИД. Ф. 45. Оп. 45/1. 1798 г. Д. 634. Л. 2, 3].

Поскольку земли, входившие в округ, принадлежали, в частности, датской короне, к должности Ивана Матвеевича вскоре добавился и пост посланника в Копенгагене (1799 г.).

Но местом постоянного пребывания Муравьева действительно оказался вольный, суверенный и самоуправляемый город Гамбург. Вместе с ним из России прибыли жена и четверо малолетних детей: дочери Елизавета и Екатерина и сыновья – Матвей и Сергей.

В Гамбурге можно было жить спокойно: носить запрещенную в России европейскую одежду, не опасаясь, что полицейский сорвет с головы «неправильную» шляпу, употреблять в речи запрещенные в России слова, читать иностранные газеты и запрещенные в России книги. Можно было спокойно ехать в собственном экипаже и не опасаться попасться на глаза императору, при встрече с которым российским подданным – в любую погоду – следовало выйти из экипажа для поклона. Впрочем, безопасность гамбургской дипломатической миссии была относительной. У Павла, по-видимому, были свои виды на Гамбург: современник вспоминал, что «рыцарственный» российский император «совершенно сериозно предложил Бонапарту дуэль в Гамбурге с целью положить этим поединком предел разорительным войнам, опустошавшим Европу», и даже выбрал для этой дуэли секундантов [Саблуков 1903, с. 46].

Если это свидетельство верно, то, узнав о решении императора, российский посланник в Гамбурге должен был пережить немало неприятных минут. Кроме того, существует рассказ Матвея Муравьева-Апостола о том, как его отец «однажды был вытребован Павлом в Петербург», причиной же была некая перлюстрированная переписка гамбургского посланника. Иван Матвеевич «в сутки собрался и ускакал». Но ситуация разрешилась: Павел «обнял его» и повелел «ехать обратно» [Декабристы 1926, с. 137].

Отношения с Наполеоном Бонапартом и его предшественниками во главе Французской Республики оказались главной внешнеполитической сложностью конца 1790‐х годов. Во Франции после начала революции сменилось несколько правительств; на момент воцарения Павла исполнительная власть принадлежала состоявшей из пяти человек Директории. С событиями, происходившими во Франции, были вынуждены считаться и российские, и европейские правители.

Сын посланника, Матвей, считал российскую миссию в Гамбурге «дипломатическим аванпостом» российского правительства [Муравьев-Апостол 1922, с. 18]. Но, согласно документам, этот «аванпост» находился в стороне от большой европейской политики. Приехав в Гамбург, Муравьев доносил Павлу I и Коллегии иностранных дел о слухах, которые доходили до него. «Известие за известием текут в непрерывной последовательности, и только что последнее опровергает предыдущее»», – с сожалением констатировал он [АВПРИ МИД. Ф. 45. Оп. 45/1. 1798 г. Д. 640. Л. 2; Ф. 44. Оп. 1. Д. 310. Л. 8].

Например, сведения о Египетском походе, предоставленные Муравьевым в российскую столицу в августе 1798 г., выглядели следующим образом: «Якобы адмирал Нельсон, догнав общего врага веры и законов, сразился с ним и разбил его, взяв в плен 9 кораблей и предводителя их Бонапарте», «слухи о разбитии французского флота по несчастию никак не подтверждаются. Из Англии ни слова, а из Парижа, напротив того, утвердительно пишут, что Бонапарте уже в Александрии. Если все известия о победе Нельсоновой были лживы, то весьма удивительно, что они могли так долго и так постоянно поддерживаться» [АВПРИ МИД. Ф. 45. Оп. 45/1. 1798 г. Д. 640. Л.1, 2, 2об.; Ф. 44. Оп. 1. Д. 310. Л. 3–4об., 8–8об., 11–11об. и др.].

В донесениях посланника правда перемешана с дезинформацией: англичане, как известно, не смогли помешать французам высадиться в Египте и тем более не захватывали в плен генерала Бонапарта. К моменту написания депеш французы действительно заняли не только Александрию, но и Каир. В начале августа Нельсон разгромил французский флот в Абукирском заливе – и тем загнал французов в египетскую ловушку.

Но информаторы русского посланника были правы в другом: политическая ситуация во Франции была крайне нестабильной, и этой нестабильностью Бонапарт воспользовался, идя к власти. «По новейшим известиям из Франции, в Париже мнения колеблются между миром и войной. Духовные власти… ищут спасения своего в войне, светские, напротив того, желают мира». «По письмам из Парижа все предвещает сильное потрясение в настоящем правлении», «вскоре последует борьба» между Директорией и нижней палатой парламента, Советом пятисот. «Уже слух носится, что сей Совет будет совсем отброшен как не соответствующий цели, которую в нем предполагало отечество», «негодование народа, особливо в самом Париже», к Директории «воистину не описано» [АВПРИ МИД. Ф. 45. Оп. 45/1. 1798 г. Д. 640. Л. 4, 8, 45; Ф. 44. Оп. 1. Д. 310. Л. 23об.].

При Павле отношения России с Францией не были ровными. Поначалу воевать он не хотел и пытался договориться с революционным правительством. В 1798 г. отношения испортились: возникла антифранцузская коалиция, и Россия приняла в ней активное участие. Год спустя обострились и отношения России с Гамбургом. По мнению российского императора, Гамбург «по пристрастию, с некоторого времени оказуемому магистратом… к французскому правлению», превратился «из торгового города» «в гнездо злых намерений и убежище со всего света бродяг, убегающих правосудия и готовых на все из-за куска хлеба». В октябре 1799 г. Павел решил «наложить амбарго (эмбарго. – О. К.) на все купеческие суда Гамбурга, в портах Империи Нашей находящиеся, а те, кои встречаться будут с Нашими морскими воинскими судами, брать».

Павел поставил условие: восстановлению отношений должны предшествовать запрещение деятельности гамбургских профранцузских клубов, а кроме того – выдача Англии скрывавшихся в городе «ирландских бунтовщиков» [АВПРИ МИД. Ф. 45. Оп. 45/1. 1799 г. Д. 651. Л. 3, 4]. Объявив решение Павла гамбургским сенаторам, Муравьев переселился в соседний город Альтону, принадлежавший Дании. Впрочем, ссора длилась недолго: Гамбург выполнил требования русских, в октябре того же года «амбарго» было снято, а русская миссия вернулась обратно [АВПРИ МИД. Ф. 45. Оп. 45/1. 1799 г. Д. 651. Л. 14, 15].

В начале 1800 г., после того как Директорию во Франции сменил Консулат, а Бонапарт стал первым консулом, сближение России с Францией началось вновь: Матвей Муравьев-Апостол утверждал, что его отцу было поручено вести «первые переговоры нашего правительства с Французской Республикой» [МуравьевАпостол 1922, с. 18; АВПРИ МИД. Ф. 44. Оп. 4. Д. 336. Л. 3–3об.]. Более того, Павел стал готовиться к войне с Англией – главной противницей Франции в Европе; воевать с англичанами предполагалось, в частности, в Индии, для чего планировался совместный с Бонапартом поход. В Индию уже были отправлены казачьи полки.

Планы эти не осуществились только потому, что в ночь с 11 на 12 марта 1801 г. русский император был убит.

В число главных акторов внешней политики Павловского царствования Иван Муравьев явно не входил. Главные роли в дипломатических сношениях играли другие люди: глáвы российского внешнеполитического ведомства антифранцузски настроенный граф Никита Панин и сторонник сближения с Бонапартом граф Федор Ростопчин. Но и их влияние было не столь велико: внешнюю политику определял лично император Павел.

Иван Матвеевич, ориентировавшийся в дипломатической деятельности на Панина, был тоже настроен антифранцузски. В 1798 г. в депешах императору Павлу «французское правление» он называл «чудовищем, страшным вне, ненавистным внутри, ограбившим пол-Европы», а саму Францию – «Богом оставленной землей», над которой «сгущается мрак» [АВПР МИД. Ф. 44. Оп. 1. Д. 310. Л. 3–4об., 8–8об., 11–11об.]. Однако никакой самостоятельной роли гамбургский посланник не играл, всецело ориентируясь на Петербург и четко следуя полученным указаниям. Так, А. Тьер в «Истории консульства и империи во Франции» рассказывает, в частности, о том, как в 1800 г. первый консул, желая нормализовать отношения с Россией, решил возвратить на родину содержавшихся во Франции русских пленных – «в знак уважения своего к русскому войску, которое французы научились ценить и уважать на поле брани». Письмо об этом Шарль Талейран, французский министр иностранных дел, послал в Петербург через гамбургское посольство. Ивану Матвеевичу его передал – для доставки русскому императору – французский посланник при датском дворе.

Но план первого консула едва не был сорван. Муравьев – «на основании прежних предписаний» Петербурга, строго запрещавших русским дипломатам «вступать в сношения с представителями Французской Республики» – отказался передавать письмо. Впрочем, он прочел послание и «изъяснил» его содержание в донесении в столицу [Тьер 1846, с. 77–78].

Осторожен Иван Матвеевич был и в истории с генералом Шарлем-Франсуа Дюмурье, относящейся к тому же 1800 г. Прирожденный авантюрист, революционный генерал, в 1792–1793 гг.

министр иностранных дел Франции, а впоследствии главнокомандующий одной из французских армий, он повернул оружие против революционного правительства. Не поддержанный подчиненными, Дюмурье бежал в Австрию и мечтал о славе восстановителя французской монархии. И в этом качестве предложил свои услуги Павлу I, отправив ему соответствующее письмо.

Матвей вспоминал, что его отец получил задание не приглашать Дюмурье «официальным образом в Россию, но дать уразуметь, что у нас его ждет благосклонная встреча», и потому «угощал обедами генерала». Встречи российского посланника с генералом Матвей дополняет бытовой подробностью: он сам, пятилетний ребенок, «ярый роялист», сказал генералу, что «ненавидит» человека, который «изменил своему королю и своему отечеству» [Муравьев-Апостол 1922, с. 18–19]. Иван Матвеевич был напуган выходкой сына: он решил, что Дюмурье «может почесть эту сцену злонамеренно устроенною взрослыми» и «так рассердился, что ребенок не успел очнуться, как уже был в третьей оттуда комнате» [Декабристы 1926, с. 123–124].

В итоге сомнения посланника разрешились: из столицы пришел приказ выдать Дюмурье паспорт для проезда в Россию, что и было сделано. Но в итоге встреча генерала с российским императором так и не состоялась (О миссии Дюмурье см.: [Манфред 1987, с. 312–318]).

И даже там, где, казалось бы, Иван Муравьев проявлял не предусмотренную инструкциями человечность, – он все равно исполнял высочайшее распоряжения.

Так, Матвей повествовал, как его отец взял под покровительство некоего французского эмигранта, выдачи которого требовало французское правительство – а «сенат гамбургский» уже «готовился выдать жертву, обреченную на смерть». Русский посланник «выпроводил» эмигранта «в Петербург» несмотря на то, что «в инструкциях… не было вовсе о том упомянуто». За это самовольство посланник «ожидал быть отозванным или получить наистрожайший выговор». Павел же «остался совершенно доволен заступничеством, оказанным эмигранту». Император нашел, что «г-н Муравьев действовал по-божески» [Муравьев-Апостол 1922, с. 18].

Но Матвей не знал, что, согласно инструкции, данной в 1797 г. императором послу в Берлине, тому же Никите Панину, российским дипломатам предписывалось «отвращать» «всякие замашки французские во вред и пагубу их одноземцев, учинившихся жертвою приверженности их к законному своему государю». При возникновении же конфликтных ситуаций, связанных с эмигрантами, следовало дать понять, что Россия стремится предоставить «спокойное убежище несчастным, кои по разнообразию мыслей с правлением, вновь ныне во Франции наставшем, опасаясь мщения, ищут одной только для себя безопасности» [Иголкин 2010, с. 85]. Муравьев с Паниным дружил, себя называл «преданной Панину душой» [Брикнер 1892, с. 616–617; Эйдельман 2001, с. 126] и о содержании инструкции почти наверняка знал.

За спасение эмигранта Иван Матвеевич получил Кавалерский орден Святой Анны I степени [Трошина 2007, с. 22].

Исполнял Иван Матвеевич и секретные поручения весьма деликатного свойства. Сохранились два его письма конца 1799 г., адресованные генералиссимусу Александру Суворову и касавшиеся поисков шпионов в союзных войсках в Италии.

Иван Матвеевич сообщал главнокомандующему, что «чрез переписку свою в Париже» извещен о появлении в армии французского шпиона Латура, имевшего задание «извещать… Директорию, а ныне консулов» обо всех передвижениях армии и действующего «под видом купца, торгующего часами». Суворов благодарил посланника «за доставленные… о шпионе Латуре сведения» и сообщал, что сделал «тотчас все нужные предписания» для его поиска.

Во втором письме Иван Матвеевич сообщал, что Латур, как следует из перехваченной переписки, «просит о присылке на смену его другого, опасаясь, что его узнают». Просьба шпиона уважена: на его место назначен «некто Шмидт, уроженец майнский», который должен «свидеться с Латуром и от него получить наставления».

Муравьев просил Суворова сохранить конфиденциальность переписки: «Естьли по описаниям моим что‐нибудь откроется такое, почему Ваша светлость заблагорассудили бы принять меры открытия, то я всепокорнейше прошу повелеть, чтобы не разгласилось, что сведения сии доставлены были из Гамбурга. Предосторожность сия весьма необходима для пользы Высочайшей службы».

В этой переписке была и личная часть. «Счастливым чту себя, что случай сей доставляет мне честь писать к Вашей светлости.

Естьли век сей должен славиться именем Суворова, кольми паче каждый сын Отечества должен гордиться быть согражданином его. К чувствам сим, общим всем россиянам, присоединяю я другое лестное сердцу моему воспоминание, что Ваша светлость благоволили к покойному родителю моему», – писал Иван Матвеевич.

Суворов отвечал: «Весьма приятно для меня письмо ваше, милостивый государь мой, потому что оно напоминает мне о родителе вашем, которого я всегда почитал, и доставляет мне случай засвидетельствовать сыну его, по следам его идущему, то же истинное почтение, с каковым всегда пребуду» [РГВИА. Ф. 43. Оп. 2. Д. 200. Л. 1–6; Суворов 1986, с. 354–375].

Иными словами, исполняя посольскую должность, Иван Муравьев был на хорошем счету и у непредсказуемого императора Павла, и у Суворова, которого Павел искренне не любил, и у враждовавших между собою Ростопчина и Панина.

Впрочем, дома, за закрытыми дверями посольской квартиры, Иван Матвеевич мог позволить себе либеральные выходки. Так, например, дразня «ярого роялиста» Матвея, он играл на фортепьяно «Марсельезу», революционный французский гимн, – чем доводил сына до слез [Муравьев-Апостол 1922, с. 19].

Павловское правление Ивану Матвеевичу не нравилось. В частности, его раздражали гатчинцы – офицеры расквартированных в Гатчине воинских частей, которыми командовал, будучи цесаревичем, Павел. Современники отзывались о них как о грубых, необразованных людях, «соре» русской армии: «Выгнанные из полков за дурное поведение, пьянство или трусость, эти люди находили убежище в гатчинских батальонах и там, добровольно обратясь в машины, без всякого неудовольствия переносили всякий день от наследника брань, а может быть, иногда и побои» [Вигель 2003а, с. 85]. После воцарения Павла гатчинцев ждал перевод в гвардию, офицеры получили деньги и имения и стали, по выражению Матвея Муравьева-Апостола, «опричниками» павловского царствования.

О том, что говорилось о гатчинцах в доме посланника, Матвей повествует красноречиво. Получив деньги и статус в военной иерархии, некоторые из них поехали в Италию, к армии, которой командовал Суворов. Путь их лежал через Гамбург. Матвей вспоминал, как «один из этих гатчинцев, откланиваясь государю пред своим отъездом» в Гамбург, получил от Павла «пятьдесят червонцев» и хотел вновь приехать к государю, чтобы «благодарить за оказанную щедрость». Когда же ему сказали, что этих денег не хватит, чтобы доехать до нового места службы, выяснилось, что гатчинец «принимал уездный город Ямбург за Гамбург».

Российскому посланнику «часто приходилось краснеть» за гатчинцев. В частности, один из них просил посланника, «чтобы он его представил гамбургскому королю; просил, чтоб дано было знать на съезжей, что крепостной человек его, которого он прибил, бежал, тогда батюшка сказал, что в Гамбурге нет съезжей». Иван Матвеевич был настолько возмущен гатчинцами, что по возвращении в Россию даже «рассказал председателю Иностранной коллегии графу Ростопчину» о некоторых их «проделках» [Муравьев-Апостол 1922, с. 21].

Разговор с Ростопчиным, если он на самом деле произошел, остался в тайне: летом 1800 г. 32‐летний Иван Муравьев стал тайным советником; чин этот был равен генерал-лейтенанту в армии. Чину соответствовал и новый высокий пост: Павел назначил его вице-президентом Иностранной коллегии, и в конце сентября Иван Матвеевич отбыл из Гамбурга в Санкт-Петербург [АВПР МИД. Ф. 44. Оп. 4. Д. 331. Л. 109–109об.]. К моменту возвращения в Россию он был уже отцом шестерых детей: в семье появились еще две дочери, Анна и Елена.

Вскоре, в ноябре, жена вице-президента, Анна Семеновна, возвращаясь с сыном Матвеем из церкви, «на Литейной» встретила императора. Матери и сыну «пришлось, согласно с существовавшим тогда правилам, выйти для поклона из кареты, не смотря на сырость и грязь. По возвращении домой оказалось, что маленький Матвей потерял в грязи свой башмак» [Якушкин 1886, с. 153].

VI

Утром 12 марта 1801 г. «маленький Матвей» «после чаю» «подошел к окну и вдруг спрашивает у своей матери: – “Разве сегодня пасха?” – “Нет, что ты?” – “Да вон же солдаты на улице христосуются?” – Оказалось, солдаты поздравляли друг друга с воцарением Александра I» [Якушкин 1886, с. 153].

Иван Матвеевич тоже приветствовал восшествие на престол нового императора. После убийства Павла он писал российскому послу в Англии Семену Воронцову, что испытывает «избыток радости», повествовал о «благополучии, которым все теперь пользуются в России». Муравьев называл нового монарха «ангелом» и «обожаемым государем», одним из первых действий которого «было освобождение невинных жертв, которые целыми тысячами стонали в заточении, сами не зная, за что они лишены были свободы».

«Счастливые россияне с радостью и признательностью в сердце и со слезами на глазах восторженно повторяют всякое слово, исходящее из уст своего обожаемого государя», – резюмировал Иван Матвеевич [Два письма 1876, с. 126, 128]. У дипломата был повод для восторга: он «мог, казалось, рассчитывать на особое расположение императора во имя прежних отношений» [Якушкин 1886, с. 152].

Новый император, мечтавший о «вечном мире» в Европе, благоволил Муравьеву: в апреле 1801 г. он был послан в Вену с официальным сообщением о смене монархов на российском престоле. Муравьев вез письмо Александра австрийскому императору Францу: «Государь и брат мой!.. Мой тайный советник г-н Муравьев, которому я поручил вручить Вам этот личный знак моего искреннего расположения, сообщит Вам, насколько я желаю поддерживать с В[ашим] и[мператорским] в[еличеств]ом все дружеские и взаимовыгодные сношения и связи, существовавшие между нашими двумя империями… Все, что он скажет В[ашему] и[мператорскому] в[еличеств]у в этом отношении, явится выражением искреннейшей привязанности и высокого уважения, с которым я пребываю, государь и брат мой, В[ашего] и[мператорского] в[еличеств]а добрый брат, друг и союзник» [Внешняя политика 1960, с. 27].

Миссия оказалась успешной: в июле того же года в рескрипте на имя Ивана Матвеевича император отмечал, что он полностью удовлетворен донесениями из Вены, а деятельность курьера достойна «одобрения». По-видимому, Александр хотел сделать Ивана Матвеевича, уже Муравьева-Апостола, послом в Австрии, в рескрипте он утверждал, что «счел полезным» для службы оставить его в Вене «вплоть до… нового распоряжения» [Внешняя политика 1960, с. 57–58].