Кельт-Друидистская Этимология. Том I
- -
- 100%
- +
Зло же рождается не иначе, как в меру поощрения заблуждений; и главное из заблуждений (как это в изобилующих примерах у Дж. Клеланда) – это, дескать, незначимость того, что и как язык произносит. – Чаще всё присталось думать так, что, дескать, этимология – это, вообще, такая наука, которой можно объяснить, в принципе, всё что угодно. (Как это, допустим, у того же современного авторитет-профессора друидолога Рональда Хаттона22, кто, к прим., ко всем друидологическим спорам по Шейкспиру, напрочь отрицает вероятность какого бы то ни было Друидо-Шейкспирства, с чем, впрочем, при всём уважении к cему мнению, можно и не согласиться, открыв, к прим., этак, главу из ЭС, посвящённую Дню Ивана Купалы, и не забыв, при этом, вспомнить Шейкспирову «Сон (в Ночь) на Ивана Купалу», т.е. совр., доселе, на Русск., «Сон в Летнюю Ночь». ) Сколь, однако, сие «всё, что угодно» есть, в своей объяснимости, цельно и единозначимо, – это и есть аспект акцентированной диалектизации на уровне всеобщего миропознания.23– Этак, если способно думать, что единственные архи-свидетели прото-Бытия и Человеческого роста – представители животного, в особенности, и растительного царств24, в генно-диалектической памяти разделённого звукогласия, сколько-то причастны идее Вселенского Интеллекта, – если способно, в том, предположить, (так и, при мысли о меньшей коррумпированности, т.е. меньшей ненатуральности Древнего Вселенски-Примитивного Языка), что аспекты их настроения и поведения, в транскрипции их собственных и внешних звучаний, звуко-идентифицированы более к согласию с вокабулярной структурой прото-Кельтского радикал-силлабизма; – если взять к сему, также, все сверхновейшие, на прошлой неделе сделанные, открытия гравитационных волн25 и, следовательно, всех характерных, далее, гравитационных звукосимметрий, то в вероятностном (детальном) синтезе раскрываемых модуляций не предстаёт ли пред нами идеальнейший феномен того Универсального Вещего Зеркала, кое способно явить нам живое олицетворение эволюционирующих Истоков Человеческого Образа, в топометрике лого-типических черт и свойств. Как то у животных, гласный звук коих, исходящий их сокрытой природной сути, есть, в своём роде, совокупность их физического строения, положения, настроения и характерного событийного предвестия, кое в свойствах физиогенетической отличительности никогда не может быть, по роду и лику, иным (физиогномия зайца, издающего ряд специфических голосовых звуков, особенно выражает его заячьи черты; кошке свойственны сугубо кошачьи; издавая же сходящий к подобию звук, по усилию физиогн. черт, они бы могли отдалённо сколько-то напоминать друг друга), – будет ли чрезмерно варварски, засим, этак, попытаться вывести представление о непременной антропо-логической (т.е., буквально, «человекословной», антропос-логос) связи искомого Прото-Диалекта с обликом Разумного Существа, преображаемого изнутри своей сути (инсайд-аут) посредством мысле-образующего Архи-Силлаба? И, кое было бы уже как сверх-антропософического масштаба и смысла явление облика прото-Расы из Языка? – Найдётся ли сомнение в ком-либо из скептиков о некоей очевидной зависимости топонимики активных черт лица от манеры и способа говорить? Живые примеры расовых физиогномических отличий, к моменту популяционной гео-интеграции, подчас, вполне показательны: сколь легко заметить, как приобретаемая манера, так и в одном лишь поколении, пусть и при сохранении пигментации и физиогенетической специфики, изменяет облик переселенца: – изменение манерной осанки, в особенности, в лингво-образованной среде, способно влиять на выразительное поведение головы и шеи, а, с тем и мимическую функциональность подбородка, бровей, лобных мышц, линий лицевого оскала и пр., кое всё в поколениях, уже наследных, весьма типично изменяет и физиогномику врождённых черт; – язык, вживающийся во внутреннее естество логоносителя, есть, также, приобретаемая способность предориентировать эмоцию, с тем, иже способность к тому или иному восприятию предмета лого-сигнала или явления извне: именно так мимическая и рефлекторная манера делается более соотносима препозиционной системе Диалекта; – засим, вкупе всего подобн. пр., будет ли чрезвычайно абсурдно попытаться более основательно аргументировать Гипотезу о том, что именно Слово, с момента зарождения Речи, в сим данном случае, на ветвистых путях исследуемой здесь «Кельтиады», (конечно же, не исключая, в том, влияние климатически-природных и гео-физических условий), произвело те, во-многом, существенные расовые физиогномические и, в определённой степени, физиогенетические различия, кои мы находим ныне, и, этак, по взгляду на разделение соответствующих им языков, или, сказать, всех универ-производных диалектов от Языка Прото-Вселенского?… (Здесь, ныне оставим, пока-что, вероятностно-преобъёмное «пра-Кельтское» продолжение сей судьбоноснейшей темы для изложения её уже на отдельных страницах…)
…Возвращаясь к «Этимологическому Словарю», и в завершение сего эссе, должно, конечно же, заметить, что подход ко всем предложенным здесь идеям и соображениям требует по себе непременной этичности. Именно эту, как раз, этичность, в зрелом понимании возможных видов на судьбу своего великого предприятия, и находит в себе Джон Клеланд. Ко всем тем не единично делаемым выводам, грозящим вырасти в иную какую умозрительную публичную амбицию по поводу того или иного рода поощряемой, в учениях, необъективности, едва ли можно уличить сего автора в т.н. литературном ханжестве и беспардонстве: едва ли многим убедительнее будет выглядеть чьё-либо извинение в воздержании от сколько-то навязываемого мнения, нежели то у Клеланда. Разносторонне обрисовать предмет, обозначить ту или иную дилемму различаемого смысла, наметить характер того или иного вида дискурса, и так, чтобы, в конце концов, вверить сие «на суд» самого читателя – это, в особенности, отличительно в литературистике сего пера. Так, к примеру, в сравнении прочим из своих учёных современников, как то, взять, к примеру, того же велико-несдержанного в науках и практиках Роуланда Джонса, утопически стоящего за Кельтскую безотносительную прерогативу «во всех речах на Земле»26, автор «Этимологического Словаря» выбирает более лояльную позицию, скорее сказать, диалектист-эволюционера, в том, единственно лишь, фатализируя шанс тот, что Кельтологическая радикальная основа, исконне, сохраняет главные ключи к постижению Языка, если так сказать, Допотопного, предстоящего всем «Вавилонским Схизмам». Также, весьма честно то, когда, в отношении предмета сочинения, литератор не раз сообщает о возможной, в моментах, небезупречности сего труда, и, однако, вряд ли когда можно не согласиться с той его мастерской мыслью, что, вернее всего прочего, по возведению Здания, выйдет, пожалуй, позаботиться о строении всеобщего каркаса, нежели об отдельных лишь фрагментах кладки; не однократно напоминая о принципиальной сути самого названия этой вещи, заведомо, как «Пробного Образца Э. С. &c.», самокритичный Клеланд, конечно же, не может не предвествовать, в том, существенные виды на потенциальное, и не беспочвенное, сего воспоследование. – (Кстати, ко всем ненадуманным, здесь, предвестиям и предвидениям Клеланда: – весьма любопытно то, как, задолго до определения истинного возраста Стоунженджа, ко времени автора, оние развалины фактически датировались в возрасте не старше, чем 1500—2000 лет до Н.Э., тогда, как сам литератор, в иллюстрировании сих и пр. Друидистких реликтов, откуда-то брал датировку, соответствующую всем нашим нынешним исследованиям, т.е. около шести, а то и восьми (если то, в особенности, в случае остр. Англисей) тыс. лет до Н. Э. Сие и странно, и удивительно; впрочем, у нас нет особенных сведений об истоках сего Клеландова прозрения.)
…Ко всему, много сказанному здесь, в заключении, стоит, пожалуй, привести одну из наиболее характерных, на мой взгляд, цитат из сего публикуемого труда. – Глубокосознательный тон в голосе просвещённого школяра, – этакая его безусловная дарственность ума, не заблуждающегося и не секундного, кто обращается к нам как если бы с самых первых «Ноевых высот» кармического признания и такта: – «Столь истинно ко всему то, что события из самых давних времён зачастую способны оказывать влияние, относясь жизням поколений наипозднейших; вещи человеческие складываются в долгую-долгую цепь, в которой две крайние точки ни чуть не меньше единосвязаны на своём продолженном пути, будь оние в тенетах смыслов, аж и едва ли в том различимых.» (ЭС, «Маг», стр. 94/80) – столь, в раз признательно, и вкрадчиво, и вниманно, так и чрез 250 лет после своей первой публикации, ко всем предстоящим, оттоль, упованиям, ажитациям и логоисходам в его Всеевропейски-читающей аудитории обращается сей проницательный, элегантнейший литератор. Литератор, в полном – буквальном и либеральном, – смысле Слова.27
М. Гюбрис.Things throw the light on words, and words on things.
Вещи проясняют суть слов, а слова – вещей. (цитата с Тит. Листа прижизненного издания 1768 г.)
«СТИРАЮТСЯ В ПЫЛЬ ГОРОДА» Стираются в пыль тропы, города, И памяти реликтам прочат срок; Сожжённые вновь грабятся архивы, И беcсвидетельно больны года, По дипломатам Зла где мёртв упрёк, И эталоны где границ столь лживы; Стираются понятия от дня, Как кодекс права в прежних формулярах; Величию не быть уж в тех томах, Вчера что мир свершили под себя, А ныне в политичных экземплярах, Как рваные полотна в грусть-тонах. Религии, теории наук; Черты народов; календарь правлений; — Вандал смешает всё, что ищет вех; Дилеммы континентов, войн, мой друг, Во свете всех безверных настроений, С издёвкой где мир арбитрует смех. «Так что же остаётся?» – молвят те, — И дарят савану плач по культуре, В примерах не восстановленных черт; И лишь протофилолог-жизнь, во тьме, В корпеньях, разнит, по своей текстуре, Исповеданья лет на нечет-чет.М. Гюбрис, сент.2015; дачаЭтимологический Словарь Клеланда
Краткая библиографич. отметка к совр. изданию: перевод был начат 25.05.2015; 05:05. М. Гюбрис.
Адвертисмент
<стр. 3>
ПОСЛЕ моей публикации того слишком грубого эссе, кое «О Пути от Слов к Вещам, и от Вещей к Словам», Я воображал себя вполне избавленным от каких бы то ни было дальнейших соблазнов озадачить публику своими идеями в этаком филологическом направлении. Посчастливилось бы случиться и апробации сего стороною первопризнанных в литературе, – апробации, вопреки всем моим надеждам и ожиданиям; – оное таки никогда не искусило бы меня вновь заступить на сей жизненный путь. В застенчивости о собственной способности довести сие литературное предприятие до наиболее эффективного его осуществления, дабы вполне удовольствовать тем себя или общественность, Я заведомо отрёкся от всех мыслей о дальнейшем участии во всём этаком.
Некоторое время спустя в «Journal des Scavans» появилось два адвертисмента исследований примитивного вселенского языка.
Сия амбиция, с тем также, определённо отлична от моей по двум практическим, материально-обусловленным пунктам.
Первое в этом – то, что автор стилизует сие быть вселенским: хотя сам Я не смею утверждать, что Кельтский, – по меньшей мере настолько, насколько Я сам способен судить о том, так и от той точки, с которой Я начал своё новоисследование, – когда-либо являлся вселенски элементарным или, сказать, материнским. То доказуемо, что оный и от Греческого, и от Латыни, от большинства, если не сказать от всех языков Европы, частично Африки и двух Татарий; а сколь далеко корни его проникают аж и в более Южные регионы, Я даже не берусь выяснять. Но в том заглавии, кое (говорит) о вселенском, очевидно, конечно же, что этакое включает в себя и Кельтский.
<стр. 4>
Во-вторых. В тонах тех адвертисментов проявляется своего рода претензия к чести исполнения сего исследования. Но сие весьма много больше того, что сам Я, каким бы то ни было путём, могу допустить. То с удовольствием Я признаю, что обладаю тем направлением, на коем мне довелось преуспеть, а сколь превосходно в том, да будет судить остальным, и кое уже подмечалось не одним автором, кто особенно справедливо находил, в ракурсе всея аналитического метода, единственный пример подхода к различным взглядам на античность. Лейбниц, Штернбельм [Sternbielm] и весьма замысловатый и изобретательный Президент Де Брозе28, вместе с многими другими, все известно рекомендовали сию импликацию языков, путём сокращения/обращения слов к их радикальным корням.
Даже сам по себе процесс анализа остаётся в основе тем же, и лишь только чуть более аутентически грамотным и раскрытым в правилах, этак, чтобы в продолжении сего быть воспринятым обобщённо и непротиворечиво; посему, у меня нет никакого права называть какую-либо вещь по своему предвзятому домыслу, в ряду собственных открытий, нежели как, разве что, в ряду новшеств её объяснения и применения, – о справедливости чего судить лишь читателю.
Потом, когда те адвертисменты появились в «Jornal des Scavans», искренней приязнью для меня было узнать, что, в вопросе, наиболее важном для литературы, излился-де свет много более великий и понятный, чем то, что допускал бы Я сам в предположениях, и не важно кем сделанных, но этак, обо всём, что для Публики, и, в том, единственно лишь ей на благо.
Но пока Я довольствовался, с совершенным прямодушием, о тех успехах, с коими кому-нибудь отсель да прибудет погружаться в исследования сего рода, мне предложили (к чему могу честно и непринуждённо заметить, что то не было моей собственной мыслью), оттоль как некоторые практические советы по восстановлению античного Кельтского или элементарного языка, таки, уже будут отточены мной, чтобы в том мне было б ещё пожертвовать собой и к утверждению всего, чем обоснована идея самого заглавия, и образом таким, каким оное здесь явлено к чести возымения всех великих вкладов в мир литературы.29
<стр. 5>
Сей аргумент, по мне весьма частного рода, предстал быть нисколько не меньшим грузом: едва ли когда Я бывал преисполнен всея глупейшей напраслиной в собственных мечтаниях, дескать, о таком, чтобы литературная честь нации когда-либо могла б аффектированно зависеть от успеха иль неудачи в сией моей амбиции о приоритетах исследования, – настолько, насколько мой вклад, вообще, может быть расценен как исследование, или скорее как поиск (путей восстановления).
Потом, этакое было уже в исключительном и чистейшем признании особенной не бесполезности, сравнительно всея эффекту на публике, когда единственно лишь из света воспротивления престижу, в дальнейшем, таковое побудило меня продолжить труд, каковому Я произволил быть опубликованным под ноткой супрессии. Со стороны, думается, было очевидно, что (античные) реликвии сей нации никак не смогут возыметь того предпочтения в иностранце, как нежели то во мне.
Но, в порядке основательного, эффективного исполнения, весьма убедительно возникала необходимость соотнесения смысла Публичного к природе сего предприятия. Сие никак не могло бы быть соделано без оформления более раскрытого материала пред судом (критики), нежели то содержалось в моём предызмышленном, грубоватом, неудобоусваиваемом (ранее-сочинённом) эссе. Я также посчитал вполне честным отнести сей предмет в сравнение предложениям Монс-ра Бриганта (Brigant), на кои ссылался прежде, и к сему, беспристрастно кои здесь присовокупляю.30
В сиих видах, Я прибег к собственно-составленному сборнику, долгое время каковой создавался мною из подборки обоюдных иллюстраций слов и их смыслов, в идее их более упорядочить и придать им большую раскрытость, масштаб и экспансивность, ко случаю какой-либо публикации всея плана сего предложенного исследования. И, когда по воле времени вышло предоставить этакий материал ко вниманию судейства публики, Я убеждённо решился на то, чтобы на воспоследовавших сему листах поместить несколько предварительных образцов продукта моего этимологического плана.
<стр. 6>
Оный, также, едва ли столь помпезен, как у Монсеньора Бриганта, в обещанной своей универсальности; но настолько, насколько это, в особенности, более соотносится античности сей страны, вряд ли таковое может предстать тогда менее интересным. Сколь много, в этаком смысле, Я преуспел или предуготовил себе какую бы то ни было возможную почву, в том, чтоб преуспеть, Я с радостью таки препоручаю подметить тем учёным мужам, кои наиболее компетентны в суждениях, – осведомлённые в достатке для опытного упредметования материала, в раз кои и благородны, и любопытны, и занимательны, а с тем, и весьма достойны того, чтобы всем этаким заниматься.
Я весьма далёк того, чтобы отрицать другие предметы любопытства в античности, так и истинную степень прочего вклада, и, в том, высшее оное достоинство. Восславить кабинет (или: академию) редчайшими медалями, оттисками of a Herennius, a Hostilian, a Balbinus, a Pupienus, a Pescinnius Niger, an Aquillia Severa the wife of an Heliogabalus, &c.; прояснить нечто невразумительное of a Carausius [?Гораций], a Minnasar, a Driantilla, &c.; или дополнить недостающие, эллиптически-расплывчатые или стёртые буквы в надписи на монументе некоего Римского Центуриона, или трибуна легиона, или даже некоего императорского дворового лакея, – в том вероятно найдётся, или лучше сказать, несомненно найдётся верная польза; правда, всё-таки несоизмеримо меньшая, чем то в попытке обнаружения основ нашей существующей структуры церкви и государства в веках, предшествовавших завоеванию сей страны Юлием Цезарем, чья всяко-отвратительная амбициозность, лишавшая его отдохновения в собственной стране по уничтожению в ней свободы, известно подстрекала его к повержению сего в нашей.
Если таки, Я повторяю вновь, Если Я не ошибаюсь в сим методе анализа слов путём индивидуации [выделения] им вменённых идей, слог за слогом, и чрез всякий партикль [основные фундаментальные частицы слогов] в составляющих оных слов, что выражают те идеи, и кое прослеживается вплоть до исконного, первобытного истока единственно-различимого элементарного языка моносиллабических радикальных корней,
<стр. 7>
в значении коего, возможно, будет найдено существование вещей в их натуральных засвидетельствованиях и источниках, слов всеудовлетворяюще-объяснённых вполне настолько, чтобы оним было сообщить неопровержимые истины посредством импликации скрытого смысла; Я продолжаю, если Я не ошибаюсь в своём изложении сего метода, каковой сам по себе остаётся не контекстуальным31, то читатель найдёт, даже и в сиих несовершенных набросках, некие принципиально-утверждённые взгляды, сопровождаемые вполне достаточной цепью объяснительных выводов для формирования многих центрических спектров; каковые, простирая вокруг себя ясность, единожды враз изображают предметы и актуальными, и прошло-былинными, и, в последовательности, закономерными; с великой пользой, единят прошедшие века с временами действительными; и, в своей великой основательности, раскрывают вид на обычай и правила первоположной важности, превалирующие и по сегодня, при всём безразличии или неведении в нас об оных великоблаготворных истоках/причинах.
Наверное, по началу, это выглядит слишком поспешно и неоправданно – сказать, что слова Духовное [Церковное; или как в Англ. ориг. Ecclesiastical], Епархия [Diocese], Декан [или Настоятель; Dean], Кардинал [Cardinal], Епископ [Bishop], Жрец [Священник; Priest] и даже Религия [Religion] сами по себе, изначально, не означают совершенно ничего духовного (или спиритуального; spiritual): по сути, являясь в своих корнях всякого рода отождествлением судейства во времена те, когда закон абсолютно сочетался с божественностью, с помощью каковой оный был весьма и весьма возвеличен. Закон страны был также и её религией. Почитание, преклонение пред Божеством исходило из чувства справедливости, каковая, обратно сему, была этим же освящена и оправданна. Более сие оказывается проверенным – более верной и строгой истиной сие представляется быть.
Христианство, наследуя сей предрасположенной расстановке смыслов в вещах, в одолжении их величайшей ясности, отлучило в начале власть временных (мирских) судей, и его духовенство сформировало отдельный класс; однако, в то же время, этак и адаптируя отдельные имена из служб (функций) обряда [office] и моделируя их иерархию по титулам или правам того объединения (order) людей, коему они относились.
<стр. 8>
Но сию авторитетную утверждённость, от каковой, видимо, всея отреклись, bona fide, оние же были вынуждены и принять, и в великом масштабе сравнения, под давлением варваризма32 и пренебрежения, коему была подвергнута вся Европа в результате порабощения оной мечом, и, таким образом, люди в целом, аж и на большую половину, оказались на пути реставрации Мантии [Gown] в её нетронутой силе и власти. Великая и возвышенная истина сия, в свете коей все чудеса ко власти, с которой духовенство возвысилось над королями и императорами, и коя, со всей многой лицемерной, хладной приязнью, приписывалась всея-утончённости изощряющегося священства [жречества, priestcraft], исчезает и оставляет сие вкупе натуральных явлений.
Темнота оных веков не переживала эссенциальных, существенных различений, будь этаким соделаться между судейской [judiciary; отсюда – юри-ди-стика, «юдистика»] и духовной [spiritual] властью; обе из которых долго концентрировались в одном кругу людей, чьи ни чуть не меньшие функции весьма не на много-то отличались от того, когда закон и божественность, имея свои почтенные представительства, достаточно часто, должно быть, хоть этакое и необязательно, сочетались в одной персоне; также, и храмы Друидов одновременно являлись и церквями, и судилищами, или, как то к текущему моменту, священник прихода [жрец; rector (of parish) – ректор, или приходской священник33, – в то же самое время, может являться и судьёй справедливости в мире.
Не удивительно, что Христианская иерархия столь неожиданно потом, под громкие одобрения люда, облачилась этакой властью. Им было, воистину, презреть, нешто как в первостатях, на брутальное, животное пренебрежение и деспотизм военщины тех времён. Потом, в добродетели укоренённых старинных предрассудков, в признании мантии, они должно быть позаимствовали гораздо больше власти, чем сами б могли утвердить, коль скоро многие, этак, судейские функции не оказывались несопоставимы с их утверждённым отречением от временного, мирского судейства. Было даже так, что некоторые властные обряды исполнения [offices] закона оставались в наследиях и в правах сей нации на долгие века после утверждения Христианства,
<стр. 9>
принятые и управляемые церковным высокопоставленным сановничеством, – в действительном смысле слова, эклезиастическим.34
Христианская иерархия не скоро потом утратила весь тот судейский авторитет, и уж не настолько, конечно, насколько оный способна была возыметь, в последовании духовности: и даже к сему моменту выдерживая этакий в определённых сокрытых обстоятельствах, в большей иль меньшей степени, в многих различных странах.
В чести особенных долженствований высоким принципам Христианства, потом было так, что наши короли, надолго скованные ужасом абсурда их милитарной политики в кампаниях, в целях собственной безопасности и во спасительное благо всея-утихомирения неизбывнейших в них жажд власти, были вынуждены, если можно так выразиться, к созданию дополнительного (по остающемуся пренебрежению обывателем) класса людей мантии, «рясников» [gownmen], в качестве судей и адвокатов (скоромных), каковой счастливо существует и по сегодня: оттоль, и нисколько не прежде, истинная свобода [liberty] явилась миру ещё один раз, знаменуя новые политические горизонты. Закон и гражданское правительство изошли из хаоса, в который были погружены; и парламенты, продолжающие существовать при том даже, что утратили свои названия, превратились в советников, инспекторов-контролёров [в ориг. comptrollers (арх.)], судей и, по случаю, в слуг королей, коль того заслуживали; также, иногда в их льстецов, или кукол, чрез коррупцию или духовный блуд.