Повесть о белой медведице

Сюда, на край света, в ледяные туманы, где в июле нередко случаются обильные снегопады и даже свирепые пурги, по весне из теплых краев слетаются сотни тысяч птиц. Таким обилием пернатых не сможет похвастать ни один тропический остров. Здесь они гнездятся, терпеливо насиживают яйца, кормят, выхаживают, пестуют своих птенцов, чтобы осенью бесчисленными семьями, соединенными в стаи, улететь на юг, за тысячи верст. Какая неведомая сила заставляет крылатые существа пускаться в дальний, полный лишений и опасностей путь на затерянный среди нетающих арктических льдов остров, кормиться скудной пищей, днем и ночью дрожать от холода? Уж не сама ли мудрая мать Природа подвергает их этому суровому испытанию, даруя жизнь только самым сильным, выносливым и сообразительным?…

В воздухе беспрерывно порхали бело-серые пуночки – полярные воробьи, лапландские подорожники, кулички-тулесы, чернозобики. Трели, писк, щебетанье, гортанные крики – все слилось в неумолкаемый ни на секунду гомон, который, однако, не надоедал, а, напротив, ласкал ухо. Изредка пуночки садились на спину идущей медведицы, зарывались в густой шерсти и там, в тепле, дремали. Когда на открытой воде Кривошейка замечала стайки гаг, она охотилась. Неслышно погружалась в воду, оставив на поверхности лишь нос да глаза, медленно, без единого всплеска плыла к птицам. Метров за двадцать до живой добычи она так же бесшумно, без всплеска ныряла. Голова ее с открытыми глазами была устремлена вверх. Там, за слоем воды, покачивались зыбкие темные комки с движущимися красными перепончатыми лапками. С дельфиньим проворством и быстротою медведица выныривала под стаей, хватала лапами и зубами зазевавшихся, не успевших взлететь птиц, потом плыла с добычей к берегу и на косе неспешно лакомилась нежным мясом и потрохами.

Однажды, обогнув небольшую сопку на мшистой поляне, медведица увидела канадских журавлей с кирпично-красными клювами и ногами. Священные у северных народностей птицы танцевали. Они стояли по кругу, отступали, кланялись и, выбросив, как для взлета, крылья, перебирали длинными стройными ногами, изгибали тонкие шеи, затем соединялись в белоснежный айсберг и расходились вновь. Любое движение было полно отточенной грации, изящества. Танцуя, птицы переговаривались на своем гортанно-картавом языке.

Медведица неподвижно стояла и смотрела на них, словно зачарованная волшебным танцем. Она даже забыла об охоте.

За много миль Кривошейка почуяла терпкий запах птичьего помета, издалека услышала ни на минуту не прекращавшийся гомон тысяч и тысяч пернатых. Она подходила к птичьему базару на мысе Блоссом, крупнейшему в Арктике. Взору ее открылись вплотную подступавшие к океану высоченные обрывистые скалы, сверху донизу испещренные террасами и террасками, уступами и уступчиками. На скалах не было снега, но они казались белыми от сугробов – гранит сплошь облепили птицы. Они прилетели со всего света и располагались колониями. У каждой колонии царили свои обычаи и законы.

Вот крупные кайры в строгих черных фраках. Самка откладывает только одно яйцо и поэтому оберегает его с особой заботой. Самец в неустанных трудах день и ночь: ловит в полыньях полярную треску – сайку и кормит свою подругу. Если подруге нужно отлучиться из гнезда, ее место тотчас занимает самец. С такой же заботой они выхаживают, пестуют птенца. В общем, крепкая семья. Переговариваются они по-вороньи – каркают.

Вот белые гуси. Вернее не найти пары. Они вместе всю жизнь; если гусыня погибает, гусак часто так и остается бобылем до конца дней своих. Гусак драчлив и по-змеиному шипит, отгоняя холостых самцов, но с подругой кроток и нежен. Птенца они пестуют целый год. А вот кулики, плосконогие плавунчики. В этой семейке все наоборот: серенький самец высиживает яйца и заботится о потомстве, а ярко окрашенная самка бездельничает и в любой момент готова наставить супругу рога.

В воздухе появилось арктическое чудо – розовая чайка, редчайшая птица. Нарисуй ее художник такой, какова она на самом деле, и не поверят люди, сочтут картину за плод безудержной фантазии. Ярко-розовая грудка и живот так и полыхают в солнечных лучах; головка и шея с тончайшим розовым оттенком – словно алая заря; спина и крылья серенькие, с благородным жемчужным отливом, клюв и ноги пронзительно-красные, а вокруг шеи ожерелье будто из черного бархата. Диво дивное парит над островом Врангеля…

А вот чистик, отличный ныряльщик и пловец. Достав со дна рачка, прежде чем приступить к трапезе, непременно тщательно прополощет его. Чистюля он. Чистик.

Закаркали кайры, пронзительно, как базарные торговки, закричали моевки и краснозобые казарки, раздались хриплые голоса беринговых бакланов. Самочки, сидя в гнездовьях, выбросили крылья, затолкали под живот любопытных птенцов, самцы, как по команде, взлетели. Кто нарушил покой птичьего базара? Бургомистр – огромная хищная чайка с загнутым клювом. Она не брезгует и вонючей падалью, но любимая ее пища – яйца и птенцы. Воздушный пират спикировал на землю, ударом мощного крыла сбил с гнездовья кайру, ухватил едва опушенного птенца и взмыл ввысь. Тело бургомистра дергалось в воздухе: он судорожно заглатывал лакомую добычу. Потом заходил кругами, вытянул книзу шею, высматривая, чем бы поживиться еще.

Но у птичьих колоний есть свои верные защитники – белые совы и соколы-сапсаны. Сидящая на зубчатой вершине скалы сова увидела разбойника острыми глазами, молнией подкинула свое ладное тело в воздух. Бой длился недолго. Вскоре бургомистр с разбитой головой кубарем покатился с высоты на каменистую косу. Сова опустилась рядом и с аппетитом позавтракала парным мясом.

Немало врагов у птичьих семейств, не из каждого яйца вылупится птенец. Вот кто-то скрывается за камнями, крадется на брюхе к гусиной колонии. Тощий, облезлый, остромордый, как бы весь в лишаях.

Ба! Да это же песец! Летом бесследно исчезает его роскошная голубовато-белая шубка, и он здорово смахивает на бродячую облезлую кошку. Песца вовремя заметила сова. Моргнула сердитыми янтарными глазами, неслышно снялась с кочки. С высоты она камнем упала на неудачливого охотника, вонзив в тощие жесткие бока когти-иглы, поднялась с ним в воздух. Затем выпустила живую ношу – бедняга хлопнулся на камни, взвыл от боли и с тявканьем, хромая сразу на обе передние ноги, заковылял в глубь острова. Гуси громко загоготали, благодаря защитницу сову.

При известной осторожности медведица могла бы спокойно жить здесь, кормясь яйцами, птенцами, а то и взрослыми птицами, потому что самочки, защищая родное гнездо, подпускали зверя почти вплотную. Ни белая сова, ни сокол-сапсан не смогли бы отогнать ее от птичьего базара. Но медведица не знала, какую серьезную опасность представляли для нее белые чайки, соединенные в большую стаю. Поодиночке этих птиц она видела чуть ли не каждый день – они питались остатками добычи зверя – и не обращала на них внимания. И сейчас Кривошейка безбоязненно, хозяйкой, углубилась в колонию белых чаек и принялась поедать беспомощных птенцов. В мгновение ока самки и самцы поднялись в воздух, сбились в плотную, непроницаемую массу. И живое облако, загораживая солнце, устремилось на незваную гостью. Птицы пребольно долбили клювами нос, лобовую кость, норовили выклевать глаза, рвали когтями шерсть, с ног до головы облили пометом. Медведица с рявканьем бросилась было в глубь острова, но белые чайки заставили ее развернуться и погнали к океану. Пернатые мстители не оставили ее в покое даже тогда, когда она переплывала широкий участок чистой воды, беспрестанно долбили клювами. Медведице пришлось нырять, плыть под водой, затем выныривать, чтобы глотнуть воздуха – при этом, спасая глаза, она закрывала их широкой лапой – и вновь нырять. Чайки улетели, когда зверь вскарабкался на кромку льда и убежал в торосы.

Да и не случись это неприятное происшествие, медведица через день-другой сама бы ушла во льды. Уж очень жарко ей было на суше в своей толстой шубе с длинной шерстью и густым подшерстком. На острове Врангеля в это время стояла невыносимая для нее жара – плюс четыре градуса.

Ближе к осени у Кривошейки испортился характер. Она стала капризной, раздражительной и агрессивной. Ни за что ни про что в кровь избила свою сверстницу, которая, повстречавшись во льдах, остановилась только посмотреть на нее. Когда Кривошейку постигала неудача в охоте, она с досады шипела, рявкала и колотила лапой по льду. У нее совсем пропал аппетит; чтобы поддержать свои силы, приходилось буквально заталкивать пищу в пасть.

Однажды что-то ворохнулось во чреве медведицы. От невыразимо сладостного ощущения сами собою подкосились ноги. Кто-то живой и настойчивый шевельнулся еще раз. Кривошейка растянулась на льдине, громко заурчала…

В середине сентября медведица вновь вышла к острову Врангеля. Суша была покрыта толстым слоем снега. Солнце уже не показывалось на небосклоне, лишь в полдень на два-три часа озарялся восток, хребты и сопки острова заливал малиновый свет. Скоро солнечный шар провалился в преисподнюю на долгие месяцы. Наступила полярная ночь. Птичьи базары опустели. На зиму птицы улетели в иные страны, где нет леденящего ветра и вдоволь пищи. Но по весне неведомая сила соединит их в стаи и вновь пустит в дальний путь на неприютный, но родной остров.

Только белая чайка да черный, словно обугленный, ворон остались здесь зимовать. Вообще-то метахлюк – черный ворон, – если верить старикам эскимосам, давным-давно был белым, как снег, как белая чайка. Тысячи лет назад Земля была покрыта мраком. Клюнул белый ворон черное небо – звездочка блеснула, клюнул еще – другая засияла. Расхрабрился и проклевал дыру с голову белого медведя. Вышло оттуда яркое солнце, на радость людям да зверям осветило Землю. Да вот беда: опалило ворона солнцем, черным он стал, словно головешка. Ни один эскимос не убьет эту птицу, даже слова ей обидного не скажет. Метахлюк – страдалец, священная птица…

Пернатых на острове осталось совсем мало, но зато появились тысячи моржей. Такого скопления исполинских клыкастых животных медведица ни разу не видела. Ржаво-коричневые, кирпичные, розовые, с налитыми кровью глазками, они лежали на каменистой косе вповалку и даже друг на друге, поводя толстыми вибриссами – усами, растущими из мясистой верхней губы. Мычание, рыки, визг, беспрестанное хлопанье ласт повздоривших самцов не умолкали ни на минуту. Животных донимали вши, спрятавшиеся в складках толстенной и твердой, как жесть, кожи, и они терлись телами о камни. За много миль лежбище издавало тяжелый, зловонный запах.

Медведица обошла моржей стороною. Однажды она по неопытности решила поохотиться на это клыкастое чудище и чуть было не поплатилась жизнью. Морж только с виду неповоротлив. В бою он неистов и дьявольски проворен; удар ласты страшен; поворот шеи – и опущенные бивни разят врага и сбоку, и сверху.

К концу сентября Кривошейка вышла к лагуне Дрем-Хед, узнала склон сопки, облюбованный ею для берлоги еще в первый приход на остров. Она не была в одиночестве. Именно на этой сопке решили залечь десятка два беременных самок. Медведицы рыли в плотно утрамбованном ветрами снегу берлоги и не обращали друг на друга ни малейшего внимания.

Истощение не грозило Кривошейке. Она нагуляла вдоволь жиру; на спине и огузке жировой слой был толщиною в десять сантиметров. Пять долгих полярных месяцев он будет «кормить» самку, наполнять сосцы густым, как сметана, молоком. Кроме того, прежде чем приняться за устройство берлоги, медведица раскопала на берегу занесенные снегом водоросли и стала с отвращением пожирать их. Через некоторое время жестокий понос очистил желудок, промыл кишечник. Затем наелась мха. Мох, напротив, вызвал запор. Потом добыла три нерпы и до отвала нажралась нежного тюленьего жира. Ее желудок вместил килограммов семьдесят, не меньше. С трудом поднявшись на склон сопки, она начала копать зимнее убежище.

Некоторые ленивые самки не утруждают себя подобной работой. Залегают на склоне сопки, ждут частую гостью острова Врангеля – пургу; снег засыпает медведицу толстым слоем – вот тебе и готовая берлога. Но Кривошейка не поленилась, захотела устроить берлогу по всем правилам. Не дожидаясь пурги, она сначала выкопала длинный узкий коридор, потом – «каюту» яйцеобразной формы, где свободно помещалась в полный рост. Стены тщательно утрамбовала лапами, исполосовала когтями. Маленькое вентиляционное отверстие «каюты» заткнула заранее заготовленным пучком мха. Стены быстро заледенели от дыхания.

Снаружи разбойничали трескучие морозы, а здесь было теплее на двадцать с лишним градусов. Теперь можно засыпать, не боясь замерзнуть. И Кривошейка улеглась на правый бок…

Под новый год, когда снаружи вовсю полыхало северное сияние и бушевали шестидесятиградусные морозы, в берлоге появилось совершенно беспомощное, глухое и слепое существо с реденькой шелковистой шерсткой, растущей из нежнейшей розовой кожи, с голубыми краями век и черным языком. Малец весил немногим больше полукилограмма и походил на раскормленного котенка. У него не было ни брата, ни сестрицы: первый раз самки рожают только одного детеныша. Едва появившись на свет, он огласил берлогу отчаянным визгом, но когда отыскал упругий, налитый молоком материнский сосок, тотчас замолчал, словно захлебнулся. Потом задвигались губы, заработали челюсти, и в берлоге раздалось частое жадное чавканье. Медведица громко заурчала от удовольствия…

Три недели пролежала Кривошейка на боку, ни разу не перевернулась, боясь ненароком раздавить живой комочек. Медвежонка она держала задними лапами, не позволяла ему коснуться снега, затем разрешила детенышу путешествовать по своему телу. Цепляясь за длинную шерсть крохотными изогнутыми коготками, он пробирался по обширному животу к груди, искривленной шее, и тогда медведица заботливо обогревала его своим горячим дыханием.

Рос медвежонок очень быстро, буквально не по дням, а по часам. Уже потемнели нос, губы, подушечки лап, тельце обросло густой шерстью, и розовых раковин ушек не видно – покрылись белыми волосками. Едва открылись чистые, блестящие, светло-карие глаза, едва слух различил первые звуки, медвежонок сполз на ледяной пол и заковылял, беспрестанно падая, по берлоге. Тщательно обнюхал все углы, затем углубился в длинный узкий коридор. В коридоре было значительно холоднее, чем в «каюте», потому что через вентиляционное отверстие задувал ледяной ветер. Там он мог простудиться. И Кривошейка грозно рявкнула. Медвежонок от испуга на мгновение прижался к полу, потом отчаянно завизжал и кубарем покатился обратно. Он так и не понял, откуда раздался этот устрашающий звук, потому что до сих пор медведица только ласково урчала. И сон, и покой Кривошейки был бесповоротно нарушен. Малыш есть малыш: хочется поиграть, побегать. Только недели две она отдохнула, когда у детеныша резались молочные зубки. Все это время медвежонок неподвижно лежал, зарывшись в шерсть, стонал и хныкал, как младенец, и кусал голыми деснами лапу. Но зубки наконец прорезались, и малыш вновь принялся резвиться.

Как-то темную берлогу затопил ровный голубовато-молочный свет. Стены ее как бы раздвинулись. Это окончилась долгая полярная ночь. Остров Врангеля, припай, бескрайние паковые льды осветило молодое солнце.

Кривошейка закряхтела, поднялась, протиснулась в коридор и взломала спиной каменной твердости снежный наст. Словно расплавленные потоки металла хлынули в берлогу. Медвежонок в углу зажмурился от страха. Тело его била крупная дрожь. Но медведица безбоязненно вылезла наружу и рявкнула, подзывая детёныша. Тот подполз на брюхе к выходу. Лапой она извлекла своего малыша из снежного убежища.

Медвежонок недолго жался к материнским ногам, со страхом глядя из-под лохматого брюха на огромный яркий мир, открывшийся ему со склона сопки. Сделал несколько нерешительных шажков по снегу. Лапы заскользили по зернистому, отшлифованному ветрами насту. И он с радостным визгом поехал на задушке вниз. Кривошейка заспешила следом, поймала несмышленыша лапой. Но медвежонок вырвался и вновь покатился. Медведица сердито рявкнула. Куда там! Ничто не могло оторвать медвежонка от забавы. Наказывать малыша ударом тяжелой лапы мать еще не решалась: можно ненароком зашибить его.

То там, то здесь на склонах сопок, обращенных к океану, вскрывались медвежьи берлоги. Громадные звери выводили своих детенышей на прогулку. К вечеру они непременно возвращались обратно. Вдоволь наигравшиеся, умаявшиеся малыши мгновенно засыпали. Так повторялось несколько дней подряд. Неокрепший организм должен был привыкнуть к новому образу жизни. Да и медведицам после беспрерывного пятимесячного лежания сразу пуститься в скитания было нелегко.

Однажды, когда Кривошейка собралась вывести медвежонка на очередную прогулку, снаружи раздался злобный лай, скрип снега, голоса. Лютых своих врагов – собак и людей – зверь учуял сразу. Не спастись бегством с неопытным малышом на спине, который свалится при первом же резком движении корпуса! Это Кривошейка поняла сразу. Оставить, бросить детеныша медведица не могла.

И она решила принять неравный бой. С необычайным проворством выпрыгнула наружу, рявкнула и зашипела, обнажив серый язык и мощные клыки. Людей было четверо. Один стоял поодаль и с трудом удерживал на поводках двух лохматых бесновавшихся псов-великанов. Другой, страховщик, опустился на правое колено, вскинул к плечу короткий армейский карабин. Двое, с заледеневшими бородами, в темных очках, в унтах, ушанках и бараньих полушубках, нерешительно приближались к зверю.

– Может, уйдем от греха, Игорь Валерианович? Чересчур агрессивная…

– Уйти проще всего. Что-то у нее с шеей? Искривлена коромыслом… Аверьянов! Стрелять только в случае нападения! Если сдали нервы, передай карабин Михаилу. – Понял, Игорь Валерианович. Стреляю только в случае нападения. Нервы в порядке.

Тот, кого звали Игорем Валериановичем, скинул меховые рукавицы. Они повисли на тесемках. Затем неторопливо, стараясь не делать резких движений, снял с плеча ружье. Прицелился.

– Вы ей в глаз не угодите…

– Пойди к черту! Кто ж под руку говорит!

Хлопнул выстрел. Летающий шприц впился Кривошейке в щеку. Медведица выдернула металлический шприц лапой и сделала угрожающий выпад.

– Аверьянов, не стрелять! Всем отходить назад! – приказал Игорь Валерианович.

Люди поспешно спустились по склону, зашли за обледенелую скалу. Изредка воровато выглядывали из-за укрытия, смотрели вверх.

– Все еще стоит. Шипит.

– Медвежонок вылез! Ластится к мамке…

– Залегла. Голову откинула. Готова, братцы!

– За мной! – коротко приказал Игорь Валерианович. Препарат, по своим свойствам схожий с ядом кураре, на некоторое время обездвижил Кривошейку. Она растянулась на снегу и не могла пошевелить ни головой, ни лапой. Даже веки открывала с великим трудом.

Игорь Валерианович, известный зоолог, исследователь фауны Арктики, ученый с мировым именем, унимая расходившееся от быстрого подъема сердце, первым подошел к зверям. Медвежонок с шипением бросился на него и начал кусать ноги в толстых собачьих унтах.

– Боевой, чертенок! – одобрительно сказал ученый, развернул заранее приготовленный пустой рюкзак, поймал маленького храбреца за холку и на время засунул его туда – чтобы не мешал. – За работу, товарищи.

Люди быстро произвели мечение Кривошейки. К ушам прикрепили пронумерованные сережки из нержавеющей стали; на огузке стойкой красной краской вывели номер: 141.

– Приходит в себя, Игорь Валерианович. Поосторожнее.

– Да, да, заканчиваю… Теперь посмотрим, мадам, что у вас с шеей… М-мда, ясно. Так я и думал. Виноват не клык моржа – виновато всеядное, весьма опасное для фауны Земли двуногое существо. Гомо сапиенс – человек разумный. Пулевое, глубоко проникающее ранение. Теперь мне понятно, почему ты, голубушка, была так агрессивна с нами…

Через полчаса препарат прекратил обездвижущее действие, и медведица поднялась. Вдосталь навизжавшийся и охрипший в рюкзаке медвежонок был освобожден, жался к материнской ноге.

Люди и собаки ушли, не причинив зверям вреда.

Но медведица не поверила в это. Она не могла верить людям и собакам, потому что очень много горя они внесли в ее жизнь. Кривошейка посадила детеныша на свою спину, поспешно покинула берлогу и остров Врангеля. Звери ушли в паковые льды, забившие пролив Лонга.

В полночь над островом Врангеля разыгралось необычайно яркое северное сияние. Гигантские цветастые змеи в неистовом яростном поединке носились в вышине друг за другом, ударялись, сплетались телами, ежеминутно меняя пронзительную окраску. На заснеженные склоны Дрем-Хеда, на паковые льды словно выбросились тысячные косяки шевелящихся, бьющихся в агонии разноцветных диковинных рыбин. Небесный огонь был столь ярок, что отблески играли даже на обтянутой прокопченными оленьими шкурами яранге. Взлаивали, выли лохматые ездовые псы, привязанные за нарту с закрепленным остолом.

В яранге четверо – работники биологической экспедиции из Московского института эволюционной морфологии и экологии животных АН СССР; один доктор и три кандидата биологических наук. На острове Врангеля они безвыездно полгода ведут наблюдения, изучают жизнь белого медведя.

Два жирника (фитиль, плавающий в растопленном жире моржа) освещали чистым, ярким пламенем теплейшие собачьи спальники, груды рюкзаков, карабины и ружья, раскаленную железную «буржуйку» на земельной разделке с выводом через крышу. В «буржуйке» потрескивал уголь. Ученым не спалось. Северное сияние нездорово действует на непривычную к Арктике психику городского человека. Игорь Валерианович в тренировочном костюме лежал на спальнике, читал английскую брошюру об арктических животных. Изредка он чертыхался и делал энергичные карандашные пометки на полях.

Кандидаты наук азартно резались в «дурака». Игорь Валерианович задремал, уронив раскрытую брошюру на грудь. Ему, очевидно, снилось что-то страшное: он дергал головою, постанывал, скрежетал зубами. Когда на улице бушует яркое северное сияние, полярникам снится всякая чертовщина.

Вдруг ученый вскрикнул и резко сел на спальнике, вытаращил глаза. Все оставили карты, глядя на своего начальника. Наконец взгляд Игоря Валериановича принял осмысленное выражение. Он криво усмехнулся, повертел в руках красочную английскую брошюру, которую читал четверть часа назад.

– Что, Игорь Валерианович? Кошмар?

– Еще какой, ребята… Пожалуй, стоит рассказать.

– Слушаем, Игорь Валерианович.

– Так все зримо, четко, в цвете, как наяву… Там, где бухта Роджерс, где как бы въезд на остров Врангеля, будто стоит громаднейших размеров памятник, архитектурный ансамбль, все из чистейшего белого мрамора. Да… На высоченной колонне-постаменте – белая медведица. Та самая, с искривленной шеей, которую мы сегодня метили. Нет, она не просто повернула голову, а стоит именно с искривленной, перебитой пулей шеей. Слева и справа от постамента – мемориальные доски, очень большие, в три человеческих роста. На одной высечены ставшие хрестоматийными для зоологов слова Джулиана Хаксли[1]: «Крупные животные, свободно и безбоязненно разгуливающие по необозримым просторам, – это зрелище волнует и восхищает подобно созерцанию прекрасного здания или прослушиванию гениальной симфонии». Не правда ли, звучит как издевательство по отношению к той, с искривленной шеей, что стоит на постаменте?… Другая доска сплошь исписана. Знаете чем? Цитатами вот из этой брошюры. – Игорь Валерианович раскрыл книжку и начал переводить с английского те места, которые помечал карандашом: – «…медвежата залегли на туше застреленной матери, злобно ворча и фыркая…», «Мы выстрелили и тяжело ранили одного из медвежат…», «…минимальное число белых медведей, убиваемых ежегодно во всем мире, превышает 1300…», «Предполагают, что в полярной области все еще бродят 11000—12 000 белых медведей…»

Игорь Валерианович отбросил брошюру, замолчал.

– Пожалуй, цитаты более соответствуют характеру памятника… – задумчиво сказал один из кандидатов.

– Ваш сон вовсе не кошмарный, Игорь Валерианович, – вставил другой. – Не сон, а явь. Действительное положение вещей.

– Явь бывает пострашнее самого кошмарного сна, – добавил третий.