Повесть о белой медведице
- -
- 100%
- +
Боевитый медвежонок обрадовался появлению птиц и зверей и начал гоняться за ними. Он думал, что все живые существа, населяющие этот огромный солнечный мир, созданы для забавы.
Медведица шла неторопливой поступью, покачивая искривленной шеей из стороны в сторону. Когда медвежонок кусал ее задние ноги, она останавливалась. Малыш поднимался на дыбки, отыскивал пахнущий рыбьим жиром сосок и подкреплялся. Изредка он начинал фукать и скулить – уставал. Медведица тотчас ложилась; детеныш вскарабкивался на широкую спину, впивался коготками в мягкую подпушь. Если на пути встречались широкие разводья или полыньи, переплыть которые малышу было не под силу, он цеплялся зубами за короткий материнский хвост и таким образом благополучно переправлялся с Кривошейкой на противоположную сторону.
Ни на песцов, ни на бургомистра, ни на ворона медведица не обращала никакого внимания, но за полетом белых чаек следила зорко и неотступно. Чайки недаром кормятся возле белых медведей. Они зарабатывают пищу неустанным трудом. Белые чайки – разведчицы. Летая над ледяными полями, они криком и направлением полета указывают медведю местонахождение тюленей.
Вот и сейчас одна из чаек, вернувшись из облета, спикировала на Кривошейку, ударила крылом лобастую голову и пронзительно прокричала. Проделала это вторично. Медведица поспешила за птицей. Изредка она поднималась на задние лапы, принюхивалась и оглядывала торосистые поля. Чтобы лучше видеть, Кривошейка подпрыгивала. Мили через три зверь наконец обнаружил тюленя. Это был лахтак – морской заяц. Лахтак похож на «сухопутного» зайца: круглая морда, торчащие уши. Он грелся на солнышке возле лаза, проделанного во льду. Зайчишка весом за триста килограммов и размером немногим меньше коровы. Теплые весенние лучи смаривали его, он засыпал ровно на минуту, затем беспокойно крутил головою, высматривал глубоко посаженными глазами: нет ли какой опасности. Осторожный, всегда начеку. Иначе в Арктике нельзя. Не выживешь.
Медведица ударом лапы заставила медвежонка залечь и не двигаться. И поползла к тюленю, хоронясь за торосами, на открытом месте прикрывая нос правой лапой и сливаясь со снегом. Да, видно, не учла Кривошейка направление ветра, и лахтак почуял хищника. Проворно поднялся на передних ластах, запрыгал, к лазу, бултыхнулся в воду. От досады медведица, поднявшись, так хватила лапой по торосу, что от него отлетел кусок пуда на три.
Но еще не все было потеряно. Не подходя к лазу (лахтак теперь едва ли к нему приблизится), она начала искать продухи – небольшие лунки. Каждые десять минут морской заяц вынужден просовывать морду в лунку, чтобы глотнуть воздуха, иначе он захлебнется. Медведица обнаружила пять таких лунок на одинаковом удалении от лаза, по окружности. Если к одной из лунок по каким-либо причинам нельзя подойти, в запасе есть еще четыре. Осторожен, предусмотрителен и хитер морской заяц.
Кривошейка залегла возле лунки. Подбежавший детеныш сделал то же самое уже без приказания родительницы. Два песца, пять белых чаек, бургомистр и ворон сидели на небольшом расстоянии друг от друга и напряженно следили за исходом охоты.
Долго пролежала медведица, приготовив левую лапу для удара. Но лахтак, видно, заподозрил недоброе, не приближался к продуху. Тогда Кривошейка начала негромко прихлопывать лапой по льду: точно такой же звук издают ластами тюлени, когда передвигаются по льдине. Пуглив морской заяц, но и любопытен не в меру. Вот на это-то и рассчитывала умная медведица. И действительно, услышав снизу знакомые звуки, тюлень тотчас просунул голову в продух: кто-то там появился?
Удар был молниеносен, а смерть мгновенной. Просунув лапу в продух, Кривошейка зацепила когтями добычу. Можно было бы расширить свободной лапой продух, но ей не терпелось вытащить тюленя наружу. И она протянула тушу через узкое отверстие, ломая бедняге кости.
Три дня пировала медведица. Сразу столько жира и мяса ей не съесть. Нажравшись, тут же отсыпалась, зажав медвежонка, чтобы тот не убежал, между ляжками. Детеныш, хотя и продолжал сосать молоко, тоже познал вкус нежного тюленьего жира.
Нахлебники терпеливо ждали, но не решались в присутствии хозяйки приблизиться к добыче. Но вот медведица ушла. Первыми на остатки туши набросились песцы.
Они жрали очень торопливо, жадно, заглатывали целыми кусками. Бургомистр, ворон и белые чайки ожидали своей очереди.
Песцы наконец насытились и побежали догонять кормилицу. К изрядно обглоданной туше подлетел бургомистр. Раздались частые удары клюва о кости. Ворон и белые чайки ждали.
Бургомистр улетел – туда, куда ушла медведица с медвежонком, куда побежали песцы. Теперь очередь ворона.
Белые чайки насыщались последними.
Субординация, порожденная физической силой, соблюдена.
Что-то заставило Кривошейку круто свернуть в сторону. Она пошла медленнее, пригнув голову и шумно нюхая расширенными ноздрями воздух.
Возле снежного бугорка медведица остановилась, быстро раскопала, раскидала его задними лапами.
В пещерке, рядом с лазом, лежал новорожденный нерпенок, покрытый нежной серебристой шерсткой. Ледяную колыбель ему по-крысиному выгрызла зубами мать. Малыш еще не умел плавать, тонул и некоторое время должен был лежать здесь; изредка из лаза появлялась нерпиха, чтобы покормить детеныша.
Нерпенок – всегда желанное медвежье лакомство. Да слишком мал он, чтобы насытить громадного зверя. Тогда Кривошейка столкнула нерпенка в воду. Захлебываясь, тот отчаянно завизжал, забил ластами. На помощь немедленно приплыла мать. Вот на это и рассчитывала медведица. Поддерживая детеныша передними ластами, нерпа попыталась вытолкнуть его наружу, в пещерку. Медведь ухватил лапами сразу и мать, и детеныша, рывком извлек их из лаза. Нерпенок сразу испустил дух, а нерпиха была жива и запрыгала по снегу, пытаясь пробиться к единственному спасению – лазу. Медведица же забавлялась с ней, как кот с пойманным мышонком: подпускала почти вплотную к лунке, потом отбрасывала лапой далеко в сторону, вновь подпускала и опять отбрасывала. Когда ей надоело развлекаться таким образом, она прикончила нерпу ударом лапы…… На моржа Кривошейку навела белая чайка. Зверь плавал в полынье кругами. Изредка он, показав толстенный зад, вертикально уходил на восьмидесятиметровую глубину и пропахивал бивнями дно, отыскивая рачков, звезд и ежей. Это был старый, предпочитавший полное одиночество самец, антохпак, как зовут его эскимосы, с морщинистой, в шишковатых наростах ржаво-коричневой шкурой и сильно сточенными бивнями. Каждые десять минут он выныривал, издавал громкое долгое мычание и фырканье, жадно хватал раскрытой пастью воздух.
Ни один белый медведь не нападет на моржа в воде. Победителем, безусловно, выйдет морж: пловец он превосходный. И Кривошейка хотела уйти, но как раз в это время антохпак решил отдохнуть. Он подплыл к кромке пакового льда, с тяжким вздохом на треть перевалил свое чудовищно огромное, толстое, почти круглое тело. Затем, с треском вонзая клыки в лед, до предела напрягая шейные мышцы, вылез из воды и улегся у подножия высокого тороса. Недаром латинское название моржа в переводе звучит так: «Те, кто ходит на зубах».
В редчайших случаях белые медведи отваживаются вступить в поединок с клыкастым исполином…
Медведица не решилась напасть в открытую, хотя в её желудке уже целую неделю не было ни кусочка мяса, а в сосцах кончалось молоко. Голод в который раз заставил Кривошейку проявить изобретательность, смекалку.
Она обошла полынью, ведя за собою медвежонка и нахлебников, и приблизилась к торосу, у подножия которого отдыхал морж, с противоположной стороны. Вскарабкалась на зубчатую вершину, цепляясь когтями за выступы, воровато заглянула вниз. Морж дремал, не чуя беды.
Ударом лапы Кривошейка отломила кусище льда. Услышав глухой треск, морж закрутил головою, потом запрыгал на ластах к воде. Но было уже поздно. Медведица, как человек, подняла передними лапами глыбу льда, встав на дыбки, швырнула смертоносный груз точно в голову морского великана.
Морж остался лежать возле кромки.
VI
До предела загруженный ящиками с керном грузовой «МИ-4» возвращался из геологической партии на базу, в затерянный на побережье пролива Лонга поселок с центральной усадьбой оленеводческого совхоза. Гражданские летчики, оленные люди – чукчи, охотники на морского зверя – эскимосы – вот и все население поселка.
Экипаж – трое: командир, штурман и бортмеханик. Это были люди совсем молодые, недавно закончившие училище и мечтавшие работать в полярной авиации еще со школьной скамьи.
Месяц май. На материке цветут сады под теплыми солнечными лучами, но здесь, в Арктике, весной и не пахнет. По-зимнему яростно сверкают снега, сплошь покрывшие скудную, без единого деревца землю. Скалы и хребты в толстых ледяных панцирях. Даже на южных склонах не посерел, не подтаял снег.
Покрытый сверху ярко-красной краской, цветом полярной авиации (в случае вынужденной посадки машина такого цвета хорошо заметна на снегу), «МИ-4» вышел к проливу Лонга и полетел вдоль узенькой полоски чистой воды, образованной недавним штормом. Отсюда до базы рукой подать.
Саня, бортмеханик, небольшого роста розовощекий крепыш, баламут и заводила, которого невозможно представить себе грустным или просто задумчивым, всегда рот до ушей, прильнул к иллюминатору, рассматривая паковые льды.
Взломанные штормами льдины топорщились гребнями, беспорядочно налезали друг на друга и переливались всеми цветами радуги. Над свинцовой водой проносились стаи кайр, у кромки отдыхали моржи и нерпы. Заслышав гул вертолетного двигателя, морские звери тотчас ныряли.
Саня перевел взгляд на горизонт и невольно раскрыл от удивления рот. Прямо перед ним в проливе Лонга появился большой остров, хотя по карте никакого острова здесь не было. Четко обозначились обрывистые берега, уходящие вдаль сопки, скалы, зубчатые хребты. В Арктике нет и не может быть леса, но чудесный остров был покрыт дремучей тайгою, на вершине высоченной сопки торчало одичавшее деревце, и черная тень от него явственно легла на синий снег. Вдоль побережья вытянулось селение с рублеными темными избами…
Не раз и не два видел Саня подобную чертовщину, протирал глаза, крутил головою, стараясь стряхнуть навязчивое видение, но волшебные острова не исчезали.
Бортмеханик соскочил с откидного дюралевого сиденья, встав на вертикальную лестницу, просунул голову в пилотскую кабину.
– Вовка! Мишка! Справа по борту остров! – прокричал он.
Вовка, то бишь командир экипажа, красивый рослый парень с модными, опущенными книзу итальянскими усами и бачками, досадливо поморщился. Сколько раз можно говорить этому обормоту, что в воздухе ни Вовок, ни Мишек нет. Хоть кол на голове теши! Есть командир и штурман. Вовка и Мишка они ему на земле, когда вечерами отплясывают в поселковом клубе.
Владимир немного важничал после своего назначения командиром экипажа. Он неторопливо повернул голову в сторону пролива Лонга, воздержавшись от нотаций, с видом знатока сказал:
– Мираж. По-моему, разновидности фата-морганы. Нечто подобное в 1811 году увидел промышленник Санников с северного побережья острова Котельного, а позже – Фердинанд Петрович Врангель во время своей безуспешной попытки достигнуть открытый им остров… Кажется, начинает исчезать.
Саня бросился к иллюминатору.
По обрывистым берегам острова заструилась легкая зыбь, похожая на поземку. Поземка быстро, прямо на глазах, разрасталась, заволакивала, стушевывала скалы, хребты, сопки, селение. Несуществующая земля превратилась в сплошную бело-серую массу, похожую на грозовое облако. И, подобно парам жидкого азота, облако вдруг исчезло без следа. На его месте были паковые льды с разноцветными торосами.
До базы оставалось четверть часа лёта, когда неугомонный Саня, возбужденный, с блестящими глазами, опять просунул голову в пилотскую кабину.
– Вовка! Мишка! Справа по борту «дядюшка» с детенышем!…
Он считал себя чуть ли не коренным северянином, а местный люд называет белого медведя «дядюшкой», а бурого – «племянником».
– Здесь нет ни Вовки, ни Мишки, – начал было металлическим голосом командир. – В воздухе мы…
– Да будет тебе выпендриваться! Слушай! У меня идея. Давай «дядюшку» отгоним, а медвежонка поймаем!…
– Как всегда, очень неумная идея пришла в твою светлую головку, Санек. – Командир сменил гнев на милость – на этого черта невозможно долго сердиться. – Белый медведь с 1956 года находится под охраной государства, записан в Международную Красную книгу. За подобную авантюру нам шею намылят. И правильно сделают. И прежде всего мне – как командиру.
– Да что ты городишь! «Охрана, Красная книга»… Я ведь не изверг и не предлагаю убить зверя. Я зверей очень даже люблю. Слушай: устроим медвежонку какой-нибудь загончик при общаге, будем воспитывать его, кормить. Жрет много? Не обедняем. Объедок из столовки ему во как хватит! – И Саня ударил ребром ладони в меховой кожаной перчатке по своему горлу.
– Но мы не имеем права захватывать медвежонка. Понимаешь? Наши действия противозаконны.
– Откуда только таких слов понабрался… Святая наивность! Не маленький ведь, пора врать научиться. Скажем так: медвежонок приблудился к поселку, сиротка, мол, без роду и племени, и прочее. Усек? А о том, что мы его захватили во время рейса, никому ни гугу. Слушай: прилетаем с медвежонком на базу, запираем его в вертолете. Идем в общагу. Вечерком я с рюкзачком под курткой топаю на вертодром, охране говорю, что кое-какие шмотки в машине забыл. Усек? Открываю дверцу, медвежонка – в рюкзак, и все в ажуре. Словом, операцию «Медвежонок» целиком и полностью беру на себя… Да решайся же, командир, уйдут в торосы – не отыщешь!
– Потом медвежонка можно в зоопарк переправить, – поддержал бортмеханика штурман Михаил. – Это бурых медведей у них хоть пруд пруди, а за белого они ухватятся, только свистни. – Да брось ты его уговаривать! – вдруг зло крикнул Саня. – По инструкции всю жизнь хочет прожить!. Это нельзя, то нельзя. Диспетчер, а не вертолетчик! За что только в тебя Наташка влюбилась? Будь я девчонкой…
Вместо ответа командир резко повернул вправо штурвал – «МИ-4», описав короткую дугу, лег на обратную линию полета, затем углубился в паковые льды.
Впервые в короткой своей летной жизни командир сразу дважды грубо нарушил инструкцию. Во-первых, без крайней надобности и без разрешения руководителя полета отклонился от линии полета; во-вторых, повел машину над океаном – одномоторному вертолету, каким был «МИ-4», не «поставленному» на поплавки, делать это категорически запрещено: в случае отказа двигателя произойдет катастрофа, ведь внизу могут оказаться мелкие, раздробленные штормами льды, они не выдержат многопудовую тяжесть, перевернутся.
«Вертушка», как называют вертолеты полярники, снизилась. Сначала пилоты увидели длинную цепь редких следов, убегающих к Северному полюсу. Через минуту полета заметили медведицу. На заду четко просматривался номер, написанный яркой красной краской: 141. Она во весь дух мчалась прочь от громадной гудящей стрекозы, унося на спине подпрыгивающего от резких движений детеныша.
– Шея какая-то у нее странная, – заметил командир.
– Ага. Искривлена здорово, – подтвердил бортмеханик. – Меченая. На острове Врангеля этим занимаются.
«МИ-4» зашел слева от зверей – Кривошейка шарахнулась в правую сторону, и медвежонок не удержался, скатился в снег с широкой спины. Медведица тотчас оборвала стремительный бег.
Вертолет завис над зверями. Кривошейка вскинулась на дыбки, зажав задними лапами насмерть перепуганного медвежонка, разинула пасть со страшными, в палец, клыками и серым языком, и даже сквозь грохот вертолетного двигателя люди услышали отчаянный рев. Передними лапами с выпущенными когтями зверь неуклюже размахивал в воздухе. Он будто кричал: «Уходите! Я не причинил вам зла! Что вы делаете?!»
Ураганный ветер, поднятый винтом, сбил в одну сторону его длинную, с золотистым отливом шерсть.
Поединок был явно неравный. Человек, вооруженный мощной техникой, и дикий зверь, способный защищаться лишьударами передних лап и клыками… Но медведица не сдавалась.
Саня лихорадочно соображал: что предпринять, как обратить зверя в бегство? «Ракетница!…» Он достал из-под сиденья ракетницу, распахнул дверцу багажного отделения. Стрелять в медведицу не смог, пожалел; выстрелил рядом, в торос. Красная сигнальная ракета с шипением и шлейфом дыма забилась в ледяных глыбах и погасла, не причинив зверю вреда. Тот не обратил на нее никакого внимания, продолжал реветь и размахивать передними лапами, как бы отгоняя вертолет.
Саня вошел в азарт, плохо соображал и не ведал сам, что делает… Взгляд его упал на порожнюю бочку из-под солярки, которую вертолетчики вывозили с буровой. По неаккуратности облитая горючим, она жирно блестела в полутьме багажного отделения. За околицей любого арктического поселка гниют десятки, а то и сотни тысяч заржавленных порожних бочек из-под горючего. На одном острове Врангеля, например, их скопилось шестьдесят – семьдесят тысяч. Их ни разу не вывозили на материк – мол, овчинка выделки не стоит – и никто не учитывал.
«А если?…» Саня рывком повалил поставленную на «попа» бочку, подкатил ее к выходу. Дрожащими пальцами переломил ракетницу, вогнал в ствол толстый патрон. Потом вытолкнул бочку на лед.
Едва раздался громкий дребезжащий звук, Саня выстрелил. Огненный заряд пробил металл. Бочка вспыхнула факелом. Вертолет тотчас отлетел в сторону.
И только тогда медведица оставила на произвол судьбы своего малыша и бросилась прочь. Она скрылась за гребнями торосов.
Медвежонок ни жив ни мертв лег на лед, закрыл глаза лапами, боясь смотреть на синеватые языки пламени, рвущиеся на ураганном ветру от бочки.
Этого-то и добивались люди.
Не рискуя сесть, «МИ-4» завис в полуметре от льдины; Саня открыл дверцу багажного отделения и спрыгнул на снег. Был он в одном свитере, а кожаную, на меху, летную куртку держал в руках, намереваясь ею накрыть медвежонка.
При появлении человека медвежонок бросился наутек. Но был он очень толстый от жирного материнского молока и нерпичьего жира, неповоротливый и быстро устал и поступил так, как поступают все медвежата, умаявшиеся от преследования врага: ложатся, зарывают голову в снег или мох.
Саня сгреб медвежонка в охапку, пригибаясь под работающими лопастями винта, побежал обратно к машине. Зверенок отчаянно ревел и все пытался укусить своего врага за руку в меховой перчатке.
Очевидно, услышав зов о помощи своего детеныша, Кривошейка, презрев опасность, выбежала из торосов. Она не скользила по наледи, потому что подошвы лап белых медведей покрыты густым грубым волосом. Словно по воздуху, громадный зверь мчался на машину.
Саня с живой ношей успел-таки вскочить в багажное отделение и захлопнуть изнутри дверцу. Командир тотчас начал подъем.
С вертолетом случилось что-то неладное: оторвавшись метра на два, он начал вдруг крениться кабиной. Лопасти вращавшегося винта вот-вот чиркнут лед, и тогда неминуемо произойдет катастрофа: вертолет завалится набок, воспламенится раскаленный двигатель или тяжелые ящики с керном сместятся, пробьют запасную бочку с авиабензином – от искры она взорвется.
Глянув вниз, командир увидел медведицу. Она висела на колесе, ухватившись за него передними лапами. Многопудовая туша и не позволяла до предела загруженной машине набрать высоту.
– Медведица на колесе! – прокричал он.
Бросив запутавшегося в куртке медвежонка на дюралевый пол, Саня рывком открыл дверцу. Медведица висела с задранной мордой. На ушах у нее были металлические сережки. Она подтягивалась на передних лапах, затем рывком опускалась, силой и тяжестью тела тянула вертолет вниз. Машина раскачивалась маятником, готовая вот-вот потерять управление и рухнуть на лед. Кроме того, резиновая покрышка колеса долго не выдержит таких рывков, сорвется с обода, а на одном колесе не сесть, непременно завалишься набок…
Глаза зверя и человека встретились.
Саня с ужасом представил, как взорвавшаяся запаска разнесет и машину, и людей на куски. Если же вдруг произойдет чудо и вертолет сядет, не повредив винта, с целой, не сорванной с обода покрышкой, разъяренная медведица ударом мощной лапы пробьет корпус, отомстит людям за похищение детеныша.
Медлить было нельзя. Держась руками за металлический дверной косяк, Саня присел и выставил ногу наружу. Затем твердым каблуком унта ударил по огромной когтистой лапе, вцепившейся в толстое, как бочонок, колесо. Медведица повисла на одной лапе. Бортмеханик ударил по другой – и зверь упал на лед.
И только теперь вертолет, почувствовав облегчение, рывками набрал высоту.
«МИ-4» покружил над медведицей. Она полулежала, задрав голову и немигающе глядя на машину.
В пилотской кабине затрещал, запищал приемник, и раздался тревожный голос руководителя полета:
– Полста шесть два пять! Я – «Север»! Не вижу вас! Ваше место?
– Я – борт полета шесть два пять. Немного отклонился от линии, – спокойно ответил командир. – Буду… буду пятнадцать двадцать.
– Понял вас, понял. Конец связи.
Когда «МИ-4» летел над побережьем, медведица с кряхтеньем поднялась, прихрамывая, пошла в ту сторону, куда полетела машина
Но этого пилоты уже не видели.
Саня проклинал и себя и ту минуту, когда ему пришла в голову затея пленить медвежонка. Но кто, кто знал, чем все это обернется!
Саня действительно любил животных. Своей, конечно, очень странной любовью. И если б кто обвинил его в неоправданной жестокости к «братьям нашим меньшим», он бы мог рассказать, как прошлой осенью подобрал в поселке облезлого, в лишаях, с перебитой лапой пса, выходил, воспитал, вырастил его, не жалея ни сил, ни времени. Да и все поселковые собаки знали и любили этого краснощекого крепыша, и когда он шел с аэродрома в общежитие, со всех ног бросались к нему: для псов в кармане бортмеханика всегда припасено лакомство.
Но дело было сделано; запоздалое сожаление лишь терзало сердце, но уже ничто не могло изменить…
Поздно вечером, когда в общежитии пилотов наконец воцарилась тишина и задремала дежурная в своем закутке возле выхода, Саня спрятал под курткой свернутый рюкзак и зашагал к аэродрому. Своего Урмана, пса-великана, помесь овчарки и ездовой лайки, он заблаговременно вывел на улицу. Урман, несмотря на протесты дежурной, открыв мордой входную дверь, чуть ли не каждый день проникал в комнату хозяина и ночевал у него под кроватью. Это командир и штурман посоветовали вывести собаку. Неизвестно, как бы овчарка-лайка реагировала на соседство дикого зверя, хотя Урман умный и послушный пес. Извечные враги, природа могла взять свое. Договорились так: Саня приносит медвежонка в комнату, где жили он, Владимир и Михаил, и медвежонок проводит здесь ночь, а о «находке» объявляют поутру.
На аэродроме Саня поднялся в сторожевую будку и сказал часовому, что забыл в «МИ-4» кирзовые сапоги, которые ему срочно понадобились. Врать он умел мастерски.
Медвежонок по-змеиному зашипел из-под дюралевого сиденья, увидев залезавшего в багажное отделение вертолета человека. Он кусал руки в меховых перчатках, которые поспешно заталкивали его в рюкзак.
Мимо сторожевой вышки Саня подошел, громко распевая модную песенку и размахивая рюкзаком, чтобы заглушить рявканье медвежонка и скрыть взбрыкивающее в рюкзаке живое существо. Часовой проводил бортмеханика удивленным взглядом.
И вот он в комнате. Запер дверь на ключ. Командир и штурман не ложились, ждали.
Медвежонка высвободили из рюкзака. Он испуганно огляделся, щурясь от яркого электрического света, затем свернулся в комочек и спрятал морду между задними лапами. Правой передней лапой он прикрыл голову, словно опасаясь, что по ней нанесут удар. Люди решили, что зверенок голоден. Вылили в миску банку сгущенки, совали ему хлеб, шоколад, холодные котлеты. Но малыш не притронулся к пище. Наконец оставили его в покое.
Командир и штурман разделись и легли. Саня в тренировочных рейтузах и майке, перекинув через плечо мохнатое полотенце, повернул ключ, намереваясь выйти в умывальник. Он приоткрыл дверь и оглянулся, беспокоясь, как бы медвежонок не выскочил следом.
У порога стоял Урман. Проникнув в общежитие мимо задремавшей старушки-дежурной, он терпеливо поджидал, когда откроется дверь хозяйской комнаты.
И она открылась. Урман, вздыбив шерсть на загривке, чуть не сбив хозяина с ног, с глухим рычанием бросился на медвежонка.
Это произошло так быстро и неожиданно, что никто не успел ничего предпринять.
Когда Саня наконец сообразил, что случилось, и оттащил пса от зверя, все было кончено. Медвежонок лежал в лужице крови с располосованной клыками глоткой.