Повесть о белой медведице

VII

Медведица приближалась к поселку крадучись, иногда ложилась и ползла по-пластунски. Ее вовсе не интересовала вкусно пахнущая свалка. Ей нужен был другой запах – острый запах чада, и бензина. Так пахло то громадное гудящее существо, во чрево которого успел вспрыгнуть с медвежонком человек и которое с режущим свистом поднялось в воздух.

Аэродром находился с противоположной стороны поселка. Осторожная, пуганая Кривошейка, разумеется, не решилась пройти к нему через слободку и сделала большой крюк, углубившись в сушу. У подножия гигантской сопки она залегла, наблюдая за аэродромом. В сереньких сумерках белой ночи, освещенные яркими прожекторами, рядком выстроились покрытые сверху красной краской «Аннушки», по соседству отдыхали два вертолета: один совсем маленький, «МИ-2», другой побольше, «МИ-4». Возле сторожевой вышки прохаживался часовой, за плечом у него торчал короткий ствол карабина с примкнутым блестящим штыком.

Кривошейка поползла к аэродрому. Через полсотни метров терпкая, сильная струя очень знакомого ей запаха так и шибанула в нос. Почти одновременно широкая грудь коснулась твердого бугорка, скрытого под снегом. Кривошейка поспешно раскидала лапами смерзшиеся комья.

Она узнала своего детеныша сразу.

Зверь крупно задрожал всем телом, кряхтенье, стон, сдавленные рыки вырвались из распахнутой пасти. Со стороны могло показаться, что его скрутили жестокие приступы рвоты.

Длилось это, однако, недолго. С глухим грозным рычанием медведица запрыгала к аэродрому. В поселке раздался заливистый лай – очевидно, собаки почуяли зверя, – но Кривошейку это не остановило.

Она выскочила на взлетную полосу затем подбежала к «МИ-4» и страшным ударом левой лапы пробила дюралевую дверцу багажного отделения. Вертолет тяжело качнулся, вислые лопасти винта заколыхались. Подпрыгнув, медведица ухватилась за лопасть и погнула его тяжестью тела.

– Стой! Кто идет?! – раздалось за клубами туманов. И через несколько секунд:

– Стой! Стрелять буду! Воздух взорвал хлесткий выстрел.

Кривошейка выскочила на ярко освещенную площадку. Там с карабином навскидку стоял часовой. Человек на мгновение замер, потом поспешно выстрелил. Пуля ожгла маленькое медвежье ухо – прошила его насквозь. Зверь не остановился.

Человек закричал, швырнул карабин в сторону Кривошейки и бросился к сторожевой будке. С ловкостью и проворством обезьяны взлетел по жиденькой дощатой лестнице, наклонно подымавшейся к будке. Преследуя ненавистное ей двуногое существо, медведица с ходу залезла на лестницу. Когда до будки оставалось полтора-два метра, лестница с оглушительным треском рухнула. Кривошейка упала по-кошачьи – всеми лапами.

– Алло! Товарищ старший л-лейтенант! Б-быстрее! Медведь на аэродроме! Н-на меня напал! – заикаясь, закричал в телефонную трубку часовой. – Ай!… Вышку сейчас повалит!!

Зверь действительно пытался сокрушить вышку мощными ударами корпуса, лап. Толстые дощатые перекладины переламывались с легкостью спичек. Вышка скрипела и содрогалась.

От этого занятия Кривошейку оторвали собаки. На аэродром ворвалась стая из шести разнопородных псов. Зверь бросился наутек. Он обогнул аэродром и резко свернул в сторону пролива Лонга.

Но прежде чем нырнуть, медведица заманила собак на заснеженную, волнистую от валунов косу. Здесь она и дала им бой. Частые обледенелые валуны очень мешали собакам, лишили их маневренности.

Когда к побережью на предельной скорости подъехал вездеход «Новосибирец» и из крытого брезентом кузова повыскакивали вооруженные автоматами пограничники, Кривошейка была уже на той стороне полыньи, в паковых льдах.

Все собаки были мертвы. Растерзанные, с проломленными черепами, они распластались на заснеженной крупнокаменистой косе.

Старый Нноко очень стыдился, что так долго живет, что получает дармовые деньги, которые называют пенсией, что за ним, как за малым дитем, ухаживают пионеры и доктор Мария Кузьминична. Без вторых глаз – очков – эскимос уже почти ничего не видел; по утрам, когда он поднимался, кости трещали громко, как бревенчатая изба в сильный мороз. Жена давно умерла, умер и преклонных лет сын, который прожил на этом свете бобылем. Еще лет десять назад Нноко хотел поступить так, как когда-то поступали все старики его селения: незаметно уйти в тундру и там погибнуть от голода и холода, чтобы не быть обузой. Да помешал парторг колхоза Кмо. Словно узнав о намерениях старого эскимоса, пришел к нему и сказал, что если он сделает это, то оскорбит до глубины души и его, парторга, и председателя, и всех селян. Потому что он, Нноко, людям еще очень и очень нужен. Не сыскать на всем побережье Ледовитого океана такого опытного охотника на морского зверя, как Нноко. Нечестно уйти из жизни и не передать свой опыт молодежи. Ведь нет таких учебников, по которым можно научиться этому делу. Не по книгам же русских ученых людей о животных Арктики охотиться: там описаны такие вещи, про которые знает каждый мальчишка-эскимос. А что сказал Игорь Валерианович?

Что без него, Нноко, он как без рук. Потому что каждую свою книгу об арктических животных, прежде чем подарить ее людям, проверяет через Нноко. Сам Игорь Валерианович, который в Москве очень большой умилек – начальник!

Старому эскимосу трудно было выходить в море на байдаре из кожи моржа, чтобы учить молодежь добывать морского зверя. Слабые руки уже не держали карабина и гарпуна, да и на волнах его укачивало до тошноты. Поэтому после каждого выхода в море Кмо приводил зверобойные бригады в дом Нноко, люди подробно рассказывали об охоте, а старик внимательно слушал и указывал на допущенные ошибки добытчиков.

И пришлось Нноко расстаться с затеей уйти из жизни. Надо, однако, еще маленько пожить, раз люди просят, если нужен он им.

… Нноко проснулся очень рано, когда маленькое эскимосское селение еще спало крепким сном. Бессонница, что поделать. Старик нацепил на нос очки, обвел взглядом чисто прибранную горницу. До недавнего времени он жил в одной из немногих яранг, сохранившихся в поселке. Колхоз выстроил ему бревенчатый дом. Ох, как не хотел Нноко покидать привычное жилище! Перешел в избу, когда парторг Кмо пригрозил пристыдить старика на общем колхозном собрании. Видано ли, мол, чтобы в век космоса и Билибинской атомной электростанции продолжать ютиться в жалкой яранге!

Пуще огня боялся эскимос срама, потому что род Нноко, род знаменитых охотников на морского зверя, никто и ничем не посрамил. И только поэтому он согласился переехать в деревянную ярангу.

И ничего, понравилось. В яранге – как? Угас огонь – через час холодно. А большая русская печь тепло весь день держит.

Взгляд старика скользнул по многочисленным грамотам, прикрепленным к бревенчатым стенам, и остановился на бархатной подушечке сплошь увешанной орденами и медалями. Под подушечкой красивая надпись, сделанная пионерами на полоске ватмана: «Трудовые награды дедушки Нноко». Самый дорогой орден, конечно, первый. Первый орден Ленина, врученный первому эскимосу. Когда пионеры просили рассказать о том, как и кто вручал этот орден Нноко, эскимос начинал свой рассказ такими словами: «Давно это было, еще до Большой Беды. Русский умилек прилетел в поселок на самолете. Весь в кожаных ремнях, как наш колхозный жеребец…»

Когда глаза эскимоса остановились на цветном телевизоре, от воспоминаний ему стало так стыдно, что он простонал. Натерпелся Нноко сраму от этого ящика, ославился на весь поселок! Помнится, поработал телевизор два или три дня, потом пыхнул и погас. «Спортился». Нноко не знал, что его можно было очень легко починить, заменив перегоревший предохранитель. Выволок он «ящик» в сенцы. Деньжата у него водились. Сначала он их складывал в рогожный мешок, а когда мешок стал полным, Кмо посоветовал отнести деньги в сберкассу. Взял Нноко из сберкассы деньги, поставив вместо подписи крестик, зашел в сельмаг и купил новый телевизор. Первый телевизор ему продал заведующий, а второй – его жена, ничего не знавшая о недавней покупке эскимоса. И со вторым телевизором произошло то же самое: поработал два-три дня и «спортился». «Ящик» тоже пришлось выволочь в сенцы. Когда старик отправился в сельмаг, чтобы купить третий цветной телевизор, все прояснилось. Заведующий устранил замыкание в розетке и заменил перегоревший предохранитель.

Один из телевизоров он отнес обратно в сельмаг, а деньги вернул. Люди долго посмеивались над старым Нноко.

Теперь вот «спортился» транзисторный приемник «Океан»… Покричал, покричал недели три без передыху, потом замолчал. Но как купить новый? Вдруг опять на смех подымут… Не знал эскимос, что в батарейках кончилось питание.

Нноко с кряхтеньем поднялся, сполоснул под рукомойником руки, лицо, потом взял миску и вышел во двор за копальгином.

Копальгин – заквашенное моржовое мясо, национальное эскимосское блюдо, – хранился в яме возле крыльца, прикрытой от собак тяжелой дощатой крышкой, на которой лежал большой камень.

Старик встал на колени, с трудом оттащил камень, потом поднял и передвинул крышку.

Кто-то сзади положил на плечо Нноко тяжелую руку. Он оглянулся и поспешно отполз на четвереньках с миской в руке.

Позади стояла огромная белая медведица.

– Что пришла? Есть захотела? – спросил эскимос медведицу на родном языке. Он был убежден, что белые медведи понимают человеческий язык. – Иди, нанука, иди, сейчас не голодная зима, добыча легкая. Копальгин учуяла… Ты его за один присест съешь, а мне на полгода хватит. Экие у тебя сережки на ушах, как у настоящей бабы… Иди, иди подобру-поздорову.

Медведица вытянула кривую шею, обнажила клыки и громко прошипела. Медведи частенько наведывались в селение, попрошайничали, особенно зимой. Нноко знал, что нанука легко напугать резким жестом, громким звуком. И он вскинул руку с миской и ударил о металл костяшками пальцев.

Но медведица не испугалась. Напротив, этот жест, резкий металлический звук как бы послужили сигналом для атаки. Зверь прыгнул на человека, опрокинул противника навзничь и ударом левой лапы раскроил ему череп.

Поселок еще спал крепким сном, и никто не видел, как Кривошейка отделилась от избы на отшибе, в которой жил Нноко, и легко, как пустой мешок, потащила человека в тундру. Собаки не учуяли зверя – он подкрался к селению с подветренной стороны.

Нноко хватились через день. Обнаружили его далеко за поселком. Не самого Нноко, а то, что от него осталось… Вокруг было множество следов нанука.

Кривошейка впервые вкусила нежное человеческое мясо. Оно ей понравилось. И добыть человека оказалось несложным делом.

Но не только легкая добыча теперь интересовала медведицу.

Она мстила людям.

О Наталье Сергеевне, директоре школы-десятилетки в поселке, говорили по всей округе. Говорили, что ей всего двадцать четыре года и что она умна, даже талантлива и красива; что два года назад Наталья Сергеевна совершила почти подвиг, приехав после окончания университета в родном Ленинграде сюда, в тьму-таракань, и что именно она «вытянула» отстающую школу.

Жила она в маленьком домике с единственной горницей. Горенка была всегда чисто прибрана, жарко вытоплена, и можно было сразу сказать, что здесь живет девушка.

Окна выходили на пролив Лонга, забитый зимою и летом плавучими льдами; вид был чудесный и жутковатый, особенно когда в полынье раздавалось долгое мычание моржей.

Наталья Сергеевна с подростковых лет полюбила спорт и не мыслила свою жизнь без гимнастики, ежедневной пробежки в любую погоду; выкраивала время для занятий и по системе йогов. Хрупкость узких плеч, тонкого стана могли ввести в заблуждение любого; на самом деле Наталья Сергеевна была девушкой физически очень сильной, выносливой.

… Она ушла с дня рождения сослуживца ни с кем не попрощавшись – по-английски. Не хотелось, чтобы ее кто-то провожал.

С Северного полюса тянул ледяной ветер, щелкала плотная юбка, сквозь капрон мороз покалывал ноги в ладных меховых сапожках, и Наталья Сергеевна куталась в белую пушистую шубку из негреющего синтетического меха.

Пожалуй, рановато она сняла овчинный тулуп и облачилась в эту летнюю арктическую одежду. Ведь на дворе только середина мая, еще вчера бушевала пурга.

От бокала шампанского ей было весело. Глаза блестели, щеки полыхали, тугие кольца волос, выбившиеся из-под ушанки, заиндевели. Напевая что-то, она смотрела на полоску свинцовой воды и тянувшиеся дальше до самого Северного полюса разноцветные льды, и от необозримого простора у нее кружилась голова. Почему-то вдруг вспомнилась фраза: «Ах, как кружится голова, как голова кружится!» И она произнесла ее громко, с чувством, слегка нараспев и расхохоталась.

Она свернула в проулок, где вытянулись «учительские» избы, обращенные окнами к проливу Лонга. Они были освещены неуемным солнцем белой ночи. Стоял поздний час, люди спали.

Наталья Сергеевна шагнула на крыльцо своей избы и остановилась, чтобы достать из кармана шубки ключ. В кармане была дырка, которую все некогда было зашить, и ключ провалился за шелковую подкладку. Ругая себя за бесхозяйственность, она наклонилась, запустила руку в дырку.

И в это время кто-то грубый, чудовищно сильный схватил ее сзади за шиворот, рванул на себя так, что от боли в горле Наталья Сергеевна чуть не потеряла сознание, и быстро потащил прочь от крыльца к проливу Лонга.

– Что за идиотские шутки! – оправившись от испуга, вскричала она, быстро-быстро перебирая по снежной целине ногами. – Сейчас же отпустите! Прекратите, вам говорят!…

Но «шутник», однако, продолжал грубо тащить Наталью Сергеевну.

Ушанка скатилась с головы, трещал ворот шубки. Сопротивляясь, она забилась раненой птицей, уткнулась носом во что-то мягкое, густое и ощутила тошнотворный звериный запах. Потом до слуха донеслись сдавленные хриплые рыки.

Только теперь Наталья Сергеевна поняла, что на нее напал медведь, что тащит ее к открытой воде. Через несколько минут зверь, утопив, умертвив живую добычу, переплывет с ней неширокую полоску чистой воды и в паковых льдах сожрет ее…

Разом вспомнились те ужасные рассказы, ходившие в последнюю неделю. Якобы в округе объявился белый медведь-людоед. В одном поселке он пытался повалить сторожевую будку с часовым, повредил вертолет, из другого утащил старика эскимоса…

Ужаса происходившего она не успела осознать. Если бы это случилось, едва ли бы человек впоследствии продолжал пребывать в здравом рассудке.

И она не кричала, поняв, что крик бесполезен, до ледяной воды осталось каких-то пятнадцать – двадцать метров.

Пока люди услышат зов о помощи, пока выбегут из жилищ… уже все будет кончено.

Стальным нервам Натальи Сергеевны позавидовал бы голливудский герой-супермен. Хладнокровно оценив обстановку, она твердыми, не дрожащими пальцами расстегнула три пуговицы шубки, за ворот которой ее тащил медведь, затем, подняв руки, рывком выскользнула из нее возле самой кромки воды.

Медведь прыгнул в полынью и поплыл, держа в зубах шубку Натальи Сергеевны. Зверь так и не понял, что человека в шубке уже нет. Такому гиганту все равно – тащить шестьдесят килограммов или всего два килограмма.

Он обнаружил это лишь тогда, когда переплыл полынью и взобрался на льдину. Гнев его был, очевидно, страшен, потому что шубка Натальи Сергеевны оказалась разорванной в мелкие клочья.

Фотокорреспондент областной газеты Олег Маркелов, нескладный прыщавый юноша ростом два метра три сантиметра, ужасно худой, кожа да кости, прозванный в редакции Верстой Коломенской, успешно выполнив задание, уже целую неделю бездельничал в эскимосском селении, ожидая вертолета. Вертолеты не летали из-за сильных туманов, частых весенних гостей на побережье пролива Лонга. Случалось, командированные, к великому неудовольствию бухгалтеров, застревали здесь на месяц, а то и на два.

Штамп, проставленный на оборотной стороне авиабилета: «Задержка рейса по метеоусловиям с… по…», служил оправдательным документом.

Одно немного успокаивало Олега – фоторепортаж получился превосходный. Мысленно он уже видел набранный крупным жирным шрифтом заголовок: «Будни охотников на морского зверя». Фото № 1: вооруженные карабинами эскимосы в кожаной байдаре сосредоточенно смотрят все в одну сторону; на дальнем плане – льдина в полынье с тремя отдыхающими на ней моржами. Фото № 2: смуглый узкоглазый эскимос стоит на носу байдары и, вскинув оружие, целится в моржа. Фото № 3: пораженный метким выстрелом морж распластался на льдине. Фото № 4: морж в полынье, «пришит» за клыки кожаными ремнями к байдаре; видны «пых-пых» – два надувных шара из нерпичьей кожи, которые удерживают добычу на поверхности воды. Фото № 5: трактор буксирует полуторатонную тушу из моря на берег.

От нечего делать Верста Коломенская с фотоаппаратом на груди слонялся по единственной улице эскимосской деревни (рядом с низкорослыми эскимосами он казался Гулливером среди лилипутов), бродил по побережью пролива Лонга, изредка фотографировал выброшенные на песчаную косу водоросли, раковины или причудливой формы плавучие льды.

Однажды во время прогулки по побережью он увидел в полынье лахтака. Морской заяц – довольно редкое животное, и разве можно упустить такой кадр! Олег защелкал фотоаппаратом.

Хотя у фотоаппарата был неплохой телеобъектив, но снимки едва ли бы получились удачными, потому что лахтак находился очень далеко, метров за двести от берега.

Лахтак некоторое время плавал на поверхности, потом нырял, показав толстый округлый зад, и оставался под водой минут десять; затем опять выныривал, отфыркивался и ходил по замкнутому кругу. Ах, как же его сфотографировать поближе, крупным планом?!

«Лахтак нырнул очередной раз добывать себе пищу со дна морского. Олег бросился на ногах-ходулях к кожаным байдарам, вытащенным на песчаную косу. Он столкнул в воду одну из байдар, самую маленькую, залез в нее. Узкая кожаная байдара словно ожила, зашаталась, задрожала, кренясь то на один, то на другой борт. Олег едва успокоил посудину, догадавшись сесть на корму и не шевелиться, иначе бы байдара перевернулась. Черт, как же на ней рискуют ходить в море не умеющие плавать эскимосы?…

На днище лежало короткое весло с широкой лопастью. Олег заработал им, опуская в воду поочередно с одной и с другой стороны кормы.

Корреспондент совсем забыл о предупреждении, которое сделал ему председатель колхоза Иерок: в море безоружным выходить ни в коем случае нельзя – там могут находиться хищные моржи-келючи, нападающие на человека в лодке, да и нанука ради забавы не прочь перевернуть утлую байдару…

Когда морской заяц находился под водой, Олег шумно работал веслом, продвигаясь в полынье; едва зверь выныривал, он замирал.

Таким образом фотокорреспондент приблизился к кругломордому, с торчащими ушками лахтаку и сделал несколько снимков.

Морской заяц нырнул и более не показывался. Очевидно, почуял человека. Или какую-то другую опасность. Олег не обратил внимания на небольшую льдину, которая медленно двигалась на байдару…

Медведь появился возле посудины шумно и внезапно. Прилизанный водою мех, маленькие свиные глазки, распахнутая пасть с серым языком и ужасными клыками. Зверь положил передние лапы на борт, обшитый моржовой шкурой, рванул на себя байдару. Деревянный каркас с треском переломился; накренившаяся байдара сбросила человека в полынью.

Олег забарахтался и стал кричать. Из домов повыскакивали вооруженные люди, начали стрелять в воздух. «Вихрь-30», лодочный мотор, дробно и лающе вспорол воздух…

Кривошейку напугали резкие, громкие звуки. Она так и не притронулась к человеку. Нырнула и поплыла прочь, к паковым льдам.

Медведица взобралась на кромку и побежала. Паковые льды, взломанные недавним штормом, были со множеством трещин и широкими разводьями, и Кривошейка легко оторвалась от людей.

А в это время эскимосы затаскивали в моторную байдару насмерть перепуганного Версту Коломенскую.

VIII

Из районной газеты «Огни Арктики»:

«К СВЕДЕНИЮ ВСЕХ ГРАЖДАН НАШЕГО РАЙОНА!

Товарищи! В мае месяце с. г. имели место случаи нападения белого медведя на человека. Так, 15 мая зверь появился на аэродроме поселка А, повредил вертолет и пытался повалить сторожевую будку с часовым; 19 мая он утащил из эскимосской деревни Б… жителя этой деревни; 24 мая белый медведь пришел в поселок С… и напал на жителя этого поселка; 28 мая около эскимосской деревни Д… в полынье перевернул байдару, в которой находился человек. В одном случае нападения имели трагические последствия – погиб человек.

При райкоме КПСС создан Штаб по борьбе с хищником, его возглавил известный ученый-зоолог тов…. (следовала фамилия Игоря Валериановича), находившийся в служебной командировке на о. Врангеля и отозванный в районный центр в связи со сложившейся обстановкой.

Штабом установлено, что белый медведь курсирует между названными населенными пунктами, однако не исключено, что он может появиться и в других поселках и деревнях района. По отпечаткам лап на снегу определено, что это крупная самка.

Близ всех населенных пунктов района организованы патрули и засады из числа опытных охотников.

К сожалению, отдельные жители нашего района распространяют ложные слухи и сплетни о якобы имевшем место чуть ли не массовом убийстве людей белыми медведями. Без паники, товарищи! Штаб со всей ответственностью заявляет: произошел ОДИН трагический случай, окончившийся гибелью человека, а нападение осуществляет ОДИН зверь.

Начальник Штаба ученый-зоолог И. В…. считает, что мы имеем дело с исключительным явлением, так как за всю историю существования советской Арктики от нападения белых медведей погибло не более десяти человек (как правило, по вине этих людей). Возможно, медведь поражен бешенством в результате укуса бешеной собаки.

Штаб просит всех жителей нашего района, увидевших белого медведя, немедленно сообщить в Штаб телеграммой-молнией, по рации или телефонограммой. В распоряжении Штаба имеются укомплектованные стрелками вертолет «МИ-4» и самолет «АН-2», которые в данное время ведут поиск зверя.

Штаб также просит, при возможности, если белый медведь не посягает на человеческую жизнь, воздержаться от выстрела.

До окончания операции по поимке или уничтожению медведя-людоеда, в целях безопасности граждан, патрулям дано указание не выпускать жителей за пределы населенных пунктов.

Районный комитет КПСС.

Исполнительный комитет

Совета депутатов трудящихся».

Буровых вдоль побережья Лонга было множество: Чукотка полезными ископаемыми не обижена. Они принадлежали экспедиции, базировавшейся в поселке. Эта организация была крупная, солидная, имела в своем распоряжении вертолет и два самолета. Командовал экспедицией Федюк, громкоголосый, гренадерского роста, крепкий старик, крутого нрава которого все побаивались, но уважали как блестящего специалиста, знатока Чукотки, с юности посвятившего свою жизнь этому малоисследованному краю.

Буровая номер четыре, ближайшая к поселку, расположилась сразу за складом с горючим, обнесенным колючей проволокой.

Младшим рабочим на той буровой был Валерка Лоскутков, восемнадцатилетний юноша, тощий и длинноногий, приехавший на Крайний Север с единственной целью – хлебнуть романтики.

… В эту смену Валерка вымотался: пошла твердая, скальная порода, в скважину надо было беспрерывно лить воду, иначе победитовая коронка проворачивалась, работала вхолостую, и он с ведрами то и дело бегал к проливу Лонга. Выльет воду в скважину, как в бездонную бочку, – и обратно. К обеду от тяжкой работы спина не гнулась, как у старика, а предплечья болели острой болью.

Проторенная стежка от дощатого тепляка к проливу Лонга бежала между грязных, осевших сугробов, и каждый шаг был выверен, всякая колдобина или кочка хорошо знакомы.

Однажды, когда Валерка, от усталости еле держась на ногах, направлялся очередной раз за водой, он мельком взглянул на сугроб, невесть откуда появившийся на тропке. Странно! Здесь он проходил три минуты назад, вроде бы никакого сугроба не было…

И вот «сугроб» вздыбился и превратился в громадного белого медведя. Валерка выронил пустые ведра, замер. Он сразу понял, что это тот самый медведь-людоед. Надо бы бежать в тепляк буровой, спасаться, но руки, ноги были словно парализованы…