Кровь событий. Письма к жене. 1932–1954

№ 234. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

22/II 46 г.

Родная деточка, сегодня уезжает Вл[адимир] Ил[ьич]104 и с ним и иная возможность послать тебе письмо. Сегодня меня вызывали в Наркомпрос, в отдел педвузов – там сидел Райский и объявил, что я дезертир и он собирается меня едва ли не с судом возвращать в Красноярск. Я ему сказал, что в таком случае он должен подать в суд на Потемкина105 – все это отвратительный анекдот и не производит на меня никакого впечатления. Основной вопрос это прописка в Москве и пока он все, к сожалению, без движения, этот вопрос.

Сегодня же мне удалось говорить с одним из сотрудников по Калининскому пединституту106, который сказал, что мое освобождение из Калинина произошло по внушению Обкома партии, который считал, что наша кафедра и без меня засорена. Если это верно, то это меня немного успокаивает – хуже было бы, если бы это случилось по внушению НКВД…

[Больше нового ничего нет. Позвони Виктору Михайловичу107 и скажи, что я говорил сегодня, 22/ΙΙ, c Ирочкой по телефону, она здорова, довольна санаторием, гуляет и читает, одним словом, все в порядке.

Расскажи Манечке о письме, объясни, что мое молчание вызвано очень запутанными обстоятельствами, поцелуй ее – пусть она мне напишет в адрес Анны Осип.108 У Анны Осип. живется мне хорошо. И чувствую себя очень свободно и просто. Впрочем, должен признаться, что рацион, который я получаю, меня не удовлетворяет, но таковы нормативы, принятые в их доме, и не мне их нарушать.]

…Скоро увидимся, любимая моя – стремлюсь к тебе и очень грущу без твоей ласки.

Тв. Саня.

№ 235. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

24/ΙΙ. 46 г.

Мой родной, получила от Вл[адимира] Ил[ьича] твои листки. Все буквально падает из рук. Хотя нам это не впервые, но каждый раз мучительно остро все это109 воспринимаешь. Слова не ложатся на бумагу. Одна мысль – скорее тебя увидеть. Хотелось, чтобы ты чувствовал все более зрелую, выношенную в муках, любовь, знал о моей готовности противостоять всему тяжелому. Столько дней все это тянется, и я ничем не могу помочь.

Очень расстроило сообщение о приезде Райского. В новой ситуации в НИИ – это очень неудачно. Я хочу переправить тебе деньги. Может быть, на имя Мины? Ты получишь по ее доверенности. Сделай все возможное, чтобы получить санаторий. Это абсолютно необходимо. Не буду писать, как я хотела бы тебя видеть в начале марта, но если дела не позволят, то поезжай прямо в санаторий. Единственно прошу, пиши хоть открыточки, звони, телеграфируй.

Целуй и обнимаю, мой любимый. Думаю о тебе непрерывно и всеми мыслями с тобой.

Наташа.

Хочу завтра тебе звонить, чтобы узнать, что у тебя, и договориться о деньгах.

№ 236. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

26/ΙΙ. 46 г.

Родная Наталинька, вчера приехал в Калинин и сегодня уезжаю в Москву. Здесь нашел твою открытку и узнал, что было от тебя заказное письмо, но что последнее отправлено в Ленинград, т. к. в Институте думали, что я больше не приеду. Я все же нашел твое заказное письмо на почте, и оно лежит сейчас передо мной.

Когда я приеду в Ленинград (я надеюсь, что мне это удастся в первых числах марта), я скажу тебе, как твоя ссылка на Тютчева едва не сделалась вещей и именно в эти дни:

Всю вчерашнюю ночь я твердил эти слова, и когда на минуты выключалось сознание, мысль эта жила в той преисподней чувств и предчувствий, где человек во всяком случае искренен и правдив, где он хранит глубокую тайну своей личности, тайну, к которой так боязно бывает спуститься при свете дня.

Впрочем, не подумай, что я имею в виду какую-либо переоценку своего отношения к тебе. Я имею в виду неумолимую жестокую силу обстоятельств, рывшую уже однажды бездну нам (не между нами, но нам) десять лет тому назад. Я надеюсь, что это не помешает мне увидеть тебя в начале марта, но, в связи с необходимостью перемены работы и сомнительной возможностью устроиться в Москве, мы вновь встанем перед каким-то выбором. Впрочем, бывают случаи, когда судьба улыбается, и если это случится, мы будем избавлены от нового (которого уже!) испытания в нашей жизни.

Теперь о твоем письме110. Оно заставило меня с болью признать, что даже характеры твоей силы и цельности вынуждаются в ходе жизни к компромиссам. Но компромисс есть всегда насилие над собой – оправдан ли он? Я часто задумывался в жизни над дилеммой, допустимо ли быть живой собакой или лучше мертвым львом, и соглашался быть живой собакой только потому, что перед живым сохраняется перспектива стать живым львом, а мертвым львам в лучшем случае остается благодарная память. Все это не имеет, однако, прямого отношения к твоему письму, только потому что у меня нет потребности раскрыть форточку в чью-нибудь новую для меня душу. Я никогда не чувствовал недостатка свежести в наших отношениях. Более того, я никогда не встречал такого свежего и большого чувства, как твое. Если когда-нибудь у меня и бывали минуты слабости, то они только служили мне доказательством огромной неполноценности всего, что может лежать за порогом наших отношений. Я отдаю себе отчет в своем характере. Он гораздо более мелок, если сравнивать его с твоим. К тому же сложившаяся судьба лишила меня возможности осуществить многое, на что способна была душа. Но душа не может жить без пищи и часто живет суррогатами, когда она лишена полноценного существования. Что это, слабость? Это не только слабость, это еще и сила самосохранения.

Родная Наталинька, не насилуй себя и не оправдывай компромиссов, именуя их «житейской мудростью». Лучше предъяви ко мне, к моему отношению полную меру требований и помоги мне эти требования оправдать. Все было бы лучше, если бы мы не отрывались друг от друга на месяцы и месяцы. Это становится дальше просто невыносимым. Это в конечном счете приводит к недоразумениям, которые дали пищу для твоего письма. Здесь мы подходим к выбору: могут ли наши чувства стать содержанием нашей жизни? Удовольствуемся ли мы этим? Не разменяем ли мы наши интересы? Если в Москве у меня не окажется перспективы, то в перспективе окажется новая долгосрочная разлука. Скажу еще, что для меня этот момент будет означать «смену вех», смену жизненной линии. В какое положение все это может поставить тебя? Боль, нанесенная сердцу, не забывается, но с поступью времени она опустится куда-то на дно, и течение чувств и сглаживает самый подводный камень, и приспособляется к тому, чтобы его обтекать. Заживление есть закон самой жизни, хотя разум соглашается с этим не в момент, когда причинена боль, но лишь позднее, когда нарастают новые ткани. Рано или поздно, скорее поздно, чем рано, разум приходит к этому выводу и обнаруживает этим жизнерадостную свою природу. Так пусть же тот, кто может, кому дано начать сызнова жизнь, начинает ее и бережет святыни прошлого для чистого и свежего своего будущего. В этом должна быть радость и для тех, кто может повторить свою жизнь, и для тех, кто сейчас этого не может, но когда-нибудь дождется своих радостей. В этом письме моем, родная Наталинька, нет никаких решений, но одни мысли, которые навязывает действительность. До свидания, моя светлая, до свидания через все и всяческие бездны!

Саня.

№ 237. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Родная Наталинька,

вчера благополучно прибыл во Псков111. Меня встречали на машине, обеспечили жильем и питанием и вчера же я читал лекции. Сегодня еще пробуду во Пскове, а завтра выеду в направлении на Остров, Пушкинские горы, оттуда вернусь в Псков и поеду в небольшой [эстонский] городок (очень древний) Печоры. После этого рейса вернусь в Ленинград. Встретил здесь приехавшего из Ленинграда старого товарища по антирелигиозной работе т. Огрызко – теперь доцент Лен[инградского] Университета112. Мы бродили с ним вчера по старинным валам и укреплениям Пскова, забирались в крепостные башни, в частности в башню Гремучую, выстроенную в 1525 году. Удивились, насколько продуманной была в ΧVI веке система обороны. Самое большое впечатление оставляет добротность и монументальность крепостных сооружений. Сегодня днем посмотрю старинные соборы и, если останется время, Поганкины палаты. Я очень доволен выбором места своей командировки. Эта старина, как это ни странно, освежает. Очень жду поездки в Печоры – интересно посмотреть быт и нравы людей, о которых имеешь лишь смутное представление. Еще сильнее стало желание летом выбраться куда-нибудь в путешествие с тобой – обольщаю себя этой надеждой. Была у меня вчера очень интересная в психологическом отношении, хотя и вместе с тем безотрадная встреча со старшим сотрудником здешнего исторического музея. Он ученик Платонова113 и Грекова114, десять лет пробыл в экспедиции где-то в арктических широтах115 и убеждал меня в преимуществе работы на периферии перед центром. Это любопытно с точки зрения перестройки психической организации, которая не только усваивает навязанную жизнью необходимость, но перерабатывает внешнюю необходимость во внутреннюю, объявляет ее элементом своего «я» и тем спасает поколебленное внутреннее равновесие и вместе с этим личное достоинство. Портрет его живописен: орлиный профиль с растущими назад седыми и своевольными волосами, откинутая назад голова, но глаза мутны и матовый свет свидетельствует о постепенном выключении источников душевной энергии. К тому же он почти глух, а руки и ноги искривлены каким-то недугом. При всем этом он работает над [новооткрытым списком] «Словом о полку Игореве» и утверждает, что Ипатьевская летопись не исторический памятник, а чистое литературно-художественное произведение, где содержание целиком подчинено литературному ритму и т. д. Это не первая встреча у меня в подобном духе и какими-то страхами своими она напомнила мне и Ивана Евдоким[овича] и Ал[ексан]дра Моисеевича116 и многих других. В общем «и поступь неуверенна, и зыбки движенья»117 и т. д.

Лекция прошла малоудачно. Это был семинар лекторов, которые передо мной прослушали 6 часов, не привыкли к таким испытаниям, и я не всегда чувствовал контакт между собой и аудиторией. К тому же и сам и после дороги и экскурсии по городу устал.

Вот и все, родная. Постараюсь как можно скорее прочитать свои десять лекций и вернуться к тебе. Не скучай, на работе не забывай об отдыхе, не изнашивай, по крайней мере, сама себя.

Горячо и нежно тебя целую.

Тв. Саня.

№ 238. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

21/II.46 г.

Родная моя Наталинька,

не писал – все ждал, пока прояснятся события, но, видно, мне их не переждать. Когда I/II я приехал в Калинин, то узнал, что еще 27/Ι Розум118 послал в Москву по Русиному119 адресу телеграмму, в которой извещал меня, что с Ι/ΙΙ я освобождаюсь от работы в связи с возвращением из армии старого работника, занимавшего до мобилизации мою должность. Работник этот действительно вернулся, имеет степень и звание, но он вернулся еще тогда, когда я был в Калинине. На мой вопрос Розуму, почему понадобилось так спешно меня увольнять, он ничего путного не мог ответить и промямлил, что я должен быть очень доволен тем, что мне выпадает случай работать в Москве. Я так и не установил истинной причины всего этого происшествия, но по косвенным данным полагаю иностороннее вмешательство. Мне ничего не оставалось как подать заявление с просьбой об освобождении. После этого я немедленно выехал в Москву, чтобы закончить дело с пропиской и получить работу. (Нечего и говорить, что весь этот инцидент, а особенно его источник вызвал и вызывает у меня огромное беспокойство.) Старков120 был болен несколько дней, и я тогда обратился непосредственно к «Тинторетто»121, как ты его называешь, ибо мои бумаги, по заявлению Старкова, хранились у «Тинторетто» и не были выданы мне потому, что «Тинторетто» болел. Мой непосредственный звонок кончился тем, что я узнал от Титаренко, что вопрос о моей прописке даже еще не подымался. Т. о. разговор Старкова со мной и с тобой оказался безответственной болтовней. Я проявил выдержку и не показал вида Старкову, что знаю, что бумаги просто лежат у Тинтор. и никакой резолюции на них нет. Я дождался выздоровления Старкова и просил его завершить дело. Старков обещал и через пару дней сообщил мне, что он и еще какой-то начальник решили избавить меня вообще от моего паспорта и передали мои бумаги в НКВД на предмет снятия судимости. Я убедился, что они действительно это сделали. С тех пор я ежедневно звоню в соответствующее бюро и справляюсь о результатах, но решения все нет и нет. Сам Старков снова болеет и несколько дней не появляется на работе. Таким образом, я оказался между двух стульев и даже хуже. Жизнь воспитала меня в том направлении, что скорее следует готовить себя к худшему, чем уповать на лучшее. В связи с тем, что я безработный с 15/ΙΙ, мне трудно попасть в Ленинград, но надеюсь, что получу командировку из Лекц. бюро и буду в Лен-де в начале марта. Может быть, с 10/III мне удастся получить путевку в один из подмосковных санаториев – здоровье мое очень плохо и санаторий мне жизненно необходим, жизненно в буквальном смысле слова.

Вот, родная моя Наталинька, тревожные события, о которых я так медлил тебе писать, но должен был написать, ибо развязки еще не видно, а дольше отмалчиваться нецелесообразно. К этому добавить можно было бы еще несколько неприятных для меня вещей: книгу мою122 Рубинштейн123 не прочитал, за исключением раздела, посвященного Киевской Руси. Прочитанный им раздел кажется ему модернизацией прошлого под настоящее и напоминает ему, как он сказал, концепцию Грекова. Я обратил его внимание на другие части книги. Обещает их прочитать. Рукопись, посланную мной Александрову124 в ЦК, затеряли. Одним словом, град ударов и совершенно бесполезно уклонять от них голову – была бы голова, удар для нее всегда найдется. Я не занимаюсь – деморализован, к тому же Ленинск. биб-ка не дает билета, т. к. я не прописан в Москве. Сегодня ходил в одиночестве по дому Толстого, где мы были с тобой летом, и вспоминал тебя; с радостью восстановил в памяти твою свежую и очень светлую реакцию, когда ты смотрела на халат Л. Н. или платок С. А., как бы нечаянно брошенные хозяевами, только что вышедшими из комнаты, чтобы в нее сейчас же вернуться. Вышел в сад и отломил маленькую веточку, которую тебе привезу…

Вчера звонил ко мне Иоффе. Вчера же звонил к Шабаду125. Он едет в начале марта в Лен[ингра]д и привезет тебе просимое. Я тоже привезу, когда поеду. Детка моя дорогая, если б ты знала, чего мне стоит написать тебе такое письмо. Конечно, питаю какую-то смутную надежду, что все разрешится благополучно. Будем вместе с тобой думать, как поступить, если ответ по основному вопросу окажется отрицательным.

Как ты живешь, родная. Есть ли у тебя керосин? Как питаешься? Я уверен, что питание идет от случая к случаю, и очень по этому поводу огорчаюсь.

Крепко тебя целую и до боли жалею тебя за твою судьбу.

Саня.

№ 239 126 . А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Чудово, 26/ΙΙΙ. 46 г.

Родная Наталинька,

пока все идет в плане твоего предчувствования: в Новгороде меня никто не встретил, затем 8 час. я мотался вместе с директором Лекц. бюро по организации, при чем одна за другой отказывались от лекций, узнавая, что за них надо платить, никто не догадался меня накормить, т. о. вчера я в первый раз поел в 4 ч. дня и дальше в том же духе. Вчера же вечером я выехал из Новгорода в Чудово и здесь сегодня читаю подряд две лекции: Петр Ι и Иван ΙV. Это состоится через час, отчего и почерк мой не без следов спешки. Сегодня в 12 ч. ночи выезжаю в Боровичи, оттуда 29/30 в Новгород, а из Новгорода ко 2-му попытаюсь вернуться в Ленинград. Впечатление от Новгорода – тягчайшее: выбитый и вытоптанный город. Кое-где подымаются восстанавливаемые здания. Сравнительно лучше сохранилась старина. В целости Кремлевские стены, София повреждена, но вполне восстановима. Вообще, если что-нибудь напоминает о жизни в этом краю – это новгородские соборы и Кремль – странным образом они не сгорели в пламени войны и словно живые символы свидетельствуют: история не сгорает. Поистине, Неопалимая купина!

Сейчас спешу на лекцию и заканчиваю свое письмецо. На душе у меня, как в городе, который я вчера покинул: все выбито, перепахано и только несколько дорогих памятников, от которых нельзя оторвать чувств, свидетельствуют о продолжающемся во мне процессе жизни.

Целую, родная, жду свидания, люблю.

Тв. Саня.

№ 240. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Родная моя девочка,

пишу тебе несколько строк – внешних событий в моей жизни слишком мало для обстоятельного письма, а внутренние процессы туго поддаются описанию. Вопрос мой действительно прошел какие-то инстанции – но кругов в Дантовом аде много и ему (решению) еще остается пройти несколько мучительных ступеней. Забрал у Рубинштейна мою книгу127. Он сказал мне, что в корне не согласен с ней, но назвал ее весьма оригинальной и предложил у него работать. Это предложение мне не интересно, т. к. если работать, то уж лучше в Акад. наук – полагаю, что в мае эта возможность осуществится, если не произойдет чего-нибудь непредвиденного. Очень грущу о тебе. В мае надеюсь приехать, а затем поеду в Новгород – хочу начитать тебе на пальто. Если бы ты знала, родная, до чего мне хочется украсить твою жизнь.

Я не получил денег из Новгорода – поэтому займи, если можешь, у кого-нибудь деньги недели на две, за это время я получу и рассчитаюсь. Как твои дела? Может быть, в воскресенье 17/IV позвоню к тебе по телефону. Целую, родная, крепко, до скорого свидания, следи за собой – жизнь складывается так, что лучшие годы нам приходится передвигать на будущее. Помни об этом и береги себя. Целую, моя любимая.

Твой Саня

Москва, 13/IV.46 г.

№ 241. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

20/IV. 46 г.

Родной Санек, я здорова и работаю, поэтому не волнуйся. То, что случилось у телефона – был ненастоящий обморок, а полуобморочное состояние, которое через 10–15 минут прошло. Причина мне неизвестна, вероятно, переутомление. Обидно и горько, что это случилось в ту минуту и что я заставила тебя переволноваться.

Больше всего меня волнует твоя неустроенность. Я надеюсь, что Виктор Мих.128 передал тебе 800 руб., я их здесь ему отдала 20–22-го. Но как же ты жил все это время. Отчего просто мне не мог написать. Отчего не занял деньги у А. О.129? Вероятно, ходишь с мокрыми ногами.

Если бы я не купила туфли, то все было бы просто. Я настолько была уверена, что ты получишь моментально перевод за работу, что сделала этот легкомысленный шаг. Деньги на пальто (часть) я одолжила и в воскресенье получу его. Зарплату же отдала В. М.

Санечек, по лимиту я могу купить тебе здесь галоши, ботинки и т. д. – по госуд. цене – имей это в виду. Но не ходи с мокрыми ногами и все же галоши купи.

Хотелось бы, чтобы скорее все у тебя разрешилось.

Работаю много и не успеваю еще больше. Нужно читать литературу.

Моя статья вышла в августе 1945 г. в Америке и было даже от одного американца (Harry W Reybin) письмо на мое имя. Санечек – обязательно привези мне опухолевых крыс, – иначе все станет.

Милый мой, дорогой, приезжай – я измучилась ожиданием и беспокойством и хочу, чтобы ты был скорее здесь…

[У Манечки t° нормальная. В понедельник она идет на работу. Соображения, что это был бруцеллез – совершенно взяты с неба, но принимая ее мнительность – сыграли неположительную роль.]

Сейчас бегу в Онкологический130 на утреннее заседание. Вчера была у меня Ирина131. Играли заключительный прелюд Рахманинова и 5-ый этюд Скрябина.

Нежно, нежно целую, мой любимый.

твой К<оинька>

[Привези зонтик, иначе испорчу новое пальто и будущую шляпу.

Привет сердечный Лиле.

Макс не отвечает. Удивительное существо.

Вероятно, это согласовано с министром просвещения – Юлей. Как хотят!]

Будешь ли ты к 1-му мая?

Приезжай!!

Нева частично без льда и в ней видно голубое небо. Город делается чудесным. Лошадь кланяется132.

№ 242. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Родная Наталинька, не буду писать, как мне горько, что не удалось на праздники приехать домой. Может быть, одно только хорошо – это то, что я после многих месяцев перерыва занят день за днем работой по организации Института Истории Религии. Пока это еще музей, но на днях сольют его с Казанск. собором в Ленинграде и на этой базе создан будет крупный Ин-т в системе А. Н. с архивом, библиотекой, собственным теоретическим журналом («Вестник истории религии») и со штатами в 150 чел. Директором Ин[ститу]та Ак[адемии] наук уже назначили Вл[адимира] Дм[итриевича]133. С 8‐го мая я буду официально назначен на должность ст. научн. сотр. и, вероятно, завед. отделом. Сейчас идет борьба за здание, и, если здание на Каляевск. ул. останется за нами (что скорее всего), то имеется перспектива получить хорошую 20-метровую комнату в небольшом каменном жилом доме возле музея, на втором этаже. Работа сейчас организационная – борьба за здание, набор штатов, разработка структуры ин-та, [этн. отд.]. Мне предлагали различн. должности – зам. директора по научн. части, ученого секретаря, но я хочу заниматься диссертацией и только ей. Поэтому я ограничусь должностью ст. научн. сотрудника и возьму педагогическую нагрузку в университете или в Моск. педагог. ин-те, чтобы не окончательно отрываться от вопросов общей истории. Моя статья о декабристах и письма декабристов приняты в Рослит. музее и выходит в очередном номере сборника «Звенья»134. Получил твое письмо, Наталинька, был рад и горд узнать, что твоя работа вышла в Америке, желаю, чтобы это была только первая работа и чтобы ты продолжала сообщать туда о своих результатах. Как идет твоя работа, каковы успехи? Сегодня говорил с Шабадом и он обещал подготовить к моему отъезду в Ленинград (в конце первой половины мая) корзинку с животными.

Родная моя девочка, очень сокрушаюсь твоим болезненным состоянием. Надо будет самым серьезным образом организовать летом отдых. Со мной дело посложнее и нынешним летом, может быть, и не удастся получить отпуск. Впрочем, посмотрим, быть может что-нибудь придумаем.

Любимая моя, целую тебя крепко и нежно. Все время меня точит мысль о том, что из скромного числа дней, отпущенных нам природой, мы сами себя лишали друг друга очень и очень многих. Правда, дело не в нашей расточительности, все это мы знаем, но как же это все все-таки трагично. Может быть, скоро все уладится, ты переедешь, и мы уже не разлучимся больше. Целую тебя, родная, [твои любимые глазки, твои ручки]. Береги, береги себя.

На днях позвоню в Ленинград. Праздники проведу у Бонча на даче. Он не раз тебя вспоминал и просил написать тебе его привет.

До скорой встречи, мне даже немного грустно, что придется переезжать в Москву, – не хочется покидать наш уголок, где столько пережито, столько читано стихов и слышано музыки, где были первые наши свидания – мы его может быть сохраним за собой, будем наезжать сюда и опять читать стихи, играть на пианино, [и опять буду целовать тебя у нас, родная.]

Шлю тебе все мои лучшие приветы!

Твой Саня.

Кормишь ли ты лошадь?

Москва, 30/IV. 46 г.

№ 243. Н. В. Ельцина – А. И. Клибанову

5/V.46 г.

Родной Санечек, приезжай скорее домой. Наш уголок очень уютен. После развески картин стало так хорошо, что не хочется уходить из комнаты. Синий Рерих135, очень мягкий и психологический портрет Кустодиева, мастерски написанный натюрморт Браза136, реалистическая натура крестьянина Серебряковой, ароматная весна Субботиной137, Бенуа, иконопись и трогательная голова нашей лошади. Да, много пережито светлых, радостных и тяжелых минут, и кажется, что в этом уголке всегда будут храниться первые вспыхнувшие чувства, первые робко возникшие мысли, слова каких-то стихов и звуки игранной музыки.

А какая весна в Ленинграде, как дышит хорошо и порывисто Нева, как смело перекинуты мосты, какая стройность улиц, первая зелень на островах сквозь ажур еще черных сучьев деревьев.

Приезжай мой любимый, [я буду тебя нежно ласкать и целовать и ужасно вкусно кормить.] Очень спешу кончить, т. к. хочу бросить это письмо в Стрелу.

Привези мне животных для работы. Мечтаю о нашем совместном отдыхе – иначе даже не мыслю. Сделай все возможное для этого.

Одновременно отправляю письмо Энгельгардту138 и Ел[ене] Эрв[андовне]139.

Обнимаю крепко и горячо.

Твой К…

Приезжай скорее.

№ 244. А. И. Клибанов и В. Д. Бонч-Бруевич – Н. В. Ельциной

Барвиха под Москвой

9/V 46 г.

Родная Наталинька,

вчера получил твой листок от 5/V и вчера же звонила Елена Эрв. и сообщила, что получила твое письмо. Меня так тянет в наш уголок (это и в самом деле колыбель юности и первых чувств и исканий наших), что порой подымается желание все бросить и приехать домой. Мы непременно сохраним за собой нашу «мансарду», если переедем в Москву. Но мы знаем, что прежде чем обстоятельства сложатся раз в нашу пользу, они сто раз сложатся против нас. Так и сейчас. 8/V ожидалось решение Презид. АН о штатах нашего Института и о слиянии Московского и Ленинградского музеев истории религии, но вопрос оказался неподготовленным и будет вновь откладываться на неделю. Во всяком случае, я буду в мае и, на этот раз, настроение, обусловленное положением наших дел, будет у нас лучшим, если иметь в виду уже многие прошедшие годы. Я возобновил занятия в здешней публ. библиотеке (им. Ленина), работаю жарко – ты знаешь, что иначе я не умею. Сейчас занят той главой моей диссертации, которая называется «Литературные памятники новгородских еретиков». Она основана и пишется по русским, арабским и древнееврейским первоисточникам и будет напечатана Вл. Дм.140 в виде отдельной статьи. Сделал я еще один шаг, за который жду твоего осуждения – но осуждение издали предпочтительнее, нежели вблизи. Помнится, кто-то из древних (забыл кто) говорил – Пускай меня ругают, когда меня нет. Так вот я решил написать (параллельно диссертации) книгу о Пущине. Это будет большая книга – опыт исторической, философской и литературной характеристики, листов на 15–20. Напишу ее по всем пущинским письмам, по всем бумагам, относящимся к нему и хранящимся в архивах, по записям его знакомых и друзей и т. д. Вл. Дм. согласен заключить со мной договор. Ты скажешь, что я разбрасываюсь, но я обещаю цепко взяться за диссертацию. Что же касается Пущина – он давно влечет меня, еще с тех пор, как в Сибири оба мы волновались над его письмами. Это характер необыкновенный – благородство, сочетаемое с философским глубокомыслием и детской непосредственностью душевных движений. Я собираюсь и тебя заразить интересом к этой работе. Вчера я приехал на дачу к Вл. Дм. Библиотека сегодня закрыта, а здесь чудесно и я предоставлен самому себе. В Москве читал китайских поэтов и когда приеду, познакомлю тебя с новыми стихами. Хотел было тебе их послать, но раздумал – лучше я тебе их сам прочту – они тебе тогда больше понравятся! Ну, кончаю, любимая, Вл. Дм. просит у меня письмо, чтобы приписать несколько слов. Целую, родная нежно и горячо и пусть весна струит в твоей душе свои ароматы, как сказал наш знакомый китаец Ли-тай-по.