Страшная тайна братьев Кораблевых

1. Русалка

Алёнка сидела на сучке, свисающем в воду, и ждала. Сучок этот принадлежал старой-престарой липе, и когда-то давно, когда Алёнки, наверно, еще и на свете не было, он надломился и навис над озером. Однако надломиться-то он надломился, да не совсем сломался. Не захотел по воде плавать, как гусь, пока его не словят. Так и держался за мамку-липку, хотя издалека был очень даже похож на самостоятельное пушистое дерево. Молодые ветки его тянулись к небу, и оброс уже он этими ветками, как дед Степан – бородой. Густыми листьями укрылся так, что не сразу увидишь. Очень красиво отражаются эти листья в озере. И тень от них большая, так что в жару Алёнке нравится купаться именно в том месте, где лежит на воде эта тень.

Конечно же и сидеть на сучке, пробравшись сквозь ветки подальше и свесив разутые ноги к воде, Алёнке нравится. А вот Колька Кораблёв ее за это ругает. Говорит, что боится, как бы она не свалилась и не повисла, зацепившись шортами за какую-нибудь ветку, между небом и водой. Но это он шутит так, а на самом деле просто пугается, когда Алёнка, дождавшись его возвращения с озера, начинает выбираться из своей засады, как русалка. Русалками детей до сих пор пугают их бабки, хотя и сами знают, что это все сказки. Никто ведь тех русалок не видел, и если в озере кто-то тонул, то у другого его берега, у турбазы, где всегда много отдыхающих и музыка гремит так, что если бы и водились там русалки, то давно бы уже всплыли, как оглушенные рыбы.

Нет, он не трус, Колька-то. И Сашка, брат его, не трус. И все братья у Кораблёвых смелые. Иван – так вообще герой. В Чечне воевал, медалей целую кучу заслужил, ранен был. Теперь лесником работает, а на такой работе смелости-то нужно не меньше, чем на войне. Он сам говорит, что браконьеры, как «ду́хи», все время прячутся, а как попадутся, так стрелять начинают. Правда, тут он немного привирает: браконьеры его отлично знают и стрелять в него не осмеливаются. Потому что Иван все равно от пули увернется, а их потом в тюрьму упечет.

Вот и Колька с Сашкой такими же становятся. В школе их все боятся. Не потому, что они хулиганят или дерутся – нет. Никогда братья Кораблёвы ни с кем не дрались, а, наоборот, всех драчунов спешили разнять. И ведь даже старшие, из восьмого и девятого классов, их слушались. А как-то раз, минувшей зимой, одиннадцатиклассники разборку затеяли в школьном дворе. Их всего-то четверо в классе училось, а вот не поделили что-то, – может, Ленку Осинкину, которая у них там единственная девчонка была, – и сцепились. Вся школа из окошек бросилась смотреть, а Кораблёвы вышли на крылечко, что-то им сказали – и всё.

И ладно, если бы братья бугаями были, как их Иван. Оба невысокие, даже маленькие, а Сашка еще и носом все время шмыгает, как будто плачет. Но кулаки у них здоровые. И на физкультуре они всегда и подтягиваются по стольку раз, сколько и сам их учитель Сергей Петрович не может, и прыгают дальше всех, и гранату могут закинуть так далеко, что и не найдет никто. Может быть, поэтому и не хотят в школе с ними враждовать. А может, еще и потому, что средний их брат, Вовка, должен этой осенью из армии прийти.

Их пятеро у тети Жени. Колька с Сашкой – самые младшие, близнецы. Иван сейчас за старшего. Но есть и старше Ивана: Федор, которого Алёнка ни разу не видела, потому что он в тюрьме вот уже пять лет сидит, а до того где-то на Севере жил, военным моряком был. Вовка же, до того как в армию ушел, был страшный драчун, никому спуску не давал, один мог пятерых свалить, все в селе и на турбазе его жуть как боялись. А сейчас еще больше боятся того, что он вернется страшнее, чем ушел. Впрочем, поговаривают, что он не останется здесь жить, что он невесту нашел и после свадьбы вернется туда, где сейчас служит, в Москву.

Конечно, поговаривать в Архарове любят, особенно старухи. Они и придумали, что Алёнка в Кольку влюбилась. И ведь все им поверили! Хорошо, что хоть в школе никто над ней не смеется: Кольки опасаются. Он тоже в это поверил и волком на всех смотрит, когда от кого ее имя услышит…

Вспомнив о том, как Колька смотрит на всех волком, Алёнка засмеялась и действительно чуть не свалилась с сучка в озеро. Засмеялась тихо, но сучок затрясся под ней, и тень его на воде задрожала.

– Кто тут? – послышалось на берегу. – Алёнка, ты, что ли?

Она узнала голос Сашки и притаилась в листве. Но и он, как видно, был неглупым – понял, что она тут.

– Опять прячешься, – не спросил, а заговорил с ней, как будто мог ее видеть, Сашка. – Смешная ты. Вот Колька сейчас вернется – я ему расскажу… какая ты смешная. Посмотришь, что он с тобой сделает…

– А ничего он и не сделает! – вдруг само собой слетело с ее языка. – Где хочу, там и сижу. Никто мне не запретит.

– Ну, сиди-сиди, – не стал спорить Сашка. – Мне-то что? Хоть до утра сиди, я и тете Нине не скажу, где ты, если спросит. Она уже тебя ищет, ругается на все село…

– Врешь! – опять не сдержалась Алёнка, и сучок под ней вздрогнул. – Если бы на все село, я бы слышала…

Но Сашка ей ничего больше не сказал.

Алёнке очень хотелось, чтобы он не молчал, но его как будто и не было на берегу возле липы. Она попробовала раздвинуть мешавшие ей смотреть на берег ветки, поднялась на сучок и встала на носочки, но все равно Сашку не увидела. Долго смотрела, пока одна нога ее не соскользнула, и Алёнка насилу удержалась, чтобы не плюхнуться в воду.

Место под сучком было неглубокое, но если бы даже и дна тут было не достать, Алёнка не утонула бы. Плавать она умела давно: Колька с Сашкой научили, еще когда они и в школу не ходили. А сами братья могли и до другого берега запросто доплыть, и лодку свою, если кто-то брал ее без спроса, догнать. Наверно, и Алёнка им в этом не уступила бы, если бы они ей позволяли. Но Колька (а значит, и Сашка) не позволял и вообще не любил, когда она в их дела нос совала. Между тем дел этих у них всегда было не счесть, так что она только и слышала с утра до вечера: «Это тайна», «Про то никто не должен знать», «Держи язык за зубами»…

Вот и в этот вечер, почуяла Алёнка, у младших Кораблёвых появился новый секрет. Она еще не знала о нем, и ни Колька, ни Сашка еще не приказали ей хранить его в тайне, но Алёнка поняла, что они что-то задумали. Иначе с чего бы это Сашка был тут один? Никогда близнецы поодиночке никуда не плавали и не ходили, а уж с работы никак не могли вернуться поврозь.

Работали они этим летом у фермера на другом берегу озера. По дороге туда часа полтора идти быстрым шагом, и, чтобы сократить путь, братья плавали в лодке туда-сюда: полчаса туда, столько же обратно… Значит, в этот вечер случилось что-то такое, от чего Колька остался у фермера один, а Сашка пришел в Архарово раньше времени.

Алёнке уже невмоготу было оставаться непосвященной в их новую тайну, и она выбралась на берег.

Сашка стоял на самом краю обрыва и даже не заметил ее – так был занят высматриванием чего-то в лесу на том берегу. Она осторожно покашляла, чтобы не напугать его своим появлением, но он даже и ухом не повел.

– Что-то случилось у вас? – спросила Алёнка, тоже глядя в сторону леса, но видя только озерную рябь и круги на воде, образованные играющими рыбами.

Они каждый вечер так играли: выпрыгивали из воды и как будто смеялись, оттого что сытые и никто их не ловит.

На том же берегу все было как всегда: лес стоял неподвижно, катер у турбазного причала не подавал никаких признаков жизни, отдыхающие, наверно, ужинали, и только лампочки на установленных вдоль пляжа столбах горели ярко, хотя до ночной темени было еще далеко.

– Пока ничего не случилось, – хмуро ответил Сашка и шмыгнул носом.

– Так чего же вы не вместе? – пытала его Алёнка, отмахиваясь от комаров, вдруг тучей налетевших на нее. Там, на сучке над водой, их совсем не было, а тут вдруг как с цепи сорвались! – Ты как сюда попал, когда Колька еще у Кутасова пашет?

– А почем ты знаешь, что он у Кутасова? – повернулся к ней Сашка, вытирая нос рукавом. – И какая сейчас пахота? Уборка в разгаре! Мы на комбайне трудимся…

– Где же он тогда? – Алёнка сразу насторожилась, почувствовав в Сашкином голосе тревогу за Кольку.

– Да тебе-то что?! – внезапно как будто разозлился Сашка. – Вечно ты суешь свой нос куда не надо!

Алёнка обиделась. Всерьез обиделась и даже повернулась к Сашке спиной и сделала шаг в сторону села, в котором – увидела она – как раз в эти минуты расходились по домам вернувшиеся с пастбища коровы. Надо было бежать домой, помогать матери, однако и узнать о новой тайне братьев Кораблёвых Алёнке ой как хотелось!

По-прежнему не оборачиваясь к Сашке, она сделала еще шаг вперед…

– Есть! Плывет! – вдруг с облегчением выдохнул Сашка.

Алёнка, тотчас забыв про свою обиду, подбежала к самому обрыву и сразу заметила Кольку.

Плыл он не как всегда, не напрямки, а со стороны заката, поэтому и не виден был так долго, что даже Сашка разглядел его уже почти у самого сельского берега. Колька греб быстро и казался не человеком в лодке, а птицей, парящей над самой водой, как будто летящей из солнца, отраженного в сияющей… нет, прямо горящей огнем озерной глади. Вокруг него пылали в лучах заката и прибрежный лес, и водяная осока, и отраженные в озере облака, и Алёнке вдруг очень захотелось и в самом деле стать русалкой…

– Шла бы ты домой, Алёнка! – услышала она строгий приказ и не сразу сообразила, что он исходил от Сашки, глядящего на нее исподлобья.

– Ты чего?! – попятилась Алёнка. – Чего это вдруг?..

– А то, что тебе не положено знать…

Он не договорил и отвернулся, сунув руки в карманы штанов.

– Что знать? – нахмурилась и Алёнка. – Тайну новую? Так я же никогда никому ни про одну вашу тайну не сказала.

– На этот раз не узнаешь. Не бабье это дело…

– Не бабье? Я, по-твоему, баба?

Алёнка начинала сердиться и уже не сомневалась, что и Колька упрется и будет ее прогонять.

– А кто же ты, мужик, что ли? – продолжал дразнить ее Сашка.

– Я… – От возмущения Алёнка даже голос потеряла. – Я… русалка! – вдруг не сказала, а прошипела она и побежала прочь от берега. – Русалка я! – повторила она уже звонким голосом, остановившись и последний раз взглянув на подплывающего к берегу Кольку. – И плевала я на ваши дурацкие тайны!

Когда Колька причалил к берегу, она бежала уже далеко по лугу и скоро скрылась в кустах сирени возле села, горящих в лучах заката так же, как озеро и прибрежный лес…

2. Вий

Недалеко от обрыва, под которым братья Кораблёвы прятали в густой траве свою лодку, был небольшой заливчик. Сельские называли его омутом, потому что в него впадала мелкая речушка Свийка, едва заметным ручейком огибающая Архарово. Однако нередко на уроках географии между учениками в школе возникали споры о том, как надо правильно называть это место: омутом или заливом? И надо заметить, что правы были и те, и другие. Для озера это был, конечно, залив, а для речки – омут перед самым ее впадением в озеро.

Но самое верное слово подобрал школьный сторож дед Степан, называвший этот водоем одновременно и заливом, и омутом – «за́мут». «Пойду на замуте посижу», – говорил и шел на него с удочкой, подолгу просиживал там в густых зарослях ивняка и возвращался с целым пакетом окуньков и плотвичек.

Вот и в этот вечер, когда Алёнка рассердилась на Сашку Кораблёва, назвала себя русалкой и убежала домой обиженная, дед Степан сидел на своем месте у замута. И не просто сидел, а время от времени, довольно покрякивая, вытаскивал из воды попадавшихся на его крючок серебристых рыбешек. Больше десяти окуней поймал к тому времени, как Алёнка выбралась из своего укрытия и начала разговор с Сашкой, и три штуки клюнули и заглотали крючок во время их недолгой беседы. Но вот когда стали разговаривать друг с другом братья, ни одной рыбки не поймал дед Степан, и хотя он был не очень-то чутким на ухо, но весь их разговор слышал. А если слышал, то как бы и записал его на диктофон, потому что память на подслушанные разговоры у него была отменная.

Степан Васильевич Тихонов всю жизнь был связан со школой. Еще в старой деревянной школе, стоявшей на том месте, где сейчас сельский парк с памятником героям войны, он работал сторожем. Почти никто уже и не помнил, кем он был раньше, когда пришел с той войны, – может быть, учителем или даже директором. Только тетя Женя Кораблёва все о нем знала, потому что он был ее отцом, а значит, и дедом братьев Кораблёвых. Но вот ведь какая беда: ни братья деда Степана дедом не называли, ни тетя Женя – отцом.

Между тем архаровские старики помнили, что разлад у деда Степана с дочерью случился в то время, когда она была еще молодой девушкой и заканчивала школу. Мать ее умерла от какой-то неизлечимой болезни, и Женю воспитывал отец, который, как говорится, души в ней не чаял. То есть любил ее и баловал как мог. Время было советское, и жизнь в селе шла размеренным шагом: колхоз строил новые дома для молодых семей, засеивал не только поля, но и всякую лесную полянку хлебом, держал три сотни коров на трех больших фермах… Работы всем хватало, и дед Степан работал, не жалея себя, ради своей Женечки и в поле, и в школе.

Он мечтал, чтобы дочь закончила десятый класс, поступила в сельскохозяйственный институт в городе, а потом вернулась бы в Архарово молодым специалистом, агрономом. Однако она его не послушалась: влюбилась в только что вернувшегося в село из армии Петьку Кораблёва и, не спросив разрешения у отца, ушла жить к нему, что в то время считалось большим позором. Конечно, ни в какой институт Женя поступать не стала, а скоро родила мальчика – Федьку. Вот тут-то дед Степан и перестал с ней знаться, зажил бирюком, какое-то время даже выпивать начал, так что его чуть было не выгнали из колхоза, но потом пить бросил и продолжал работать в школе сторожем.

Впрочем, он не только сторожил: в старой школе был он еще и истопником, успевая по утрам, до первого звонка, разогреть печки в каждом классе. Новая школа отапливалась из угольной котельной, и дед Степан к тому времени уже не имел сил таскать в нее уголь, однако считался старшим над кочегарами и нередко – когда кто-то из них прогуливал – все же поддерживал огонь в котлах. Но это зимой. Летом он строго следил за тем, чтобы в кочегарку не лазили ушлые мальчишки, а уголь не растаскивали по дворам жители ближайших к школе домов.

Ружья у него не было, но он сам по себе казался страшнее всякого ружья: достаточно было взглянуть на его бороду. Отец Максим, служивший в сельской церкви, тоже был бородатым, но его длинная густая борода росла, как ей и положено расти, вниз, опускаясь все ближе и ближе к животу. А у деда Степана не так: у него клочки седых волос торчали в разные стороны, как у лешего, так что и глаз иногда не было видно. Наверно, поэтому кто-то однажды назвал его Вием, и школьникам это прозвище очень понравилось. Так его и дразнили, на что он нисколько не обижался, потому что вся его обида досталась дочери Женьке, которую Бог наказал очень даже сурово: после Федора у них с Петром больше десяти лет не было детей…

И вот теперь этот Вий, то есть дед Степан, сидел с удочкой в кустах у замута, и слышал все, о чем говорили между собой братья Кораблёвы.

– Тут вроде Алёнка была? – спросил Колька, причаливая к берегу и подавая спрыгнувшему с обрыва брату лодочную цепь.

– Была… – отвечал Сашка. – Любопытная. Везде свой нос сует…

– Ты что, прогнал ее?

– Я не прогонял. Обиделась, когда я ее бабой назвал. «Я, – говорит, – не баба, а русалка». И побежала домой.

– Русалка?.. – Колька задумался. – А что! Она, и правда, чем-то похожа на русалку…

– Ты расскажи лучше, как все прошло, – напомнил Сашка о главном, прицепив лодку к специально для этого вколоченному в берег стальному крюку. – Что сказал этот… Нос? Дело-то стоящее?

– Тихо! – Колька предостерег брата и сам стал говорить чуть слышно. – Дело такое, что ты сейчас упадешь, когда узнаешь.

– Да ну-у-у! – присвистнул Сашка. – Тогда пойдем посидим на травке!..

Они выбрались из-под обрыва на берег, и разговор продолжился. Если бы дед Степан мог их увидеть, то удивился бы тому, как быстро его внучата, которым недавно исполнилось по четырнадцать лет, превратились во взрослых парней. Они даже стали выше и здоровее, а в голосах обоих прорывались басовые нотки.

– Короче, – сказал Колька, – Нос думает, что мы работаем у Кутасова только потому, что деньги любим. И хочет купить нас…

– Ага! – прервал его Сашка. – Эти «братки» считают, что все кругом продаются!..

– Ты слушай! – продолжал Колька. – Он сказал, что мы за одну ночь можем заработать в десять раз больше, чем за всю уборочную! А делов-то – только перевезти какую-то ерунду на тот берег!

– Как это? – усомнился Сашка и чуть рот не открыл от удивления. – Он что, сказал, сколько мы заработаем?

– Сказал, – ответил Колька и перешел на шепот.

– Врешь! – воскликнул Сашка.

– Зачем мне врать! Еще он сказал, что если кто об этом узнает – утопит нас, и Иван нам не поможет…

Дальше дед Степан подслушивать братьев не стал и принялся сматывать свою удочку. Да если бы и стал подслушивать, ничего бы не услышал, потому как Колька с Сашкой продолжили разговор таким тихим шепотом, что с трудом слышали и друг друга.

Смотав удочку, дед слил воду из пакета с рыбой, сорвал кустик крапивы, сунул его к окуням и потихоньку пошел вдоль замута, а потом и самой речки Свийки к селу. При этом, неторопливо шагая по берегу в своих резиновых сапогах, он часто заходил в речку, которая до впадения ее в замут была настолько мелкой, что дед нисколько не боялся зачерпнуть сапогами воды. Однако он не просто шел, а напряженно думал, иногда разговаривая сам с собой.

– А ведь Иван может просто спугнуть бандюгу… – приговаривал он. – Всегда эти близнецы во что-нибудь вляпаются… Но упредить их надо… Надо упредить… Значит, надо идти к Ивану…

Дойдя до того места, где через Свийку был построен мост, дед Степан выбрался наконец на берег и скоро шагал уже по дороге, ведущей вдоль главной сельской улицы. Уже на село и окрестности, с озером, лесом вокруг него и вокруг села, опустились сумерки, и в окнах домов то тут, то там включался свет. Изредка по дороге, обгоняя старика, проезжали машины или мотоциклы – это возвращались с автотрассы, проходящей в десяти километрах от Архарова, те из сельских, кто торговал там набранными утром грибами, ягодами или медом со своих пасек.

Когда-то и сам дед Степан ездил на трассу на своем старом велосипеде – возил туда пойманную в озере крупную рыбу. Это было еще в колхозные времена. Тогда дед еще не был таким древним и рыбачил с лодки на озере, а не в замуте и вытаскивал удочкой не окуней, а язей, а то и жирных форелей. Потом он отдал свою лодку Ивану, а как родились и подросли Колька с Сашкой, она перешла к ним. Вовка у Кораблёвых, может быть, потому и был такой злой, что никогда этой лодкой не владел и не любил проводить время на озере. Даже на турбазовскую дискотеку ездил вокруг озера на мотоцикле.

Подойдя к большому, в шесть окон, дому Кораблёвых, дед Степан остановился у ворот и долго думал: постучаться в них или войти без предупреждения? Долго думал и решил все же постучаться. Скоро калитка приоткрылась, и из нее вышла к отцу тетя Женя. Она только что подоила корову и шла со двора в дом с полным подойником молока, который ей пришлось оставить на крыльце. Это дед Степан понял, увидев дочь одетой в черный ситцевый халат, каких накупили однажды себе для дойки своих коров и кормления поросят все архаровские хозяйки. И руки у тети Жени все еще оставались красными от напряжения, а кое-где между пальцами белели молочные капельки.

– Чего это ты? – удивленно спросила она, увидев отца.

– А того, что я не к тебе, – хмуро ответил дед Степан, пристально глядя на нее. – Мне Иван нужен.

– Нет его, – ответила, облегченно вздохнув, тетя Женя и стала вытирать руки подолом халата. – С работы еще не приехал. Говори – я ему передам…

Дед Степан долго смотрел на нее, то опуская, то поднимая голову, и не понятно было, прощение или обида таились в его взгляде.

– Ладно, дочка, – сказал он наконец. – Появится Иван-то – пусть срочно ко мне придет.

– Случилось что? – обеспокоилась тетя Женя.

– Пока нет… – вздохнул дед Степан. – Но может случиться.

– Колька с Сашкой? – догадалась она.

Однако дед Степан ничего говорить ей не стал.

Еще раз внимательно посмотрев в глаза тете Жене, он громко вздохнул и повторил:

– Срочно пусть…

– Может, зайдешь к нам, пап? – робко предложила тетя Женя.

– Пушкин пусть к вам заходит! – пробурчал старик и решительным шагом пошел прочь от кораблёвских ворот.

– Ну и иди! Иди! – услышал он слова дочери за своей спиной. – Не зря тебя Вием-то прозвали! С людьми живешь, а все не как человек…

Он как будто не услышал ее слов, только пальцы его так крепко вцепились в пакет с рыбой, что прорвали его, и один окунек выпал на дорогу. Тут же к этому окуньку подбежал жирный кораблёвский кот и, схватив его зубами, запрыгнул на забор.

3. Иван

Иван Кораблёв всегда возвращался с работы поздно, в сумерках, а зимой так и вообще уже в полной темноте. К этому времени вся семья была дома и готовилась ко сну. Тетя Женя в своей спальне стояла на коленях под зажженной в углу у икон лампадкой и читала молитвы, дядя Петя допивал чай, наливая кипяток из остывающего самовара, Колька с Сашкой, сидя за кухонным столом вместе с отцом, пили недавно надоенное матерью молоко из больших железных кружек, а их бабка, мать дяди Пети, которую уже, наверно, и сами Кораблёвы забыли, как зовут, храпела на своей лежанке за печью. Так было и в этот вечер.