Художник и его мамзель
- -
- 100%
- +
Да и денег к тому же у нее все равно не было. Зачем людям напрасно морочить голову?
– …Даже не сомневайтесь, вы наверняка что-нибудь для себя подберете, – по-своему поняла ее замешательство Бабочкина. – На ваш выбор – шкаф, стол, полки, книги, сервизы. Да все, что угодно. Я продаю все, абсолютно все. Пойдемте, я вас очень прошу. Ну, пожалуйста…
Еще немного, и она начала бы жалобно хныкать, как маленькая, капризная девочка. Только почему-то с седыми волосами.
– Но у меня нет с собой крупных денег, – призналась Люба. – Я хотела просто так, сначала посмотреть.
– Вот и посмотрите, ангел мой, выберете все, что вам понравится, а деньги завтра принесете. Зато у меня душа будет спокойна, что мне хоть что-то удалось продать и сдвинуть дело с мертвой точки. Кто знает, может быть, благодаря вам, ангел мой, сегодня ночью я наконец-то впервые засну без снотворного.
И Бабочкина умоляюще схватила Любу за руку – как бы та не убежала.
– Шурочка, вы сегодня уже не вернетесь? – с улыбкой поинтересовалась смотрительница, когда Бабочкина повлекла Любу к выходу.
– Возможно, я сюда уже больше никогда не вернусь, – весело ответила в дверях жена Павлуши. – Когда устроюсь в Питере, я вам непременно напишу. Желаю вашему внуку успешно сдать экзамены.
На улице они познакомились Жену Павлуши звали Александрой Борисовной, и ей на редкость подходило это легкое имя – Шурочка.
У Шурочки была быстрая походка, так что Любе пришлось бежать за ней почти бегом. Сумка через плечо, узкие брючки, распахнутая куртка, развевающийся на ветру шелковый шарф… Казалось, Шурочка не шла, а летела по городу, едва не сбивая с ног встречных прохожих.
К тому же на улице она первым делом закурила и, опасно размахивая в воздухе сигаретой, продолжала на ходу описывать, какие несметные сокровища ожидали Любу в нескольких кварталах отсюда.
Можно было подумать, что они шли осматривать не обыкновенную квартиру, а царскую резиденцию.
– А почему вы сказали, что больше никогда не вернетесь в музей? – спросила Люба, чтобы как-то поддержать разговор.
– Навсегда уезжаю. В Ленинград – это город моего счастья. Когда-то я там училась, – ответила Шурочка.
«Так вот почему Павлуша представил меня «искусствоведом из Питера», – вспомнила Люба. Видимо, отъезд жены ни на минуту не выходил у него из головы.
– Перебираетесь к детям?
Уж что-что, а строить из себя наивную дурочку Люба всегда умела.
– У меня нет детей, – пояснила Шурочка. – Но вообще-то можно сказать, что – к детям. Только не к своим. Я выхожу замуж за человека, у которого пятеро детей.
– Ого! Не многовато ли? – не удержалась Люба от глупого восклицания.
– Ничего, ничего, поначалу все удивляются, когда узнают. Но лично я не вижу в этом ничего особенного и тем более смешного, – весело пыхнула сигаретой Шурочка и сама же первая рассмеялась. – Главное, что я выхожу замуж за любимого человека, а все остальное – мелкие детали. Этого момента я ждала… ну, в общем, очень, очень много лет.
Люба покосилась на седой ежик на голове у своей спутницы и попыталась догадаться, какую цифру Шурочка не стала говорить вслух.
По всей видимости, очень, очень даже кругленькую.
– Скажите, ангел мой, только скорее, какие вы любите пирожные? – вдруг спросила Шурочка, останавливаясь возле дверей магазина.
– Заварные, но мне не на…
Но Люба не успела договорить, потому что Шурочка уже исчезла в дверях магазина и скоро выбежала с пакетом, в котором были и заварные пирожные, и кольца с творогом, и трубочки с кремом, и еще какие-то ватрушки.
– Не могу жить без сладкого, – пояснила она, запихивая пакет с пирожными в свою безразмерную наплечную сумку. – Ведь я, ангел мой, совершенно не умею ничего готовить. В основном я питаюсь печеньем, пряниками и конфетами. А по праздникам покупаю себе еще шоколад и пирожные. Да, и халву, конечно, арахисовую. В таких квадратных коробочках. Ангел, мой, как я могла забыть про халву?
Она так много и быстро говорила, как будто последние десять лет просидела где-то в одиночной камере и теперь никак не могла наговориться.
Люба про себя удивилась: казалось, жена Павлуши была счастлива тем, что ее просто кто-то слушает, а любой вопрос вообще встречала детской, счастливой улыбкой.
– Вообще-то по вашей комплекции не скажешь, что вы сладкоежка, – заметила Люба из вежливости.
А про себя подумала: «Неужели бедный Павлуша одними конфетами питался? Наверное, поэтому он так обрадовался, когда я сказала, что училась на повара… Вот он – мой главный козырь».
– …Еще я не сказала о мороженом, которое могу есть в немыслимых количествах, – улыбнулась Шурочка. – Но сейчас у меня болит горло и я стараюсь о нем не думать. Признаться, ангел мой, для меня тоже секрет, почему я не толстею, а все время только худею. Но что я могу поделать, если у меня голова только на одних конфетах работает? Нет, не смейтесь, на самом деле так. Бывает же машинное масло, да? А мне все время приходится поддерживать свои мозги в состоянии готовности номер один при помощи сладостей. А вдруг они мне наконец-то для чего-нибудь пригодятся?
Шурочка сама засмеялась над своей шуткой и стала еще больше похожа на неугомонную, шуструю девочку.
В этой почти пятидесятилетней дамочке не было никакой солидности: смешно, словно ученическим портфелем, она размахивала своей сумкой, веселилась, подпрыгивала на ходу.
Интересно, сколько лет они прожили вместе с Павлушей? Должно быть, немало. Может быть, он на самом деле ликует в душе, что избавится наконец-то от своей взбалмошной жены, просто, как воспитанный человек, пока виду не подает?
, Если судить по откровениям шоферов-дальнобойщиков и гаишников, лучшие мгновения в своей жизни мужчины испытывают, находясь вдали от своих старых, глупых жен. Вне зоны досягаемости. Чем дальше, тем лучше.
Хотя чем-то Шурочка и Павлуша были неуловимо похожи, как брат и сестра, даже внешне. Люба никак не могла догадаться: чем же именно? Непосредственностью, наивностью?
Денис бы сразу сказал, что эта тетенька – точно с приветом. Впрочем, он и насчет Павлуши не стал бы слишком церемониться. Всех людей, не имеющих прямого отношения к деньгам и власти, Денис считал неудачниками, и относился к ним без малейшего интереса. Но теперь Люба могла бы с ним особенно поспорить…
С реактивной скоростью они с Бабочкиной наперегонки пробежали пешеходную зону проспекта и оказались возле «Детского мира», где местные художники обычно выставляли на продажу свои картины. В основном это были морские виды с пальмами, пейзажи с лунными дорожками на воде, котята в лукошках и обнаженные томные красавицы.
Возле одного из лунных пейзажей, скрестив руки на груди, с видом непризнанного гения стоял Сергей Маркелов.
Он прямо-таки расплылся в довольной улыбке, когда увидел Любу.
– Класс! А я тебя даже сначала не узнал в черных очках, – сказал он, с удовольствием оглядывая ее с головы до ног. – Ты полностью изменила свой имидж, но смотришься не менее оригинально. Люблю людей, которые умеют перевоплощаться. Кстати, как ты относишься к идее о реинкарнации?
– Потом, я тороплюсь. У тебя есть взаймы деньги? Хотя бы тысячи три, – перебила его Люба.
В глазах Сергея промелькнул испуг, но он снова натянуто улыбнулся.
– Почему – именно три? А не пять, не десять, не…
– Как ты думаешь, сколько стоит старый диван?
– Очень старый? Ты что, собралась покупать диван? А кто на нем будет спать?
– Позже разберемся. Да ты не волнуйся, я ведь взаймы, скоро отдам, – сказала Люба, наблюдая, с каким напряженным лицом принялся ощупывать Сергей многочисленные карманы своей джинсовки.
Но ведь сам недавно говорил: проси, что хочешь, весь мир – у твоих ног.
Подержанный диван, если разобраться, для начала не так уж и много. И вполне оригинальная вещь для первого подарка.
– Но учти, мне хотелось бы поучаствовать в этой акции. Я имею в виду, когда ты будешь его опробовать, – крикнул Сергей вслед.
Все у него – какие-то акции, ничего не поймешь…
Люба бросилась со всех ног догонять Шурочку, и для этого ей пришлось одолеть на скорость примерно стометровую дистанцию.
Теперь, с деньгами в кошельке, было все-таки гораздо веселее идти на смотрины Павлушиных фамильных драгоценностей. Зато у Шурочки почему-то вдруг резко испортилось настроение.
– Отщепенцы, – сердито прошипела она, закуривая новую сигарету. А через несколько шагов добавила: – Дикари… варвары… вандалы…
– На кого это вы так? На художников? – удивилась Люба.
– Кто художники? Кого вы называете художниками? Этих? – Шурочка остановилась и даже притопнула от возмущения ногой. – Этих рвачей, стервятников от искусства? Неужели вам на самом деле нравится вся эта мыльная гадость, безвкусица, мертвечина? Признавайтесь, нравится, да?
Шурочка была вне себя от ярости, даже седой ежик на голове встал дыбом.
Люба и вообразить не могла, что жена Павлуши может быть такой грозной и сердитой.
– Да нет, вообще-то не очень нравится, – промямлила она. – В вашем музее картины куда лучше. Я там просто одного знакомого встретила.
– А, знакомого, тогда ладно, – сразу как-то присмирела Шурочка. – Я-то думала, вы остановились, чтобы полюбоваться, насладиться этой тошнотворной гадостью… Не могу спокойно проходить мимо, даже сердце потом болит. Всякий раз говорю себе, что впредь нужно это место стороной за километр обходить, чтобы зря не расстраиваться, но потом снова забываю. Маляры. Извращенцы.
Люба с новым интересом поглядела на Бабочкину: да уж, с такой экстравагантной особой точно не соскучишься. Что-то в ней все-таки было…
К жене Павлуши невозможно было относиться серьезно. Но еще труднее оказалось избавиться от симпатии и невольного сочувствия к этой женщине, которые Люба старательно от себя отгоняла.
Пусть скорее катится в Питер, к своему профессору. Москва – это все-таки слишком близко, всего одна ночь на поезде. Как бы Павлуша не повадился ездить туда каждую неделю.
Наконец Шурочка свернула в какой-то переулок, и они подошли к серому крупнопанельному зданию.
– Скажите, ангел мой, а вы умеете мыслить философски? – вдруг спросила Шурочка, вынимая из сумки ключ и нерешительно останавливаясь возле подъезда. – Я хочу сказать, смотреть в самую суть вещей?
– Не-а, – честно призналась Люба.
– Жаль. Вообще-то я так и знала, – вздохнула Шурочка. – Но почему-то мне кажется, что мы все равно поймем друг друга. В вас есть что-то такое, что с первого взгляда располагает к доверию. Пойдемте, ангел мой, на месте разберемся. Ведь мы уже пришли, смелее.
Глава пятая
Распродажа
Шурочка открыла ключом дверь, и они вошли в квартиру, которая была не очень-то похожа на человеческое жилье. Гораздо больше – на сарай или склад. По крайней мере коридор производил именно такое впечатление.
– На самом деле здесь очень, очень много хороших, полезных вещей, – заискивающим голосом объяснила Шурочка. – Но… как бы это выразиться… их нужно увидеть, разглядеть. Конечно, они вовсе не в идеальном порядке, но при желании все это можно привести в божеский вид… Что-то подкрасить, что-то подчистить… Но для начала – подключить немножко фантазии, а потом приложить чуточку физической силы.
Только теперь Люба поняла, почему Шурочка поинтересовалась ее умением смотреть на вещи философски.
По-другому на все это вовсе нельзя было смотреть.
Как сказал бы Денис: без слез не взглянешь.
– Я сразу увидела: вы такая молоденькая, крепкая, для вас любые домашние дела – раз плюнуть! Но только не уходите сразу, вам нужно хотя бы немного оглядеться вокруг, – еще сильнее засуетилась Шурочка, увидев замешательство своей спутницы. – Пойдемте на кухню, выпьем кофе с пирожными, покурим. Надеюсь, ангел мой, вы не слишком торопитесь? На вашем месте я бы всем говорила, что у вас в запасе еще целая вечность…
– Вы что-то много курите, – заметила Люба, проходя в тесную, заставленную шкафами кухню и послушно усаживаясь на шаткую табуретку. – Да не волнуйтесь вы так, я у вас все равно что-нибудь куплю.
Да, вы правы, я очень много курю, – согласилась жена Павлуши, принимаясь ловко, одной рукой, расставлять на столе чашки и раскладывай пирожные, а другой – виртуозно дирижировать в воздухе сигаретой. – Я курю почти беспрерывно Но ведь я и думаю много. А одно без другого у меня почему-то никак не получается, что тут поде лаешь? – Шурочка улыбнулась и покачала головой, словно сама себе удивляясь: – Но теперь уже поздно бросать. Хотя не представляю, как я устроюсь в Питере со своими привычками? Ведь Глеб не курит, он ведет совершенно здоровый образ жизни: моржеванием занимается, соблюдает вегетарианскую диету. Я восхищаюсь его самообладанием! Кстати, ангел мой, вы не теряйтесь, присматривайтесь. Все, что вы видите вокруг, продается. Может, вам нужны эти чашки, ложки, блюдца, сахарница, тарелки? Сейчас мы выпьем кофе, и можете смело складывать их в свою сумку.
– Как же так… А вдруг вам вечером еще захочется чаю выпить? – удивилась Люба.
– Кто знает, может быть, и не придется, – загадочно улыбнулась Шурочка. – Больше всего мне хотелось бы вечером быть далеко отсюда и смотреть в окно поезда. Мне и теперь кажется, что я уже сижу в вагоне и еду… еду… под стук колес. Слышите? Чух-чух-чух… чух-чух-чух…
«М-да… тяжелый случай, – вздохнула про себя Люба, с трудом удерживаясь от смеха. – Но ведь для меня чем хуже, тем лучше. Зато Павлуша быстрее поймет, какой я для него подарок. Особенно когда приготовлю ему свои фирменные котлеты по-киевски».
Пока готовился кофе, Шурочка то и дело открывала кухонные шкафчики, и из них вываливались кастрюли, сковородки, какие-то пучки с лекарственными травами, пустые банки из-под кофе. На столе в ряд для распродажи выстроились тостер, мясорубка, соковыжималка, стопка тарелок и много другой кухонной утвари.
– Извините, но разве это никому не понадобится? Ну, тому, кто здесь останется? – осторожно поинтересовалась Люба.
– Ангел мой, мой муж… я имею в виду мой бывший муж, сказал, что ему ничего не надо, и попросил максимально расчистить жизненное пространство…
– Но все-таки, к примеру, ложка ему может пригодиться, – пожала плечами Люба. – Супчик поесть.
– Какой еще супчик? Он не будет тратить время на то, чтобы себе приготовить суп, ведь вы его совсем не знаете. А мне он так сказал: хоть все продавай, – пояснила Шурочка. – Чем мы с вами сейчас и будем заниматься. Вот, посмотрите, ангел мой, отличная мясорубка, почти новая. Я ею даже почти что не пользовалась, ее нужно лишь совсем немножко оттереть от ржавчины. Кажется, последний раз я забыла ее помыть.
– Неужели котлетки делали? – не удержалась от ехидного вопроса Люба.
– Да нет, пирожные… Из печенья, их еще картошками называют. Но магазинные мне почему-то все равно больше нравятся, – вздохнула Шурочка.
Она окинула взглядом все свое кухонное хозяйство и сама же пришла в уныние, даже жевать перестала.
– В принципе я бы мечтала все это продать оптом, сразу. Ну, чтобы потом больше не возиться, – сказала Шурочка печальным голосом. – Пускай, кому нужно, сами разбираются, что к чему. Почему, ангел мой, я должна тратить на это свое драгоценное время?
– Скажите, а к вам уже приходили какие-нибудь другие покупатели? – поинтересовалась Люба.
– Пока нет… Дело в том, ангел мой, что я, кажется, забыла отдать купоны. Я имею в виду купоны в газету бесплатных объявлений, куда меня привела одна наша музейная сотрудница. Но может быть, я их все-таки отправила? Иначе как бы вы тогда меня нашли?
Люба промолчала, сделав вид, что не может оторваться от сладкого кольца с творожным кремом.
– …Все эти квитанции, переводы, купоны я практически сразу же теряю или где-нибудь забываю и потом уже никогда не могу найти, – вздохнула Шурочка. – Знаете, и все-таки это очень хорошая мясорубка, напрасно вы от нее отказываетесь.
– Почему отказываюсь? Я согласна, – с набитым ртом сказала Люба.
– В самом деле? На вашем месте, ангел мой, я бы тоже выбрала мясорубку.
– Я согласна купить это все сразу, оптом, только если вы больше не будете звать сюда покупателей. Теперь это все мое. Сколько же все это стоит?
– Ангел мой, я в вас не ошиблась! – воскликнула Шурочка. – Но я… понятия не имею, сколько это может стоить. Дело в том, что я переезжаю в дом, где все уже есть. Мой Глебушка, ко всему прочему, очень хозяйственный мужчина, он замечательно устроил быт. У него три дочери и, кажется, маленький мальчик. Примерно пятнадцати лет или чуть больше.
– Ну да, совсем малыш, – заметила Люба. – Но вы же сами говорили, что детей пятеро.
– Ах да, старшая дочь давно живет в Америке. Глеб мне присылал такие красивые фотографии океанского побережья. Хотите покажу?
– В следующий раз. Значит, вам попался богатый мужчина? – деловито поинтересовалась Люба, наблюдая, как ее собеседница лихо допивает уже третью чашку крепкого кофе – горького, как отрава.
– Что значит – попался? Глеб – мой друг детства! Мы ходили с ним вместе еще в детский сад, на горшках рядом сидели. Можно сказать, что мы с ним – согоршечники! И Глебушка уже в то время был ко мне неравнодушен…
Люба чуть не поперхнулась пирожным и уставилась на Шурочку.
– Вы хотите сказать, что у вас с тех самых пор – большая любовь?
– Не просто большая, а очень, очень большая. Мы с Глебом и в школе сидели за одной партой, а потом еще учились в одном институте в Ленинграде. Он ведь тоже искусствовед. Мы собирались пожениться, но… Я сама в свое время выкинула фортель: приехала сюда в музей на практику и неожиданно для всех вышла замуж за одного местного художника. Так получилось. Но теперь мы наконец-то можем все расставить по своим местам, исправить ошибки молодости…
Шурочка внезапно сорвалась с места и вернулась с толстой книгой в бордовом переплете, положила ее на стол перед Любой.
– Вот, это он, – объявила она торжественно. – Он весь тут.
– Кто? – удивилась Люба.
– Мой Глеб.
– А-а-а…
Люба не нашлась что сказать и молча взяла в руки книгу. Название у нее было такое, что без бутылки не выговоришь, самым понятным было слово «композиция». Почти на каждой странице были изображены какие-то заштрихованные квадраты, линии, диаграммы, а текст написан таким мелким убористым шрифтом, что его только под лупой читать. И ни одной фотографии автора!
Люба подумала: хоть бы на морду его моржовскую, закаленную посмотреть. Наверняка интересный мужчина.
Но на обложке значилась лишь фамилия – Г.М. Петриченко.
– Книга Глеба, – с гордостью пояснила Шурочка. – Жаль, что я не могу пока дать вам ее почитать, потому что как раз сама основательно прорабатываю и тороплюсь успеть до нашей встречи. Таких специалистов по теории композиции, как Глеб, во всем мире – раз-два и обчелся. Теперь вы меня лучше понимаете, ангел мой? Все эти долгие годы мы с Глебом переписывались, перезванивались и знаем друг о друге решительно все.
– Солидный человек, – кивнула Люба, осторожно откладывая в сторону увесистый книжный кирпич. – Пятеро детей – это не шутка. А жена у него где?
– В том-то и дело, что его Тамара неожиданно умерла. – Шурочка рассеянно пощелкала зажигалкой и снова закурила. – Хорошая как будто была женщина. И теперь Глеб находится в ужасном, отчаянном положении. Он так и сказал по телефону: «Шуренок, я в полном отчаянии!» А я ему ответила коротко, одним словом: «Выезжаю…» Ну зачем нам лишние слова? Глебушка и так знает, что теперь я буду для него и матерью, и сестрой, и женой. Там я сейчас нужнее, понимаете? Хотя я все же не представляла, что переезд связан с такими ужасными хлопотами: нужно что-то срочно продавать, увольняться…
– Но может, вам лучше туда для начала просто так съездить, на разведку? – не удержалась от вопроса Люба.
Она сама себя не узнавала. С какой радости ей-то удерживать здесь жену Павлуши? Ведь чем быстрее, тем… Но вопрос вырвался сам собой, и Бабочкиной почему-то он сильно не понравился.
– Все так говорят! Нет, это просто удивительно: все говорят одно и то же. Как это примитивно. Почему, почему люди привыкли мыслить штампами? – возмутилась Шурочка. – Вы все так говорите, потому что не можете себе представить по-настоящему высоких, не подвластных времени отношений. Несчастные люди, мне вас жаль. Вы уже допили свой кофе, ангел мой? Тогда пойдемте смотреть диван, пока вы меня окончательно не разочаровали.
Шурочка первой забежала в комнату и принялась показывать обстановку.
По отдельности это были старые, давно отслужившие свой век вещи. Но все вместе каким-то непостижимым образом они составляли дом, создавали домашний уют.
– Продается – все! – объявила она торжественно. – Хочу обратить внимание на кресло, очень удобное. Не смотрите, что у него нет одного подлокотника. Когда-то у нас была собака. Но так даже удобнее сидеть, можно под себя ноги поджать. Я всегда здесь телевизор смотрю, это мое любимое место.
И Шурочка показала, как ловко она умеет сворачиваться в кресле. Она на самом деле была не по возрасту гибкой и ловкой.
– А муж где обычно сидит? – с деланным равнодушием поинтересовалась Люба.
– Вот здесь, за спиной. И все время что-то рисует в своем блокнотике. Он не любит смотреть телевизор. Иногда я ему что-нибудь рассказываю, а он молча кивает. Кстати, и стол тоже очень хороший, с полировкой… Правда, он уже не раздвигается. Но зачем его лишний раз двигать? Когда-то у нас были шумные праздники. Представляете, ангел мой, в этих самых стенах мы устраивали что-то вроде художественного салона, и за этим столом собирались самые известные люди в городе, настоящие знаменитости: художники, писатели, артисты.
– А сейчас куда они подевались?
– Все в прошлом, ангел мой, все в прошлом, – вздохнула Шурочка. – И потом, мой муж… как бы вам сказать… он очень занятой человек, и ему жалко тратить время, как он сам говорит, на пустую болтовню. Так вы берете этот стол?
– Если артисты – то подумаю…
– Да, чуть не забыла: вы же спрашивали о диване. Вот же он! Сейчас я уберу с него зимние вещи и чемоданы, и можно будет убедиться, что он за эти годы отлично сохранился…
– Сколько же вашему дивану лет? – поинтересовалась Люба. – Наверное, ваш ровесник?
– Хотела бы я быть в его возрасте! – нисколько не обиделась Шурочка. – Ему же всего лет тридцать. На нем спит муж, когда не ночует в своей мастерской, а я – в другой комнате, поэтому им редко пользовались… Там, внизу, и ящик есть, где мы старую обувь храним. Хотите покажу?
– Ой, нет, лучше не надо! – испугалась Люба. – Я вам и так верю. Лучше не открывайте. И за сколько вы продаете диван?
– Мне кажется, он стоит не меньше тысячи рублей, – серьезно сообщила Шурочка, делая вид, будто что-то подсчитывает в уме. – Дело в том, что мне сейчас срочно, в первую очередь, нужно три тысячи рублей на билет. Но если бы вы в придачу взяли еще кресло и стол…
– Беру, – решительно махнула рукой Люба. – Я у вас здесь все покупаю. Все до единой вещи. Три тысячи отдаю сразу как задаток, а остальные деньги – позже, по частям. Договорились?
– Ой, договорились, – растерялась от неожиданности Шурочка, недоверчиво принимая протянутые деньги. – Значит, я уже сегодня смогу билет купить? Но ведь потом, может быть, очень скоро, я вернусь, и мы закончим свои дела. Только бы уехать…
– У меня есть одна маленькая проблема, – сказала Люба. – Дело в том, что я сейчас делаю дома ремонт и не могу сразу забрать весь ваш замечательный… антиквариат.
– Ну, уж скажете тоже… антиквариат, – с сомнением покачала головой Шурочка.
В настоящем антиквариате она, похоже, разбиралась. Все-таки искусствовед, не зря столько лет в музее работала.
– Для меня важнее всего, что все ваши вещи выдержали проверку временем, – бодро пояснила Люба. – Современную мебель делают такой ненадежной, непрочной, она под руками рассыпается. Конечно, на диване и кресле придется сменить обивку…
Люба посмотрела на потертый, скособоченный диван, и в голову ей пришла еще более гениальная идея.
– Да ведь я как раз у себя в квартире красить начала… Ужасно голова от краски болит. Вы не будете возражать, если я одну ночь, пока дома у меня проветривается, здесь переночую? На своем собственном диване?
– Ну да, вы же его купили, – пожала плечами Шурочка. – Я думаю, это ваше законное право. Но только я хотела сегодня уехать… Погодите, но как же тогда? Что же делать? Оставить вам запасной ключ?
– Конечно, я здесь ничего не украду! Не могу же я сама у себя украсть. Здесь же все теперь мое, – засмеялась Люба. – А деньги я вам постепенно, по частям отдавать буду.
Похоже, у Шурочки окончательно все перепуталось в голове.
– Ну да, правильно. Но только… Мне бы мужа все-таки предупредить, – вдруг вспомнила она. – Или – наоборот, не нужно? Он обещал зайти вечером. Да, но это вовсе не значит, что он меня здесь застанет. Хотя… Как мне все надоело!