Художник и его мамзель

Глава шестая

Сюрприз

В первый момент Люба почувствовала себя воровкой. Она открыла ключом входную дверь в квартиру Павлуши и нерешительно остановилась на пороге.

В каждом доме живут свои неведомые духи, обитают неповторимые звуки и запахи. Они охраняют хозяев и отпугивают всех, кто самовольно вторгается на чужую территорию. Это чувствует любой человек, когда заходит в чужую квартиру, а тем более – проникает в нее тайно, попадая в особое пространство, где властвуют свои законы и порядки.

Внутренний голос подсказывал Любе, что она делает что-то совсем не то. Чужая квартира выталкивала, не пускала, отпугивала…

Но это продолжалось не больше минуты.

Люба включила в коридоре свет и по-хозяйски огляделась. Шурочкиной куртки на вешалке уже не было, можно было не сомневаться, что сумасбродная жена Павлуши уже в пути.

В квартире до сих держался едва уловимый аромат кофе и застоявшийся запах сигаретного дыма.

Первым делом Люба открыла на кухне форточку и перемыла всю посуду.

Чашки, из которых они пили кофе, совершая знаменательную «куплю-продажу», до сих пор стояли грязными на столе, повсюду красовались закопченные кастрюли и прочая никому не нужная дребедень.

«И это все – теперь мое, – усмехнулась про себя Люба. – Вот счастье-то привалило!»

Что и говорить, с ремонтом она придумала вполне достоверно, у Шурочки никаких сомнений на этот счет не возникло, в том числе – насчет покраски. Как-то они красили с мамой в своей однокомнатной квартире полы, и тогда тоже на три дня уходили ночевать к маминой подружке. Почему бы и нет?

«Сегодня для Павлуши будет сюрприз, – решила Люба. – Я сделаю так, что это будет самый счастливый вечер в его жизни».

Люба постелила на кухонный стол нарядную одноразовую скатерть и принялась вдумчиво выгружать из сумки продукты, опасаясь, что могла все же забыть что-то купить. Почти час ей пришлось провести в супермаркете, чтобы при минимуме денежных знаков приобрести все необходимое для праздничного ужина и не забыть ни одной мелочи.

Картошка, конечно, – это главное. Павлуша сам говорил, что мечтает о жареной картошечке. И сегодня Люба покажет ему высший класс – как нужно правильно готовить, чтобы картошка не подгорала и не превращалась в малоаппетитную кашу. К основному блюду желательно добавить еще кое-что: соленые огурчики, жареные грибы, оливки, зелень.

Отдельно, на красивых тарелках, следует подать немного копченого мяса, колбасы и сыра – пусть немного, но самых лучших и дорогих сортов.

Денис всегда так говорил: лучше меньше, да лучше. А еще он любил, чтобы все блюда были непременно украшены свежей зеленью и со вкусом оформлены. Хорошо, что в свое время она в совершенстве научилась делать всякие розочки из моркови и свежих огурцов, и знала, как за пять минут изобрести экзотический соус.

Наконец Люба достала из сумки и поставила на стол бутылку сухого красного вина. Без хорошего вина весь ужин насмарку. Вино помогает создать романтическое настроение и одновременно бодрит, толкает на подвиги.

Только легкое вино! Пиво за ужином – это пошлость. Пусть пиво пьют семейные, уставшие от жизни толстяки с пивными животами или одуревшие от рекламы подростки.

Вечер должен получиться непринужденным, красивым и изящным.

Никакого пота, исколотых пальцев, рыбьей чешуи, бытовых подробностей, разговоров о ценах. Мужчины не любят читать кулинарные книги и слушать магазинные истории.

Дети в душе, они все одинаково хотят праздника и верят в сказку о скатерти-самобранке.

Если разобраться, Денис многому за полгода ее научил. Разве Люба не устраивала ему каждый вечер маленький праздник? Ведь он сам называл свою кухню – самым лучшим рестораном в городе, сразу и китайским, и французским, и итальянским… А ей хотелось без устали восхищать его своей хозяйственностью, вниманием, фантазией. Ведь все это было!

Чтобы очнуться от воспоминаний, Люба даже помотала головой и украдкой вздохнула. Нужно было как можно скорее избавляться от привычки мысленно разговаривать с Денисом и что-то ему все время доказывать.

Его больше нет и никогда не будет.

Зато скоро должен прийти Павлуша.

Хуже всего, что Люба не знала точного времени, когда художник должен был вернуться домой, и ей приходилось торопиться.

Впрочем, гостиничная выучка ее и сейчас не подвела, и Люба действовала на первой «кухонной скорости».

Одной рукой она мешала шипящую на сковороде картошку, а другой – мыла, резала, крошила, расставляла, искала штопор…

Сколько раз так было: только она закрывала свою «харчевню» и отправлялась спать, как сразу же раздавался стук в дверь, и в кафе вваливалась целая толпа гаишников, которых нужно было кормить, поить, обслуживать.

Наконец в общих чертах все было готово. Как настоящий художник, Люба в последний раз оглядела стол, даже с разных позиций – от двери, от плиты и даже от окна, любуясь своим произведением домашнего искусства.

Кухонный стол теперь был похож на маленький оазис, который выглядел почти вызывающе среди окружающей разрухи.

«Пусть знает, как я умею платить добром за добро», – улыбнулась про себя Люба, поспешно снимая замызганный Шурочкин фартук.

Пора было и себя как следует привести в порядок. Наскоро ополоснувшись под душем, Люба нарядилась в вечернее платье на тонких бретельках, которое вчера произвело среди художников фурор, и принялась за макияж.

Павлуше придется привыкать к тому, как должны выглядеть настоящие, стопроцентные женщины, а не всякие там Шурочки. Но главное для первого раза – не перегнуть палку. Все-таки художники – люди пугливые, не такие, как все, и требуют бережного с собой обращения.

Люба посмотрела на себя в зеркало и решила, что еще никогда в жизни она не выглядела лучше. Глаза блестели и казались огромными, волосы мягкими волнами спускались по обнаженным плечам, кожа была – словно перламутровая… Или освещение в квартире было такое необычное?

«Наверное, я на самом деле влюбилась, – в который раз призналась сама себе Люба. – Говорят же, что у влюбленных даже ресницы загибаются по-другому и выражение лица сразу меняется. К тому же он такой знаменитый».

Теперь, когда она была готова к приему, Люба еще раз с любопытством осмотрелась по сторонам и заглянула в другую комнату.

В маленькой спальне, где из мебели помещались только широкая кровать и журнальный столик, в страшном беспорядке валялись газеты, журналы, книги, коробки из-под конфет, шоколадные обертки, пластиковые ведерки из-под мороженого. На подоконнике стояла маленькая иконка.

Судя по конфетным оберткам, это было безраздельное владение Шурочки, куда давно не ступала нога человека.

Люба включила свет и вздрогнула от неожиданности: все стены спальни были увешаны портретами молодой Шурочки.

Портреты были разных размеров, в красивых рамочках и вовсе без рамок, но Шурочка на них была еще совсем молодой: с волосами до плеч и загадочной, немного насмешливой улыбкой.

Казалось, она внимательно наблюдала за Любой и с трудом сдерживалась, чтобы не расхохотаться. Как будто хотела сказать: видишь, когда-то и я была моделью, мечтала о вечной любви, и думала, что всегда останусь молодой! Полюбуйся, у меня все это было…

За прошедшие годы лишь ее улыбка совсем не изменилась. И как только Павлуша сумел так точно ее изобразить? А прикидывался, что ничего не умеет…

Лучше бы Люба сюда не заходила, потому что при виде этой картинной галереи у нее почему-то резко испортилось настроение.

Она потянулась, чтобы взять с журнального столика развернутую плитку шоколада, но тут же замерла на месте: в дверь кто-то позвонил.

«Если это Павлуша, он откроет дверь своим ключом, соседей пускать не буду», – решила Люба.

Звонок был настойчивым, долгим, а потом стало слышно, как в замочной скважине зашевелился ключ.

Люба упала на кровать и закрыла лицо первой попавшейся книгой, которая ей подвернулась под руку.

– Сашка, ты дома? – послышался в коридоре голос Павлуши, и Люба еще сильнее вжалась в кровать.

Только теперь она поняла, что, продумав во всех подробностях сервировку стола и макияж, она забыла о самом главном: придумать, какие скажет первые слова. Ведь нужно как-то обыграть момент встречи, устроить что-нибудь забавное, веселое. Ведь сюрприз же!

На худой случай, с невозмутимым видом открыть дверь и спросить: «Вы к кому, молодой человек? Вы ошиблись квартирой. Теперь здесь я живу, здесь все мое». Или еще что-нибудь в этом же роде. А потом засмеяться и впустить Павлушу в его собственный дом.

Не слишком оригинально, конечно, но хоть что-то.

Но теперь все равно время уже было упущено.

– Сашка, ты здесь? – переспросил Павлуша, заглядывая в комнату. – Спишь, что ли?

Люба не нашла ничего лучшего, чем убрать книгу с лица и сказать:

– Здрасьте…

– Здрасьте… – отозвался Павлуша и, помолчав, спросил: – А ты, красавица, что тут делаешь?

– Читаю, – сказала Люба, показывая на раскрытую книгу.

– А-а-а… А Сашка где? Я имею в виду мою жену?

– Уехала в Питер.

– Значит, все-таки уехала… Понятно. Я так и знал.

И на лице его отразились только недоумение и усталость.

Люба поневоле отвела в сторону взгляд. Ей все-таки было бы приятнее, если бы Павлуша по этому поводу выразил хоть какие-то эмоции.

– Я так и знал… – повторил Павлуша. – Что поделаешь? Трудно остановить поезд, который мчится на полной скорости. Остается только ждать, когда он пойдет по обратному расписанию. Все равно другого пути у меня нет.

Не снимая плаща, он присел на край кровати, и лицо его теперь и вовсе напоминало застывшую маску. Глаза были холодными, чужими.

Никогда прежде она не видела Павлушу таким отстраненным и даже не предполагала, что он может так смотреть – как будто все время мимо, сквозь нее…

– А я гляжу, в комнате свет горит, – вздохнул он, качая головой, словно все еще пытаясь отогнать от себя последние сомнения. – Погоди, но как ты-то здесь оказалась?

Люба отложила в сторону книгу и начала подробно рассказывать о том, как случайно встретила в музее Шурочку и как та продала ей диван.

Она не стала сейчас говорить о ремонте и о покрашенных полах: Павлуша лучше других знал, что в действительности у нее не было своего угла.

Но почему бы ей на самом деле не купить впрок что-нибудь полезное для жизни, например диван? С чего-то ведь надо когда-нибудь начинать?

– А я почему-то до последней минуты надеялся, что она не найдет денег на билет, – помолчав, сказал Павлуша. – Нарочно предупредил всех наших знакомых, чтобы ни под каким видом ей не давали. Получается, это ты ее финансировала? Теперь придется высылать ей деньги на обратный билет. Вот еще новая морока.

В устах Павлуши это прозвучало как тихий укор. Мол, вот спасибо, отблагодарила ты меня, выручила. Люба даже задохнулась от обиды.

– Да если бы не я, она бы все ваше имущество продала за бесценок и ни одной ложки не оставила. Можно сказать, я весь ваш дом спасла от разорения. Если бы не я…

Павлуша внимательно на нее посмотрел и сказал:

– Вообще-то ты права: деньги здесь ни при чем. Она бы все равно уехала. Ничего, ладно. Ей давно требовалась эмоциональная разрядка. Навестит своего Глеба Максимовича и вернется.

– Вы ничего не поняли: она же насовсем уехала!

– Это она так сказала? – усмехнулся Павлуша. – Вернется. Кому она нужна, кроме меня?

– А вам – что, нужна? Такая?

– Куда деваться? Она мне жена…

– Но ведь вы ее не любите!

– А какая разница? – спокойно пожал плечами Павлуша. – Для меня это давно не имеет никакого значения. Да и для нее, я думаю, тоже.

– Но как же так? – Люба даже привстала на кровати от волнения, щеки ее покрылись красными пятнами. – Зачем так говорить? А что же тогда имеет значение? Работа, да?

Она вдруг вспомнила ночной звонок Антона: он тоже ничего не путает, что у него на первом месте, а что – на втором.

– Имеет значение – работать, – словно прочитал ее мысли Павлуша. – Творить, сколько будет дано. Пространство культуры – колоссально. А остальное мне давно не интересно. Впрочем, не думаю, что ты меня сейчас поймешь. Объяснять человеку, что есть веши, ради которых можно пожертвовать своей индивидуальностью, – глупое занятие.

– Значит, любовь для вас – тоже глупое занятие?

– В общем-то да. И так мало времени остается, куда уж… Очень устал. Хочу отдохнуть. Отдохну недельку, пока она в отъезде. Ведь потом снова все будет, как всегда.

Павлуша сказал об этом просто, как о чем-то само собой разумеющемся, так что все стратегические планы Любы разом лопнули, как мыльные пузыри.

Она даже как будто услышала еле слышный звук в воздухе: чпок, чпок… Или чужая квартира над ней смеялась и устраивала злые шутки?

– Я испытываю счастье, восторг за работой. Разве это так мало? – устало пояснил Павлуша. – Ни на что другое меня уже просто не хватает.

– Первый раз в жизни вижу таких людей… странных, – упрямо пробормотала Люба. – Что вы сами, что жена ваша.

– Какие твои годы, – сказал Павлуша и вдруг широко зевнул. – Погода, что ли, снова меняется? Спать хочется. А она ребенок в душе, вот и все. Вечный ребенок. Дурных фантазий слишком много. Но для женщин это простительно. Разве можно вас за это осуждать?

Неожиданно Павлуша с прищуром оглядел Любу с ног до головы.

– Необычное цветовое сочетание, – пробормотал он. – Что-то подарочное.

Люба затаила дыхание: хоть что-то до него стало доходить.

– Бывает такая блестящая целлофановая бумага, в которую цветы заворачивают. Вроде бы мусор, а смотрится необычно. Это можно будет использовать в какой-нибудь композиции.

Мусор? От обиды у Любы все слова застряли в горле. Он ведь даже приблизительно не догадывался, сколько стоит «целлофановая бумага», которую подарил ей Денис.

– А книжку какую читаешь? Русские народные сказки? – как ни в чем не бывало поинтересовался Павлуша, взял в руки книгу и начал неторопливо листать. – Люблю сказки, вот только оформление они халтурное делают. Нет, не постарались.

Он определенно все это время думал о чем-то другом. Но явно не о своей беглой жене и даже не о Любе. Книжные иллюстрации его интересовали гораздо больше.

– Ой, посмотри: волк в «Красной Шапочке» так же, как ты, лежит на кровати и притворяется, что он – бабушка! – вдруг весело, с детской непосредственностью, воскликнул Павлуша, показывая в книгу пальцем. – А у самого зубы торчат. Бабушка, бабушка, почему у тебя такие больше глазки?

– Перестаньте надо мной издеваться! – возмутилась Люба.

– Да я и не издеваюсь вовсе. Нет, про тебя другая сказка есть, – улыбнулся Павлуша, переворачивая страницу. – Где она здесь? Там, где заяц пустил лису сначала на порог, а потом она уже его избушку заняла, а самого на улицу взашей выгнала.

Люба вспыхнула. Это был уже не намек, а вызов к бою. Но она была не из тех, кто терпеливо сносит обиды.

– Непонятный вы все-таки человек, – сказала Люба, стараясь держаться как можно спокойнее. – Вас жена бросила, к другому ушла, а вы тут веселитесь, сказки рассказываете. Где же ваша гордость, а? Сейчас все мужчины – тряпки, хоть ноги вытирай. Смотреть на вас противно.

Впрочем, проговорив эту тираду, Люба и сама пришла в ужас. Вот тебе и объяснение в любви, вот тебе и лирическая встреча! Если бы полчаса назад, когда она кружилась на кухне, кто-нибудь сказал, что она будет изо всех «сил стараться уколоть Павлущу побольнее… С какой стати?

Разве ее кто-то просил влезать в чужую личную жизнь, в семейные отношения? Да они и знакомы-то с ним всего два дня или чуть больше. Если бы не он, где бы она сейчас толкала свои пламенные речи? Наверное, в Петровске, перед мамочкой и ее полковником!

– А ты и не смотри, – тяжело вздохнул Павлуша.

Втянув голову в плечи, Люба ждала, что сейчас он ей еще что-то скажет, выложит начистоту все, что о ней думает, и в общем-то вполне по заслугам.

Но Павлуша вдруг снова широко зевнул и сказал:

– Кошмар, как спать хочется, совсем ноги не держат. А ну-ка, подвинься, я прилягу. Чего разлеглась? В конце концов, у тебя теперь свой диван есть.

Не раздеваясь, он прямо в плаще лег на кровать и закрыл глаза.

Теперь они лежали рядом и были похожи на двух путников, которые проделали длинный путь и под конец совсем выбились из сил. При этом ни у кого не было никаких желаний и чувств, даже у Любы.

Такой «эротической сцены» она точно не видела ни в одном фильме: она лежала почти голая, он – спал рядом в плаще.

Трудно сказать, сколько времени они лежали рядом молча. Люба боялась лишний раз пошевелиться, чтобы ненароком не разбудить старого художника.

А про себя думала: наверное, именно так убого выглядит сбывшаяся мечта. То ли дело, когда она живет в фантазиях, в голове…

– Что ты можешь понимать? – наконец сказал Павлуша негромко, не открывая глаз. – Мы уже двадцать пять лет вместе. Думаешь, это шутка: двадцать пять лет совместной жизни? Глупая, глупая Сашка. Трясется сейчас где-то в поезде, наверняка не спит. С ее-то здоровьем. Ей в больницу нужно срочно на операцию ложиться, а она в свадебное путешествие отправилась.

«Ненормальная она у вас, вот и все. Ей не в Питер ехать надо было, а в психушке месяц-другой погостить. Всем бы вам найти себе местечко», – хотела сказать Люба, но сдержалась.

Он вдруг повернул голову, внимательно посмотрел на Любу и сказал негромко:

– В принципе как хочешь. Все может быть. Ты такая красивая. В тебе столько жизни, энергии, силы… Глядя на тебя, я сразу вспоминаю себя в молодости. Но только имей в виду, что я никогда, никогда не брошу свою жену.

Она прекрасно поняла, что художник имел в виду, и почему-то смертельно испугалась.

– Нет, нет, нет, – несколько раз повторила Люба.

То, что сейчас происходило, напоминало договор, сделку. Примерно то же самое, что ей предлагал Антон. Только это был особый вид сделки с творческим человеком: она должна служить чем-то вроде аккумуляторной батарейки и при этом не мешать заниматься более важными вещами, а он…

– Ни за что! – повторила Люба для убедительности.

Казалось, Павлуша нисколько не удивился и лишь кротко вздохнул.

Люба почувствовала, что ее начинают тихо бесить его смиренные вздохи, в которых она теперь видела совсем другое – безразличие к ней самой, к жизни, ко всему, что не имело отношения к живописи.

– Притихла, молчишь? Думаешь, я ничего не вижу, не понимаю? – вдруг спокойно сказал Павлуша. – Я же здесь совсем ни при чем! Ты хочешь любыми способами отомстить человеку, который тебя бросил, никак не можешь успокоиться, страдаешь… Я вот только забыл: как его звали?

Теперь Люба видела совсем близко голубые глаза Павлуши, в которых не было ни насмешки, ни осуждения, а таилась какая-то спокойная сила. Но эта сила не была притягательной, потому что не имела к ней никакого отношения.