Пока я ещё помню себя

Художник сделал ещё несколько мазков, потом вдруг сказал, не оборачиваясь:

— Не люблю писать людей. Они всё время двигаются.

Элиас невольно улыбнулся.

— А океан?

— Он тоже. Но он хотя бы не возмущается, что поза не удобная.

Только после этих слов художник повернул голову. Он оказался лет на двадцать моложе Элиаса, длинные чёрные волосы были небрежно собраны в низкий хвост, несколько прядей выбились и прилипли к щеке из-за влажного ветра. У мужчины были карие глаза, а сбоку под правым глазом была маленькая татуировка в виде улыбающегося смайлика. Черная куртка была испачкана засохшей краской, так, как пачкается одежда человека, который давно перестал замечать подобные мелочи. Когда он отложил кисть, Элиас заметил татуировки на его руках. Они не выглядели попыткой кого-то впечатлить — просто были частью него, как голос или походка. На фалангах пальцев переплетались тонкие линии, точки и геометрические фигуры, на кистях темнели лица демонов, а на мизинце неожиданно выделялось маленькое красное сердце — почти детское среди всей остальной графики.

Художник поймал его взгляд, посмотрел на свою руку, потом снова на Элиаса.

— У них нет смысла.

Элиас растерялся.

— Я…

— Все сначала об этом спрашивают. — Он широко улыбнулся. — Особенно местные.

Эмма тихо засмеялась.

Он вытер кисть о тряпку и наконец поднялся. Мужчина был высоким и худым, двигался легко, почти лениво, будто совершенно не чувствовал холода. Несколько секунд он просто смотрел на Элиаса. Не пристально, скорее изучающе, как художник смотрит на интересную натуру. И только потом сказал:

— Знаешь… Я почему-то сразу понял, кто ты.

Элиас нахмурился.

— Правда?

— Конечно. — Он слегка наклонил голову. — У тебя лицо человека, который слишком долго разговаривает с самим собой.

Повисла короткая пауза, а потом художник вдруг усмехнулся.

— Ладно, это прозвучало странно, извини... Я Лео. И, поверь, обычно я произвожу гораздо менее пугающее первое впечатление.

Лео поднялся с низкого складного стула и, прежде чем протянуть руку, тщательно вытер её о старую тряпку, лежавшую рядом с мольбертом.

— Я Элиас.

— Знаю.

— Откуда?

— От отца. — Он пожал плечами, — Он рассказывал о твоей матери. Часто.

На несколько секунд повисла тишина. Лео сразу почувствовал, что наступил на тонкий лёд.

— Это было слишком резко?

Элиас покачал головой.

— Нет… просто неожиданно.

— Неожиданности - моя специализация. — Он улыбнулся одним уголком губ

Эмма протянула ему руку.

— Я Эмма.

— Художница?

Она удивлённо подняла брови.

— Да.

— Так и думал.

— Почему?

— Ты внимательно смотришь на мой холст, а не на меня.

Элиас усмехнулся.

— Это может значить что угодно. — сказал он, глядя на Лео

— Конечно. — Лео кивнул. — Но теперь я выгляжу так, будто я понимаю людей. Очень полезный навык. Особенно если на самом деле не понимаешь вообще никого.

Эмма тихо рассмеялась.

— Вы всегда такой?

— Нет. Иногда молчу. Но редко.

Он снова сел перед мольбертом. Несколько секунд работал молча, кисть двигалась быстро, без сомнений. Элиас наблюдал за этим почти завороженно. Каждый мазок появлялся именно там, где должен был быть, где смотрелся наиболее гармонично. Никаких поисков, исправлений и долгих пауз перед холстом. Как если бы картина уже существовала, а Лео просто помогал ей выбраться наружу.

— Красиво, — сказал Элиас.

— Нет. Сегодня посредственно. — спокойно ответил Лео, проводя очередной резкий штрих плоской кистью.

— Серьёзно?

— Конечно. Океан сегодня скучный. — Он ткнул кистью в сторону воды. — Видишь? Он всегда зимой выпендривается.

Эмма перевела взгляд с настоящего океана на картину.

— Но у тебя он совсем другой.

— Потому что настоящий мне не принадлежит.

Лео коснулся середины холста пальцами, на коже осталась густая синяя краска.

— А этот принадлежит. Его можно испортить. Настоящий — нет.

Элиас задумался.

— Ты всегда рисуешь океан?

— Нет. Иногда абстракцию. Но океан живой, ещё и дышит.

— Океан дышит?

— Да, волнами.

Повисла короткая пауза. Лео вдруг посмеялся.

— Не обращайте внимания. Это был мой способ признаться, что я просто люблю океан. А ещё я практикую необычные способы смущать незнакомцев.

В этот момент рядом с мольбертом тяжело приземлилась крупная чайка. Она важно прошлась по пирсу, остановилась возле бумажного пакета и начала настойчиво потрошить его клювом.

Лео даже головы не повернул.

— Нет.

Чайка продолжила своё занятие.

— Даже не начинай.

Элиас непонимающе посмотрел сначала на птицу, потом на художника.

Чайка победила. Пакет открылся.

Лео тяжело вздохнул.

— Хорошо. Хлеб можешь взять. Но сыр не трогай, он дорогой.

Эмма не выдержала и засмеялась.

— Вы сейчас серьёзно разговариваете с чайкой?

— Конечно. Она здесь часто бывает. Я тоже. А добрососедские отношения ещё никому не вредили.

Будто услышав его, чайка вытащила кусок хлеба, оставив остальное в пакете. Лео победно развёл руками.

— Вот. Мы с ней договорились.

Элиас тоже улыбнулся, в этот раз по-настоящему, впервые за долгое время. Лео искоса посмотрел на него, совсем коротко, и неожиданно сказал уже совершенно другим тоном, спокойным, без шутки:

— Кстати…

— М?

— Ты ведь сценарист?

— Да.

— Хороший?

Элиас усмехнулся.

— Последние полгода — вряд ли.

— Жаль.

— Почему?

Лео наконец посмотрел ему прямо в глаза и улыбнулся той лёгкой улыбкой, которая совершенно не вязалась с его серьёзным взглядом.

— Потому что хорошие сценаристы встречаются гораздо реже, чем хорошие художники.

А потом, сам испугавшись, что разговор становится слишком серьёзным, он махнул кистью в сторону города.

— Ладно, хватит о работе. Вы только приехали. Нельзя в первый же день думать о профессии… Это как открыть отпуск бухгалтерским отчётом. Сначала нужно хотя бы позволить себе немного пожить.

Лео снова повернулся к холсту. Казалось, разговор для него уже закончился. Он работал так же легко, как некоторые люди разговаривают, — не задумываясь о каждом движении. Несколько минут они просто молчали.

Эмма подошла ближе к картине.

— Можно посмотреть?

— Конечно. Только не ищи смысл. Но если найдёшь, обязательно мне расскажи. Я сам до сих пор не уверен, что здесь происходит.

Она улыбнулась и долго рассматривала густые мазки краски.

— Мне кажется…

— Уже опасно.

— Почему?

— Потому что почти все хорошие предложения начинаются с “мне кажется” — Он засмеялся. — Потом художник десять лет пишет манифест, объясняя, что именно хотел сказать. А мне лень. Пусть зрители сами ищут смысл и мучаются.

Элиас слушал их разговор почти отстранённо. Он смотрел не столько на Лео, сколько на то, как тот существует. Никакой скованности, никакого желания понравиться. Он был собой с такой естественностью, что рядом с ним становилось удивительно спокойно. Будто рядом находился человек, который давно перестал сомневаться в собственном праве быть таким, какой он есть.

Элиас почти забыл, как это ощущается.

Ветер усилился, с океана потянуло холодом, где-то далеко глухо и протяжно загудел корабль. Так, словно звук пришёл не по воздуху, а прямо из воды. Лео поднял голову.

— Скоро стемнеет. — Он посмотрел на небо. — Люблю это время. Всё становится понятнее.

— В каком смысле? — Элиас снова посмотрел на художника.

— Днём люди смотрят друг на друга, ближе к ночи начинают слушать себя. — Он пожал плечами. — Хотя, может, это только у меня так.

Именно в этот момент с противоположного конца пирса раздался голос.

— Элиас!

Он прозвучал неожиданно громко, как отчаянная попытка докричаться до человека, который уже почти ушёл. Все трое одновременно обернулись.

По мокрым доскам быстро шла женщина. На ней было надето слишком много одежды сразу. Несколько старых кофт, мужское пальто не по размеру, шерстяной шарф, потерявший цвет. Светлые волосы спутались в плотные пряди, как если бы ветер расчёсывал их вместо хозяйки. Лицо казалось измождённым, но больше всего поражали глаза. Не безумные, а по-настоящему испуганные. Она остановилась в нескольких шагах, тяжело дыша.

— Ты… — Она посмотрела на Элиаса. Очень внимательно, — Ты её сын.

Элиас нахмурился.

— Мы знакомы?

Женщина не ответила. Она вдруг перевела взгляд на Лео и выражение её лица изменилось. Страх сменился чем-то гораздо тяжелее. Ненавистью.

— Не смей.

Тихо сказала она.

Лео тяжело вздохнул.

— Здравствуй, Маргарет.

— Не смей подходить к нему.

— Я стою в двух метрах.

— Ты понял, о чём я.

Он спокойно опёрся рукой о мольберт.

— Нет… Честно говоря, я уже давно перестал понимать, о чём ты.

Она сделала шаг вперёд, её палец дрожал, когда она указала на него.

— Ты… Ты всегда начинаешь одинаково. Сначала разговариваешь, потом слушаешь. Потом…

Она замолчала, будто слова застряли где-то в горле.

— Маргарет… — Тихо сказал Лео. Без раздражения, почти устало. — Иди домой.

— Нет у меня дома.

Эта фраза прозвучала так спокойно, что на некоторое время наступило молчание. Лео опустил взгляд, его лицо впервые стало совершенно серьёзным.

— Тогда… Найди место, где сегодня будет тепло.

Она словно не услышала и снова посмотрела на Элиаса.

— Ты похож на неё.

Он почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось.

— Вы знали мою мать?

Маргарет медленно кивнула.

— Она… Она была хорошим человеком. — На последних словах голос предательски дрогнул. Она замолчала. Элиас уже хотел сделать шаг к ней, но Маргарет вдруг посмотрела на Эмму и впервые заметила её округлившийся живот. Лицо женщины побледнело ещё сильнее.

— Нет… — Совсем тихо сказала она.

Она подошла почти вплотную к Эмме. Та невольно напряглась, но не отступила. Маргарет смотрела не на её лицо. На живот. Будто увидела там что-то, чего никто другой увидеть не мог.

— Береги его.

Эмма растерянно моргнула.

— Простите?

— Просто… Береги. Его и себя.

Она резко перевела взгляд на Элиаса, и произнесла почти шёпотом:

— В этом городе не всё, что приходит как вдохновение… Приходит с добром.

Повисла тишина, даже ветер стих. Лео медленно закрыл крышку деревянного ящика с красками.

— Маргарет.

— Замолчи!

Она впервые почти крикнула.

— Хоть раз… Замолчи.

Её плечи задрожали, казалось, она сейчас заплачет. Но слёз не было, только бесконечная усталость человека, который слишком долго носил в душе что-то тяжёлое. Она развернулась и быстро пошла прочь.

У самого конца пирса остановилась и не оборачиваясь, сказала:

— Если однажды тебе покажется, что ты стал лучше… Сначала спроси себя, что именно в тебе исчезло.

И ушла. Долго никто не говорил.

Было слышно только, как доски тихо поскрипывают под её шагами, пока силуэт окончательно не растворился в вечернем тумане.

Эмма нарушила молчание.

— Кто она?

Лео смотрел туда, где только что исчезла Маргарет, и неожиданно усмехнулся. Не зло, скорее с печалью.

— Самая талантливая художница, которую я когда-либо знал, — Он поднял мольберт, закинул рюкзак на плечо. — И самая несчастная.

Элиас посмотрел на него.

— Она сказала, что знала мою мать.

— Знала.

— И что это значит?

Лео помолчал, потом пожал плечами.

— В маленьких городах почти все когда-нибудь знали друг друга. — Он улыбнулся, снова легко. Как если бы тяжёлого разговора не было вовсе. — Не переживай. Маргарет пугает всех новеньких, это её способ заботиться о людях.

Эмма молча посмотрела вслед женщине. Почему-то ей совсем не хотелось смеяться. Лео же, будто почувствовав повисшее напряжение, хлопнул ладонью по ремню рюкзака и сказал уже привычным, почти беспечным тоном:

— Ладно. На сегодня достаточно драматизма.

Он сделал несколько шагов, потом обернулся.

— Кстати… если захотите выпить действительно хороший кофе, приходите завтра в мою мастерскую. Она прямо возле старого клуба Atlantic House. Заблудиться сложно.

Он поднял руку на прощание и ушёл. Элиас долго смотрел ему вслед. Потом — туда, где исчезла Маргарет. Ему казалось, что между этими двумя людьми лежит какая-то история. Старая, болезненная, ещё не законченная. Он не знал, кому из них верить. И, что странно, пока не чувствовал необходимости выбирать.

Где-то в темноте снова закричала чайка, а океан за пирсом оставался таким же спокойным, словно внимательно слушал всё, что было сказано, и терпеливо ждал своей очереди заговорить.