Пока я ещё помню себя
- -
- 100%
- +
Часть I. Искушение
Глава 1. Чистый лист.
Нью-Йорк не умел стареть. Он кашлял паром из канализационных люков, выл сиренами пролетающих по нему машин, скрежетал тормозами поездов под землёй и бесконечно переваривал людей, выплёвывая их обратно в стеклянные офисы, клубы, кофейни и метро. Дождь этим утром не смывал с него грязь, а только делал её заметнее. Под тонкой водяной плёнкой асфальт начинал источать еле-уловимый запах плесени, ржавчины и мокрой земли.
Элиас сидел за круглым, деревянным бежевым столиком у панорамного окна маленькой кофейни в Нижнем Манхэттене, и наблюдал, как дождевые капли медленно ползут по стеклу, сталкиваются друг с другом и исчезают. Иногда ему казалось, что они делают это нарочно, лишь бы не задерживаться рядом с ним слишком долго. Из-за двери вместе с заходящими внутрь людьми проникал запах этого дождливого утра, смешиваясь с ароматом крепкого кофе. Перед Элиасом стоял ноутбук. Белый экран, пустой документ и непрерывно мигающий курсор. Он мерцал с такой равнодушной размеренностью, словно был не частью программы, а сердцебиением существа, которому нравилось наблюдать за человеческими поражениями. Элиас не печатал уже почти час. Он перечитал название документа.
“Новый сценарий”.
Само название выглядело как издёвка.
Полгода назад он подписывал контракт с голливудской студией. Люди, которых он раньше видел только по телевизору, жали ему руку, говорили, что он — «новый голос поколения», продюсеры смеялись над его шутками, а журналисты просили рассказать, откуда он черпает вдохновение. И он соврал каждому. Потому что и сам понятия не имел. Сценарий словно написал кто-то другой, воспользовавшись его руками. А потом этот кто-то бесследно исчез, и с тех пор остался только человек, которому все почему-то продолжали верить. Кроме него самого.
Он открывал новый документ уже бесчисленное количество раз, писал первое предложение и удалял его. Иногда ему казалось, что талант похож на сон: пока спишь — он существует, но стоит проснуться, и невозможно доказать даже самому себе, что он вообще был. Элиас провел пальцами по своим черным волосам, убирая челку с лица, и потер переносицу. Кожа под пальцами была горячей, а ладони ледяными. Он плохо спал уже несколько месяцев. Сначала приходили бессонные ночи, потом исчез аппетит, а потом появилось чувство, будто внутри грудной клетки кто-то осторожно затягивает проволоку вокруг сердца и лёгких, делая каждый вдох чуть короче предыдущего. Врач назвал это тревожным расстройством. Элиас называл это своим обычным вторником.
Он поднял взгляд. За стеклом люди торопились под зонтами, как если бы дождь мог растворить тех, кто задержится хотя бы на минуту. Мужчина в дорогом пальто смеялся, разговаривая по телефону. Девушка в ярко-синем плаще тащила за руку плачущего мальчика. Курьер на велосипеде едва не оказался под такси, выругался, махнул рукой и поехал дальше, будто смерть опоздала на несколько секунд. Все знали, куда идут, только он один сидел на месте. В кармане куртки завибрировал телефон. Уведомление о просроченном платеже за квартиру. Он быстро заблокировал экран. Иногда проще не смотреть на проблему, чем признать, что она существует.
— Он опять пустой? — поток его мыслей нарушил тихий и мягкий женский голос.
Элиас не услышал ни звука шагов, ни как открылась дверь кофейни. Эмма стояла рядом, глядя в экран. В одной руке она держала черный, уже сложенный зонт, с которого глухо падали на пол капли дождевой воды, в другой у неё было два пакета из крафтовой бумаги, в некоторых местах уже пропитанных маслом от выпечки внутри них. Рыжие волосы женщины намокли и стали немного темнее, прилипнув к вискам, а на щеках выступил румянец от уличного холода и быстрой ходьбы. Белый прямоугольник отражался в её светло-зеленых глазах. Элиас заметил, как её улыбка дрогнула, совсем чуть-чуть, будто кто-то невидимый коснулся её пальцем.
— Привет, — тихо сказал он.
— Привет.
Она села напротив, поставив пакеты с выпечкой на стол, нарушая молчание шорохом плотной бумаги, который в этот момент показался Элиасу слишком громким, даже неуместным и слегка раздражающим. Кофейня была наполнена разговорами, музыкой и звоном посуды, но между ними повисла тишина. Эмма первой отвела взгляд.
— Ты здесь давно?
— Часа два.
— И всё это время…
Она кивнула на ноутбук.
— Да.
Он даже не пытался соврать жене. Она медленно выдохнула, не раздражённо, но устало, как человек, который слишком долго надеялся и верил, но так ничего не получил.
— Знаешь, — сказала она, снимая шарф, — раньше я думала, что самый страшный звук на свете — телефонный звонок ночью. Оказалось, нет.
— А какой?
Она посмотрела на мигающий курсор.
— Этот.
Элиас опустил глаза, ему вдруг стало стыдно за себя. За то, что каждое утро Эмма вставала раньше него, рисовала нелепых улыбающихся кроликов для детских книжек, спорила с издателями из-за смешных гонораров, приходила домой с больной спиной, а он встречал её одним и тем же белым экраном.
— Прости.
Он произнёс это почти шёпотом.
Эмма покачала головой.
— Не извиняйся за то, что тебе плохо. Извиняться стоит, когда перестаёшь пытаться. — Она улыбнулась, очень мягко, но эта улыбка не дошла до глаз. И именно это оказалось страшнее любой ссоры. — Ты ведь всё ещё пытаешься?
Вопрос прозвучал спокойно, но Элиас не ответил, потому что не был уверен. Пытался ли он? Или уже несколько месяцев только делал вид? Он посмотрел за окно на дождливую Нью-Йоркскую улицу.
— Видишь мужчину в красной куртке? — спросила Эмма.
Элиас проследил за её взглядом, у витрины обувного магазина стоял мужчина лет сорока. В одной руке он держал пакет с детскими кроссовками, другой нервно теребил воротник куртки. Он смотрел в стекло так пристально, словно надеялся увидеть там кого-то вместо собственного отражения.
— Вижу.
— Кто он?
Элиас невольно усмехнулся.
— Откуда мне знать?
— Ты знаешь. — Она сказала это без тени сомнения.
Как если бы речь шла о чём-то совершенно очевидном. Он молчал. Потом снова посмотрел на мужчину. И слова сами начали складываться в историю.
— Он приехал слишком поздно.
Эмма ничего не сказала.
— Его дочь сегодня впервые выступает в школьном спектакле. Он обещал, что обязательно придёт. Даже купил ей новые кроссовки. Видишь пакет?
Она кивнула.
— Но он не успеет. Он стоит здесь уже десять минут. Делает вид, что выбирает обувь, хотя на самом деле боится войти в метро. Он развёлся год назад. Каждый раз, когда обещает приехать, что-нибудь случается. Работа, пробки, болезнь… Сегодня ничего не случилось. Он просто… не смог. Потому что чем сильнее любишь человека, тем страшнее однажды понять, что он уже перестал тебя ждать.
Он замолчал.
Кофейня исчезла, дождь исчез. Остался только человек в красной куртке. Элиас моргнул. Одного мысленного щелчка пальцев оказалось достаточно — история рассыпалась, и он посмотрел на Эмму. Она смотрела на мужа так, словно хотела одновременно обнять и встряхнуть.
— Видишь? — тихо сказала она.
— Что?
— Ты только что прожил жизнь совершенно незнакомого человека.
Он ничего не ответил.
— Ты всё ещё умеешь писать, Эли.
Он горько усмехнулся.
— Нет.
— Тогда что это было?
— Болтовня.
— Нет.
Она осторожно закрыла крышку ноутбука.
— Это был талант. И ты так боишься не оправдать собственный успех, что предпочитаешь не писать вообще, потому что пустую страницу нельзя раскритиковать. А готовую — можно.
Эти слова ударили больнее, чем он ожидал, потому что были правдой. Он вдруг понял, что всё это время боялся не провала. Он боялся узнать, что прошлый успех оказался случайностью. Что все восторженные статьи были написаны о человеке, которого никогда не существовало.
— Эли… — Она осторожно положила ладонь ему на руку, — Нам нужны деньги.
Он кивнул. Конечно нужны. Она не произнесла слово «ребёнок», но оно всё равно повисло между ними.
— Я найду выход.
— Как?
Он поднял голову. Ответ появился неожиданно, как если бы всё это время ждал где-то за дверью.
— Мы уедем.
— Куда?
Он почувствовал, как внутри живота что-то холодное медленно перевернулось… Слово вырвалось раньше, чем он успел осознать.
— В Провинстаун.
Мир словно задержал дыхание. Он не был там почти тридцать лет, но стоило произнести это название вслух, как память открылась сама собой… Запах соли, гнилых водорослей, досок старого пирса и почти чёрной воды. Почему именно воды? Почему он никогда не вспоминал лицо матери и почему всегда первым приходил запах? Он почувствовал лёгкий привкус соли во рту… Невозможный, и всё же настоящий.
— Почему именно туда? — тихо спросила Эмма.
Он посмотрел на дождь.
— Потому что там тихо.
Это была ложь.
Настоящий ответ всё ещё стоял по колено в холодной воде и ждал его где-то на самом краю памяти.
Эмма долго молчала, потом взяла его руку в свою. Её пальцы были холодными, как всегда. Но впервые за долгое время он не почувствовал желания их согреть, потому что понял одну страшную вещь: холод исходил уже не от неё.
Он жил внутри него самого.
— Хорошо, — сказала она. — Поедем.
За окном город продолжал шуметь, будто ничего не произошло, но Элиас вдруг поймал себя на странной мысли. Ему показалось, что Нью-Йорк только что облегчённо выдохнул, словно избавился от человека, которого никогда не считал своим.
Глава 2. Край земли
Часть
Ⅰ
.
Дорога заканчивалась медленно.
Не обрывалась, а истончалась — карандашной линией, которая становилась всё тоньше ближе к концу, как если бы художник устал держать карандаш. За окнами машины деревья становились ниже, ветер — настойчивее, а небо, казалось, всё ближе прижималось к земле. Мир постепенно избавлялся от лишних деталей, оставляя только самое необходимое: серый асфальт, темно-синий, почти чёрный океан, и воздух, пахнущий солью.
Элиас всегда представлял себе возвращение иначе. Память о детстве казалась ему чем-то, похожим на фотографии: неподвижные, чёткие, неизменные. Но годы сделали своё дело. Теперь это место из воспоминаний напоминало старый холст, картину на котором десятки раз переписывали поверх первоначального рисунка. Иногда проступали отдельные знакомые мазки, иногда — лишь смутные силуэты. Он не помнил события, слова и дома. Он отчетливо помнил запах. Солёная вода, мокрое дерево, водоросли, и что-то сладковатое, почти приторное. Казалось, океан годами собирал в себе всё умершее и не спешил отпускать…
Когда впереди появилась табличка с надписью «Welcome to Provincetown» и живописной сценой с рыбацкими лодками, рыболовными сетями и одинокой чайкой на фоне песчаных дюн, его пальцы сами собой сильнее сжали руль. Он даже не заметил этого, но заметила Эмма.
— Всё хорошо?
— Конечно.
Она не поверила. За последние полгода она научилась различать десятки оттенков его молчания. И это было молчание человека, который уже не здесь. Но она ничего не сказала. Иногда любовь выглядела именно так — не как разговор, а как решение не задавать вопрос, ответ на который причиняет дискомфорт.
Машина медленно свернула на Коммершиал-стрит, Провинстаун встретил их безразлично. Туман лениво ползал между домами, как старый кот, давно переставший интересоваться людьми. Он скрывал крыши, размывал очертания улиц и делал расстояния обманчивыми. Казалось, до любого здания можно дойти за минуту, но стоило сделать несколько шагов — и оно снова оказывалось далеко. Эмма первой нарушила тишину.
— Здесь красиво.
Она сказала это почти шёпотом. Казалось, боялась потревожить сам город. Элиас посмотрел в окно... По обе стороны дороги тянулись старые деревянные дома, ни один не пытался казаться новым. Краска на фасадах выгорела настолько, что белый превратился в цвет морской соли, голубой — в цвет зимнего неба, а жёлтый — в воспоминание о солнце. Казалось, океан годами стирал с них яркость, как вода стирает рисунок мелом с асфальта. На верандах слегка покачивались от ветра пустые кресла, в окнах на подоконниках виднелись керамические чайки, где-то на крыльце одиноко горела гирлянда, которую, должно быть, забыли снять после прошлого Рождества. Или не забыли. Просто здесь никому не было дела до времени. Летом Провинстаун, вероятно, шумел. Можно было представить толпы туристов, художников, музыкантов, бесконечные фестивали, шум баров и галерей. Но сейчас…
Город выдохнул после долгого спектакля. Занавес опустился, а зрители разошлись. Остались только декорации. Элиас заметил вывеску художественной галереи. За большим окном висели абстрактные полотна, выглядящие так, будто художник пытался нарисовать ветер. Чуть дальше располагалась маленькая книжная лавка, за ней — кофейня, после которой находился магазин сувениров, а за ним виднелся бар с большим ярким флагом, лениво покачивавшимся на ветру.
Эмма улыбнулась.
— Мне нравится, что здесь никто не пытается скрывать, кто он.
— Здесь слишком маленький город, чтобы долго что-то скрывать.
Она посмотрела на него.
— Это плохо?
Он задумался.
— Не знаю… Иногда человеку нужны люди, которые ничего о нём не знают. Чтобы хотя бы самому поверить, что можно начать сначала.
Машина медленно проехала мимо старого пирса. Элиас невольно повернул голову. Океан почти сливался с небом, граница между ними исчезла и только несколько чаек неподвижно висели в воздухе, словно ветер забыл, что их нужно качать. Странные птицы. Они будто не летали. Элиас поймал себя на этой мысли и тут же нахмурился. Почему “не летали”? Глупость, летели против ветра. Он отвернулся.
Но ощущение осталось.
Эмма тем временем смотрела совсем в другую сторону.
Для неё город выглядел иначе. Она замечала не улицы, а цвет, фактуру, следы времени. Казалось, весь Провинстаун кто-то написал ограниченной палитрой: серая Пейна, необработанная умбра, охра, немного выцветшего ультрамарина. Лишь изредка эту сдержанную гамму прорезал яркий акцент — красная дверь, бирюзовый велосипед, разноцветный флаг на ветру. Не как вызов. Скорее как уверенный мазок художника, который точно знает, где композиции не хватает жизни.
— Здесь всё похоже на акварель, — сказала она.
— Скорее на старую фотографию.
— Нет.
Она покачала головой.
— Фотографии сохраняют момент, а здесь… Как будто краска ещё не высохла.
Элиас улыбнулся, впервые за весь день.
— Это очень по-художнически.
— А ты ожидал чего-то другого?
— Наверное, нет.
Машина остановилась возле небольшого белого дома. Элиас заглушил двигатель и наступила тишина. Не городская, настоящая. Он вышел наружу и вдохнул холодный, чистый воздух. Он чувствовал соль на губах, запах мокрых досок, дым из чьей-то трубы. И что-то ещё… Очень далёкое и почти забытое. Элиас закрыл глаза, и на одно короткое мгновение ему почудился скрип старых досок пирса. Он резко обернулся. Пустая улица, туман, несколько чаек на крыше соседнего дома и больше никого.
— Эли?
Он посмотрел на Эмму, которая уже стояла возле багажника и улыбалась ему.
— Поможешь? Или ты решил первым делом познакомиться с местными призраками?
Он усмехнулся.
— Не люблю торопить события.
Но, закрывая дверь машины, он ещё раз посмотрел туда, где ему почудился тот звук. Ветер лениво качнул пустую лодку у соседнего причала, дерево тихо заскрипело. И этого оказалось достаточно, чтобы воспоминание, которое он пытался забыть, как если бы его никогда и не было, снова шевельнулось где-то внутри. Казалось, океан узнал Элиаса даже раньше, чем он успел увидеть его вблизи.
Дом оказался именно таким, каким обычно выглядят дома в местах, где люди живут рядом с океаном уже не первое поколение. Он не пытался производить впечатление. Небольшой, двухэтажный, обшитый белым сайдингом, с узким деревянным крыльцом и покатой крышей. Белая краска местами вспучилась и потрескалась, как если бы древесина устала сопротивляться влажному воздуху.
Эмма остановилась на дорожке и подняла голову.
— Он похож на иллюстрацию из старой книги.
Элиас проследил за её взглядом. Действительно. Если убрать припаркованную рядом машину и электрические провода, дом мог принадлежать любому десятилетию прошлого века. Дом существовал вне времени, спокойно переживая каждого нового жильца. Ключ повернулся в замке неожиданно легко и дверь почти бесшумно открылась. В доме пахло влажным деревом, старыми книгами, и льняным маслом, которое когда-то использовали для ухода за мебелью. Казалось, океан проникал сюда через стены, медленно пропитывая всё вокруг. Элиас переступил порог, половицы негромко скрипнули и он замер. Этот звук он не просто услышал, он узнал его, словно тело вспомнило его раньше чем сам Элиас.
Нелепое чувство исчезло так же быстро, как появилось. Он провёл ладонью по теплым и гладким деревянным перилам лестницы, отполированным сотнями чужих рук.
— Здесь уютно, — сказала Эмма.
Она всегда замечала не роскошь, а уют. В гостиной стоял диван с бежевой обивкой, деревянный книжный шкаф, покрашенный матовой белой краской, несколько кресел и круглый стол у окна. Всё было простым, но удивительно живым. Дом выглядел так, будто люди действительно жили здесь, читали книги, пили чай по вечерам и засыпали под шум ветра.
Пока Эмма поднималась наверх посмотреть спальню, Элиас медленно обходил комнаты. Дом казался удивительно тихим, но не пустым, будто умел молчать. На каминной полке стояли несколько старых фотографий. Маяк, пирс, зимний шторм… Всё это выглядело совершенно обычно, пока взгляд не остановился на одной фотографии в массивной дубовой рамке, висевшей отдельно, чуть в стороне. Казалось, хозяин дома почему-то считал её важнее остальных. Под стеклом запечатлелась группа людей, пять человек. Все стояли на тёмных скалах возле маяка. Фотография была старой — края пожелтели, эмульсия местами потрескалась, лица потеряли резкость, но выражения всё ещё читались. Никто не улыбался, никто не смотрел в объектив, все смотрели куда-то за пределы кадра, как если бы фотограф окликнул их слишком поздно. Элиас сделал шаг ближе. Сначала он узнал пальто, потом — осанку. Тонкая фигура, руки в карманах, чуть приподнятый подбородок. Мать. Лицо было почти невозможно разглядеть, но её невозможно было спутать ни с кем другим. Он не видел эту фотографию раньше, но был уверен, что это она. Рядом с ней стоял высокий мужчина, судя по внешности ровесник матери. В нижнем углу фотографии кто-то аккуратным почерком подписал:
“Маяк. Зима 1984.”
Больше ничего.
Значит фотография была сделана за два года до того, как родился Элиас.
— Эли?
Он даже не услышал, как подошла Эмма.
— Это… — Он поднял руку. — Это моя мать.
Эмма молча встала рядом и несколько секунд они рассматривали фотографию.
— Ты уверен?
— Да.
— А остальные?
Он покачал головой.
— Не знаю. Хотя…
Ему показалось, что мужчина рядом с матерью выглядит слишком знакомо. Нет. Не знакомо, похоже. Как человек, которого он когда-то видел во сне.
Или в детстве...
Элиас нахмурился. Чем дольше он всматривался, тем сильнее фотография начинала казаться неправильной, будто композиция нарушала какое-то правило, которое мозг знал, но Элиас не мог сформулировать.
— Странно…
— Что?
Он моргнул. Наверное, усталость.
— Да нет, ничего… Остальных я точно не знаю.
Разбирать вещи оказалось удивительно легко. Как если бы они приехали сюда не на месяц, а возвращались домой после долгого отсутствия. Эта мысль показалась Элиасу настолько нелепой, что он почти рассмеялся. Домой… Он не был здесь почти тридцать лет. И всё же тело двигалось уверенно. Как если бы знало, где искать выключатели в доме и заранее понимало, какая дверь ведёт в кухню, а какая — в кладовую.
За обедом он поймал себя на мысли, что тянется именно к тому шкафчику, где действительно находилась посуда, когда она была нужна.
— Ты уже бывал в этом доме?
— Нет.
— Тогда откуда ты всё время угадываешь?
— Угадываю?
Эмма кивнула.
— Ты три раза подряд открыл именно те шкафы, которые были нужны.
— Совпадение.
Но внутри у него снова появилось то же неприятное чувство, что и возле машины, словно память двигалась где-то на полшага впереди сознания.
К концу дня туман стал гуще, он почти растворил соседние дома. За окнами остались лишь белёсые силуэты фонарей и медленно качающиеся ветви голых деревьев.
— Пойдём, прогуляемся… — Эмма застёгивала пальто, улыбаясь так, как улыбаются люди, искренне радующиеся новому месту. — Пока совсем не стемнело.
Элиас подошёл к окну. Вдалеке, за рядами крыш, виднелась узкая полоска океана. Свинцовая и неподвижная. Ему вдруг показалось, что океан отсюда выглядит слишком близко. Возникало ощущение, что весь город построили не рядом с водой, а прямо на её краю, и после ещё одного сильного прилива океан спокойно заберёт обратно всё, что когда-то позволил людям построить.
— Элиас
Он вздрогнул.
— Да?
— Идём?
Он ещё несколько секунд смотрел в сторону воды, а потом медленно надел пальто.
— Идём.
Часть
Ⅱ
.
Они вышли на Коммершиал-стрит уже под вечер. Туман понемногу рассеивался, уступая место прозрачным сумеркам. Небо стало почти белым, а океан — таким тёмным, что казалось, будто кто-то вырезал в мире длинную полосу пустоты. Город жил удивительно тихо в это время года. Редкие прохожие здоровались друг с другом так естественно, словно были соседями всю жизнь, возле небольшой пекарни пожилой мужчина сметал с крыльца мокрые сухие листья, хотя ветер тут же приносил новые, из-за стеклянной двери художественной галереи пробивался тёплый жёлтый свет, и Эмма невольно замедлила шаг.
— Давай зайдём?
Элиас улыбнулся.
— Давай, почему бы нет…
Внутри пахло древесиной, маслом и свежей краской. Настоящей, а не типографской, как в издательстве Эммы. Так пахнут мастерские, где люди работают руками. Эмма медленно переходила от одной картины к другой, она почти ничего не говорила. Иногда наклоняла голову, иногда подходила совсем близко, разглядывая фактуру мазков. Элиас поймал себя на мысли, что никогда раньше не видел её настолько сосредоточенной.
— Что ты ищешь?
— Ошибки.
— Чтобы почувствовать себя лучше?
Она тихо рассмеялась.
— Чтобы понять, насколько живой этот художник.
Он вопросительно поднял бровь.
— Когда человек рисует слишком идеально, мне становится скучно. Настоящая картина всегда сопротивляется. Всегда. — Она коснулась взглядом большого абстрактного полотна. — Видишь? Вот здесь он передумал. Уже почти закончил работу, а потом вдруг понял, что всё неправильно. И переписал половину картины.
Элиас прищурился.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что сама так делаю.
Он посмотрел на жену. Иногда ему казалось, что Эмма умеет читать чужие картины так же легко, как он когда-то читал людей.
Когда они вышли обратно на улицу, ветер усилился, а туман окончательно ушёл к воде. Впервые за день стало отчетливо видно океан. Настоящий, бесконечный. Он лежал за последними домами, тёмный, почти неподвижный, и только редкие чайки медленно описывали круги над пирсом.
Пирс оказался длиннее, чем казался издалека. Старые доски были влажными и тихо поскрипывали под ногами, а по обе стороны покачивались рыбацкие лодки. Некоторые выглядели так, будто не выходили в плавание уже много лет, другие, наоборот, казались готовыми отплыть прямо сейчас. Несколько рыбаков молча перебирали сети, кто-то курил, прислонившись к перилам, кто-то просто смотрел на воду.
Элиас остановился.
— Слушай…
— Что?
— Здесь почти нет шума.
Эмма прислушалась.
Она услышала ветер, чаек, скрип канатов, плеск волн… И всё. Никаких машин, сирен, и громких голосов. После Нью-Йорка эта тишина казалась почти оглушительной.
— Даже странно. — тихо сказал Элиас.
— Наверное, поэтому художники сюда и приезжают, — задумчиво ответила Эмма. — Вдохновляются тихим местом.
— Или сходят с ума. — Мужской голос с едва заметным русским акцентом прозвучал совсем рядом.
Они одновременно обернулись. Человек сидел у самого края пирса, перед ним стоял большой холст. Он работал быстро. Очень быстро. Не суетливо, уверенно. Широкая плоская кисть двигалась по холсту так легко, будто уже знала, где окажется через секунду. На картине был океан, но совсем не такой, каким они видели его перед собой. Настоящий океан был серым, а этот — глубоким, почти чёрным, с густыми синими тенями и неожиданными вспышками багрово-красного цвета, словно под водой медленно тлели угли.